Тысяча и один вечер детства

Хорхе Луис Борхес в книге "Семь вечеров" приводит любопытное замечание барона Хаммера-Пургеншталя, ориенталиста, которого позже с восторгом цитируют Лейн и Бертон, авторы двух самых известных переводов книги "Тысяча и одна ночь".
 
Барон пишет о людях, именовавшихся ночными сказителями, чьей профессией было рассказывать по ночам сказки. Он приводит древний персидский текст, из которого следует, что первым, кто завел обычай собирать людей, чтоб под ночные рассказы коротать бессонницу, был Александр Македонский. Борхес считает, что скорее всего это были сказки. Такая профессия существовала довольно долго -пишет он.
 
Эдвард Вильям Лейн в книге "Обычаи и манеры современных египтян" свидетельствует, что вплоть до 1850 года в Каире сказочники были весьма распространены. Их насчитывалось около пятидесяти, и они часто рассказывали истории из "Тысячи и одной ночи". Не знаю что там сейчас в Каире, но наша дорогая редакция встречала нескольких таких сказителей в Дамаске всего лишь около 20 лет назад в кафейне неподалеку от ворот Баб-Тума. Мы пили мятный чай и курили длинный яблочный кальян, пока сказитель сидя на высоких подушках услаждал наш слух невероятными историями. И это ничуть не казалось мне экзотикой.
 
А всё потому, что моё, во всех отношениях, традиционное воспитание, достаточно легко позволяет представить себе эту атмосферу. Таким первым ночным сказителем для меня была моя, незабвенной памяти бабушка Анастасия Ивановна. Будучи четырех или пятилетним карапузом я ждал этих вечеров, наполняющих волшебством ее историй, которые она начитывала мне из больших пухлых книг, эту и без того прекрасную, бесконечную, бессмысленную беззаботную, сказочную жизнь.
 
Думаю, что прелесть сказок, услышанных мною от старой мамы (так я звал бабушку) была не в морали. Мораль там всегда добавлялась в конце. А главное было в том, что волк ведет разговор с ягненком, вол с ослом, лев с соловьем, девочка с деревом, а лягушка с принцем. Главное было в том, что можно было пролететь по небу на ковре, пойти за клубком и дойти до запретной страны, победить дракона, проскакать на волке в тридевятое царство и спасти Василису Прекрасную, одолеть врага мечом-кладенцом и заветным словом.
 
Уже тогда в детстве я задавался вопросом: почему сначала тысяча ночей, а затем еще одна? Тем же вопросом оказывается задавался и Борхес в своем эссе о "1000 и одной ночи". Такое совпадение называется "синхронистичность", которая по мнению Карла Густава Юнга - редкая сука.
 
Наша дорогая редакция считает, что название книги случилось по нескольким причинам. Одна из них суеверие - которое в подобных случаях имеет определяющее значение. Оно восходит к пифагорейским представлениям о числах. Согласно им четные числа считаются несчастливыми. Вот и стали искать нечетное число и удачно добавили "и одна". Если бы в заглавии стояло девятьсот девяносто девять ночей, мы ощущали бы, что одной ночи не хватает, а так, напротив, чувствуем, что нам дается нечто бесконечное, да еще с одной ночью в придачу.
 
Закончив писать этот абзац я вдруг понял, что практически буквально воспроизвел пассаж Борхеса, который читал в последний раз еще при молодом Путине. Синхронистичность - редкая сука, а подобные судороги нашего рассудка и спазмы ума - удел ленивых извращенцев, которые добиваются для себя лучшего в этом худшем из миров. Наше стремление сохранить сказку пагубно для нервов, зато оно во всех своих проявлениях приближает нас к счастью, пусть специфическому, такому каким мы его сами себе представляем, т.е. волшебному, т.е. тому, которое нас больше всего устаивает...
 
И вот что интересно. Как только я сам научился читать. Как только я самостоятельно стал постигать смысл напечатанного на страницах многочисленных книг, которые окружали меня с рождения надобность в бабушкиных ежевечерних чтениях исчезла. И, странно-печально, но вместе с этим ритуалом, который как мне казалось существовал предвечно и который вдруг перестал быть совсем, из моей жизни ушло волшебство.
 
И теперь, спустя столько лет, я считаю, что именно тогда, когда я прочел первую в своей жизни книжку, перевернул самостоятельно первую свою прочитанную страницу, впервые заплакал, прочтя несколько строчек из Пушкина, навсегда закончился и канул в невозвратную лету тысяча и один вечер моего волшебного детства.
 
Миру мурр.