Святая земля. От Небес к тверди, или наоборот

                И милость Твоя поженет мя вся дни
                живота моего.
                Псалом 22


Ехать я сюда не хотела, потому что боялась. Как говорят –
грехи не пускали. А образовалось всё само собой, несмотря на
полученное перед поездкой сотрясение мозга, прикованную к
постели мать и много других, активно противящихся этому со-
бытию обстоятельств – поток, в который попала ненароком. Да-
же денег до последнего, то есть до самого вылета, не платила.
Выправлять документы пришли ко мне на работу, ещё до прови-
денчески-испытательного падения.
Что поеду, поняла в день отъезда, когда решительно встала,
наплевав на кружащуюся передо мной собственную комнату. А
встав, приказала: «Ну-ка давай, пересилишь всё как милень-
кая» – и так и пошла. Куда пошла? Куда дойду.
И, понадеявшись на сильно сомневающихся родственников,
оставила лежащую мать и открыла дверь. Навстречу разверну-
лась двойная радуга, ярко оттеняющая передний фон сгущающе-
гося перед дождём неба, которое к горизонту всё светлело и
светлело и, казалось, чем-то подсвечивалось – оказывается, ста-
рающимся пробиться ко мне солнцем.
В аэропорту сунула конверт с деньгами кроткому организа-
тору и, получив в ответ набор бумаг, увидела батюшку – малень-
кого, пожилого, без единого седого волоса, с закрепленным неви-
димкой на правую сторону зачёсом из длинной русой пряди. Он
что-то бормотал себе под нос и растерянно рассматривал собст-
венное имущество – ворох плохо уложенных, рассыпающихся
сумок, отдельно от которых стояли две тележки без ручек, а в
стороне тихо лежало откатившееся колесо. Батюшку звали отец
Иов. Неизвестно откуда получив заряд энергии, затараторила:
«Батюшка, благословите. У меня сотрясение мозга». – Включив-
шись в действительность и внимательно посмотрев в мои окру-
жённые кровоподтёками глаза, испытующе спросил: «Пью-
щая?» – «Батюшка, да Вы что. Это я упала, сотрясение мозга у
160
меня». – Оглядев меня, кивнул себе: «Да нет, пьющая. – И поду-
мав, после паузы: – Боишься? Я тоже самолета боюсь, первый раз
лечу. Нигде не был. Епархия послала. Я так отказывался... –
Вздохнув: – Что поделаешь, в желаниях не волен». И неожиданно
быстро, изо всех сил ткнул меня перстами в лоб. Как-то устояла.
Потом был, очевидно, обязательный, творившийся наспех
молебен в часовне аэропорта. В заключение громкая и торжест-
венно-утверждающая фраза: «Я вот тут стихотворение написал,
может, прочту?».
Разглядывая группу и примеряясь к каждой паломнице, поду-
мала: «Хорошо бы пристроиться одной» – и для обдумывания си-
туации нашла сидение подальше. Разместившаяся рядом юная из-
раильская гражданка с роскошной рыжей косой, обращаясь ко мне,
вдруг спросила: «А почему не вылетаем? Сегодня же Шабат. Через
полчаса уже вылетать нельзя. Они ведь всегда соблюдают». – «А
что такое шабат?» – Потеряв интерес и отворачиваясь: «Это когда
Бог отдыхал. Теперь ничего делать нельзя до завтрашнего вечера».
В самолете оказавшийся за моей спиной батюшка активно
зачихал, вздохнул и отметил назидательно в воздух: «Искуше-
ния начинаются. Вот камилавку куда-то подевал». А на вопрос
стюардессы: «Что пить будете?» – с готовностью ответил: «Со-
ку». – «Простой или со льдом?» – «Со льдом, со льдом». – «А
что ещё?» – «Кофе». – Его соседка, тётка в платке, похожая на
матушку, тревожно вмешалась: «Батюшка, Вы же только что на
давление жаловались». – «Ага. Высокое. Но кофе люблю очень.
Всегда пью. Хоть и при давлении».
В аэропорту Земли Обетованной, на одном из этапов много-
численных проверок, стоящая передо мной та самая похожая на
матушку тётка стала просить посодействовать (то есть уговорить
на английском) не ставить ей печать в паспорт, потому что после
Израиля она едет отдыхать в Арабские Эмираты, а со здешней
печатью её не пустят. Я сказала, что это неудобно, и она, жа-
лостно глядя в глаза «паспортистке», всё-таки умудрилась печа-
ти избежать (на что её попутчица, похоже выполнявшая роль
прислужницы, пустила слезу, так как ей Эмираты уже не свети-
ли: поздно спохватилась).
В гостинице при распределении пар анонимно закреплённая
за мной половина вдруг заплакала и громко, обращаясь к гиду,
161
сказала: «А можно мне с Геной? Мы из одного города. Так же
ведь гораздо удобнее». – Уже всё повидавший на своём веку гид
равнодушно ответил: «Решайте со своей соседкой сами». Я бес-
характерно согласилась и осталась одна, но с выраженной сло-
вами и взглядами благодарностью. В душе появилась тихая и на-
ивная надежда на одиночество. Но не тут-то было. Испытующей
судьбой мне была предназначена всегда бегущая впереди и по-
стоянно кому-то кивающая старуха. От неё уже дальновидно
успели отказаться все.
Постучав в дверь, неуверенно спросила у возникшей в две-
рях фигуры, стоявшей наготове со сложёнными на груди ручка-
ми и склонённой набок головой: «У Вас кто-то уже поселил-
ся?» – По морщинистому лицу разлился умиленно-искательный
взгляд. Всплеснув ручками: «Лида, дорогая…» – (Откуда она
знает моё имя?) – «...а я тебя всё жду и жду. Где же ты была? Ой,
как мы заживём. Лучше всех». – «А что Вы так радуетесь? Мо-
жет, я стерва?» – Руки сразу опустились, и взгляд стал насторо-
женным и неожиданно жёстким: «Да ты что, в святом месте – и
такое говоришь!». Ну что ж, будем смиряться.
Сначала нужно позвонить матери. Услышав в коридоре го-
ворящий по телефону мужской голос, понеслась на него: с мо-
бильником обращаться не умею. Пока набирали код Москвы, за
спиной возник сладко-заискивающий голос: «А теперь 333...».
Оглядываюсь – моя соседка Елизавета Маркеловна. Это она
диктует пойманному мной мужику на мой телефон номер своего
сына: «А то Димочка, сыночек мой, будет волноваться. А потом
уж и ты, Лидочка, позвонишь». Какая быстрая, однако, реакция,
и это в 84 года.
Домой я, в отличие от соседки, так и не дозвонились. Успо-
коившаяся Маркеловна начала раскладывать вещи, и тут выясни-
лось, что мыслить она может только вслух: «Ну, Лизанька, доро-
гая моя, что это у тебя тут? Какая кофточка. Очень нарядная.
Сейчас мы её повесим аккуратненько. А вот и луковички. Это от
простуды. Александр Македонский всегда в поход брал. От про-
студы первое средство. Зачем нам лекарства? Три штучки хватит.
Ну что, Лизанька, всё разобрала? А теперь, дорогая моя, ложись и
отдыхай. Ножки вытяни, вот так, сла-а-а-вненько. Может, по-
спишь, голубушка? Или лучше скупнись, заодно и согреешься?
162
Не хочешь – ну ладно, поспи так». Только стала засыпать, и вдруг
требовательный вопрос. Ко мне? «Скупнуться, или не скупнуть-
ся?» – Долгое молчание и наконец решительно: «Скупнись, ла-
сточка. Послушай Маркеловну. Она плохого не посоветует. Да и
ножки согреются». Это кому? Пока думала, в ванную прошлёпали
шаги и оттуда, в тишине, плотоядный хохот: «О-о-ох, балдею я!
Ха, ха, ха!». Может, это у меня уже крыша едет?
Вечером, после ужина и полученной в качестве добавки оче-
редной порции батюшкиных стихов, по плану у нас исповедь, по-
сещение Старого города и ночная служба в Храме Гроба Господня.
Исповедоваться можно только у нашего батюшки, в храме
уже не успеваем. Отдохнувшая Маркеловна, позёвывая: «Ну что,
пойдёшь? Я-то не пойду. Я у своего в Москве исповедовалась. У
меня батюшка хороший, настоящий. А это какой батюшка – ту-
рист-поэт. Его исповедь недействительная. Ну, тебе-то всё равно
(интересно почему), можешь идти».
В коридоре очередь. Передо мной высокая худая барышня с
постоянно отсутствующим взглядом и торчащим животом. Я
думала, что она беременна, а оказалось, что на животе под коф-
той пристёгнута сумка с деньгами и документами. Её взгляд за-
мечает меня и на мне замирает: «Вы идёте? А я не знаю. Я толь-
ко к монахам хожу. А к священникам не могу. Как им исповедо-
ваться? Они же женатые, с жёнами спят. Нечистые. Грех это.
Святости в них нет. Не пойду, наверное. Ноги не идут. А Вы как
думаете? Нет, я лучше пока отойду». – Появляется полная тётка,
свежая, кровь с молоком: «Я тут стояла. У него кто-то есть?
Надо спросить, а то не успеем. – И, заглянув за дверь, уверенно,
уже ко мне: – Сказал, чтобы вдвоём шли».
Заходим. Батюшка читает разрешительную молитву и про-
должает с тёткой начатый где-то прежде разговор: «Ты бы с ним
ласково. Ну и что, что давно живёте. Ему же ласка ой как нужна.
Человек ведь. Вон у меня в деревне баба приходит и говорит: “А
как с ним, с мужем этим, по-человечески? Он же фээсбэшник”.
А я ей: “Какая разница. Ты к нему подойди, по щёчке потрепи,
ласково так скажи: "Сашенька, как твои дела?". Он и растает.
Фээсбэшник тоже человек ведь”. А на Валентину не обижайся.
Она, конечно, ко всем пристаёт и даёт советы и меня всё чего-то
непонятное спрашивает, но ты не знаешь, а таких и в моём храме
163
много. Они времени не знают куда девать, вот в храм и ходят, и
ходят. Как же их называют? Слово особое есть. Забыл. А, вот,
вспомнил: блаженные».
Внизу уже все собрались в храм. Днём под солнцем было
жарко, а теперь стужа с жестоким ветром. Гид немощным вели-
кодушно предоставляет места в своей машине. Я среди немощ-
ных. Но на моё место тут же оказывается претендент: юноша, у
которого в Москве все родственники служат «по церквям» и ко-
торый уже с утра очень устал. Но где устал – непонятно. Меня
он решительно и категорически собирается из машины выки-
нуть. Батюшка не вмешивается: наверное, сочиняет очередную
порцию стихов и думает «о высоком». Гид ждёт разрешения си-
туации, а мои возможные соседи молчат. Но я после сотрясения
оказываюсь на редкость упёртой и из машины ни за что выхо-
дить не соглашаюсь – в результате везу на себе усталого маль-
чика 23 лет. Он сидит на мне основательно, но если ехать недол-
го, то, может, и не раздавит.
Высадившись у Яффских ворот, из укрытия в башне наблю-
даем, как направляемые ветром людские потоки идут в храмы.
Налево, придерживая шляпы, под которыми развеваются пейсы,
прыгающей походкой, как в танце, разбрасывая в стороны руки
и ноги, устремляются хасиды. А мимо нас густой рекой, то
навстречу ветру, то вместе с ним, сосредоточенно плывут в храм
православные. Поток то становится гуще, то реже. «Татьяна, это
ты, что ли, – бросается к ведомой, вернее несомой под руки ста-
рушке наш вездесущий батюшка. – Сколько лет не виделись».
Та улыбается, кивает, и, не останавливаясь, продолжает путь.
Идём следом и мы. По узким, с неожиданными поворотами
рядам-улочкам. Сейчас они пусты. Но это явно построенная по
всем восточным канонам своего рода крепость-базар. Под ноги
иногда бросаются крысы. Можно наткнуться и на брошенный
лоток или стульчик – следы дневной торговли. Вот ещё один
поворот, и перед нами тупик. Вернее, не совсем тупик. Слева
между двумя постройками угадывается какое-то пространство. К
нему нужно спуститься по частым и мелким ступенькам. Появ-
ляется дворик, упирающийся в сложной планировки здание.
Здание непонятное, на храм в нашем привычном понимании ни-
как не похожее. Чувств пока никаких. Входим и начинаем обход
164
этого города-храма. Каждая его часть кажется совершенно само-
стоятельной. Да и как иначе: хозяев множество. Но у нас тут яв-
но есть провожатый (я не о гиде). Хотя гид замечательный:
очень деликатный и образованный российский еврей, прожива-
ющий здесь с русской православной женой (основная разность
их – в полном отсутствии позы у мужа и чувства юмора у жены).
Наш батюшка считает, что он «всё-таки наконец примет креще-
ние, и брак станет по-настоящему христианским». Группа с ним
абсолютно согласна.
Кроме Чьего-то ненавязчивого Присутствия, в этом храме
есть места (у каждого они, наверное, разные), где испытываешь
очень сильные переживания, даже потрясения. Купила связку
свечей у монаха, который, как оказалось, несколько лет назад был
фантастически богат и жил где-то на Востоке, а потом всё ему
надоело, состояние раздал и теперь спокойно торгует свечами.
Опалив связку у входа в Кувуклию, обнаружила, что огонь не
жжёт, а обдаёт ласковой прохладой, хоть и держала под рукой
довольно долго. Сейчас декабрь. Пасха была давно, но это мате-
риальное подтверждение благодати через пламя всегда присут-
ствует.
Нужно возвращаться в гостиницу. Говорят, рядом Стена
Плача. И меня туда тянет, хоть и из простого любопытства, да
потом и записку оставить нужно: знакомым обещала. Внутренне
понимаю, что не стоит туда сейчас идти. Не согласовывается
душа после такой службы. И всё-таки иду.
Опять путь из рядов лабиринтов и тупиков. Наконец выход на
освещённую длинную площадь. Здесь все оживлены и очень актив-
ны. Вдали облепленная снизу чем-то чёрным и движущимся та са-
мая Стена Плача. Около неё столики и стулья, а рядом с нами –
праздничное хождение, в основном хасидов. Женщины семенят ти-
хо, в тёмных пальто и плотно охватывающих голову каракулевых
шапочках, – наша провинциальная мода 20-х гг. Мужчины расха-
живают вальяжно, кто в широкополых шляпах, а кто в пышных ме-
ховых, уже без полей. Плащи чуть ниже колена, поэтому бросаются
в глаза кремового цвета чулки – у тех, кто не надел брюк.
К стене не подступишься. Она густо облеплена плачущими,
вернее постанывающими дамами, которые беспрерывно кому-то
кивают, зажмурив глаза, и при этом цепко держат в руках книгу.
165
И полностью уйдя в скорбное состояние, умудряются очень бди-
тельно не подпускать к стене иноверцев. Какие тут записки – не
пробьёшься, как ни проси. А ведь преимущественно все бывшие
соотечественницы. Мой язык им явно знаком. Можно даже ска-
зать, родной. Ну хватит, надо идти отдыхать.
Назавтра выяснилось, что я где-то основательно простыла.
Может, в номере, где всю ночь дуло в сломанное окно. Идти со
всеми Скорбным Путём при высокой температуре, наверное, не
смогу: не оторвусь от постели. В своём номере, за стенкой, остал-
ся и вчерашний юноша, использовавший меня в машине в каче-
стве сиденья. Всю ночь он с кем-то бурно выяснял отношения
(правда, ответных голосов я не слышала). Сегодня он очень веж-
ливо рассказывает коридорной о своей ответственной и благород-
ной службе в органах: ловит преступников. Та его всё переспра-
шивает, очень зауважала: герой, да ещё при таких младых летах.
Позднее, когда волей судьбы пришлось познакомиться поближе,
выяснилось, что у мальчика в церкви никто не служит, да ещё не-
путевая сестра вышла замуж за католика. «Кто это такие? И чего в
них хорошего?» – «Человек, наверное, хороший, в отличие от
идущего рядом со мной православного и, надо заметить, очень
подлого юноши». Как ни странно, покраснел и улыбнулся.
В Хевроне, где в окружении иноверцев защищает обитаю-
щих там трёх монахов только Мамврийский дуб и вера, мне, со-
всем разболевшейся, показалось, что нахожусь в одном из самых
спокойных и самых христианских мест. Да так и есть – под за-
щитой Троицы. Покой здесь удивительный. На мой бестактный,
непонятно почему заданный священнику вопрос: «А давно Вы
здесь?» – услышала добродушный ответ: «Давно, уже целый
год». А год ведь действительно может быть разный. И как мгно-
вение, и как целая жизнь. У него, похоже, он очень ёмкий, судя
по тому как любовно вспоминала его потом вся наша разнород-
ная группа. Непонятно когда, но каждому он сказал какие-то
значимые для него слова – может, когда говорил всем. Каждый
ведь слышит своё, только слышит редко. Нужно иметь дар ска-
зать и быть услышанным.
Уезжаем. В аэропорту бьёт меня тележкой по ногам пыта-
ющаяся вырваться вперед «Лизанька». Привычка, хотя прекрас-
166
но знает, что вести занудские переговоры на английском, отве-
чая на множество нелепых вопросов, придётся именно мне. Но
что поделаешь – натура.
В самолёте сидящий рядом дяденька, возвращающийся из
гостей, возбуждённо возражает: «Переехать сюда, хоть и к един-
ственной дочери, вы что? Эти евреи такие материалисты, не то,
что мы, русские. У них же никакого творческого начала. Нет, не
смогу. Тоска. Ей нравится – ну и пусть живет. Да, я по нацио-
нальности еврей, а что это меняет? Жить могу только в России».
Говорят, сейчас начало XXI века и здесь живут евреи, это их
государство, ещё они воюют за свою землю с палестинцами.
Или наоборот.
В окно я что-то такое видела – я имею в виду жизнь совре-
менную, и видела в основном, когда города проезжала, – дома,
магазины. Но это ненастоящее, потому как видела из века перво-
го, в котором всё время рядом с нами незримо шел Христос. На
самом деле, по-настоящему только Он здесь и остался. При этом
за весь недельный путь мы так и не поняли, кто из нас ближе к
Нему, а кто дальше. А как поймешь?
Только бы не оставил...