Андрейкины истории. Мама

МАМА

Андрейка проснулся рано. Не оттого, что нужно было вставать в школу. В школу он в этом году не пошёл. Мама так и не купила тетрадки и новую форму. Проснулся он потому, что в комнате было зябко.
Разбитое окно вчера удалось заткнуть старой пожелтевшей подушкой без наволочки, но ночью она выпала из рамы на грязный дощатый пол с облупившейся коричневой краской и валялась теперь у ржавой батареи, как дохлая кошка. Андрейка видел такую однажды в придорожной канаве у ж/д вокзала. Кошка давно там лежала, вся рыжая от пыли и грязи, а может, она и сама когда-то была рыжая.
Андрейка подошёл к окну и пнул подушку. «Вот тебе», — зачем-то сказал он и выглянул во двор.
Мир изменился. Белый пушистый снег припорошил всё вокруг. И ещё не было ни одного следа на этом волшебном покрывале последнего месяца осени. Осторожно, чтобы не разбудить маленькую сестру, Андрейка надел стоптанные валенки, накинул потёртую с чужого плеча дерматиновую куртку и выбежал во двор. Медленно ступая на мягкие, как вата, снежинки, мальчик представлял себя первооткрывателем неизведанных земель. «Там, где не ступала нога человека…» — вспомнилась ему услышанная по радио фраза. Он восторженно и аккуратно, то и дело оглядываясь на цепочку следов, что преданно тянулись за ним, обошёл большую грязную лужу, которая всегда стояла посреди их двора. Каждый день жильцы дома напротив выплёскивали в неё вонючие жидкости из цинковых проржавевших вёдер. Канализация в доме давно не работала.
Первый морозец едва-едва схватил тонким льдом поверхность лужи, и она искрилась и переливалась в лучах восходящего в сиреневой дымке солнца. Андрейка подошёл к краю и наступил на лёд. Раздался слабый хруст, но тот выдержал. «Не ступала нога человека», — задумчиво произнёс мальчик и сделал шаг. Тонкая корочка ледяного покрова мягко прогнулась под ним и лопнула. Андрейка по щиколотку оказался в мерзкой жиже, издающей зловонный запах мочи и помоев. Брезгливо отряхивая промокшие валенки, он побежал домой.
Сестрёнка уже проснулась и, сидя на видавшем виды, проваленном в двух местах диване, смотрела своими большими синими глазами на вошедшего с улицы Андрейку. Ей было четыре года, но она ещё не говорила. Только иногда тихо плакала, когда хотела кушать.
Андрейка поставил валенки на едва тёплую батарею и подошёл к сестре. Та сразу же жалобно захныкала. «Да знаю, знаю, — сказал он. — Я тоже проголодался».
Они не видели маму уже четыре дня. В прошлый четверг она забежала после работы на несколько минут в квартиру, оставила на кухонном столе кусок молочной колбасы, буханку хлеба и две банки килек в томатном соусе. Накрасила ярко-красной помадой свои тонкие губы у зеркала в прихожей и, кинув через плечо детям: «Я скоро», — упорхнула, негромко хлопнув обшарпанной фанерной дверью.
Андрейка любил маму. Она всегда вкусно пахла и никогда не ругалась. Работала вот только в каком-то странном месте, где, как она говорила,  одни параноики. Андрейка не совсем понимал, кто такие параноики и зачем с ними работать, но доверял маме и считал, что, значит, так нужно.
Иногда мама приводила домой женихов. Женихи Андрейке никогда не нравились. Все они были выше мамы, пахли табаком и водкой и громко смеялись. Больше двух дней обычно не задерживались и никогда не возвращались.
Квартира была однокомнатной, и поэтому, когда появлялись мужчины, мама закрывала Андрейку с сестрой на кухне. Там они стелили на полу у раковины с постоянно капающим краником старое ватное одеяло и тихо сидели, прижавшись друг к другу. Что происходило в комнате, они не знали, но мама часто это называла так: «Пойду искать вам папу», — и со смехом закрывала двустворчатые кухонные двери.
Прождав маму до обеда, Андрейка решил пойти на вокзал и попытать счастье в кармашках камер хранения. Он часто приходил на городской вокзал. Нет, там он никого не встречал и не провожал, просто бывало, что отъезжающие забывали пятнадцатикопеечные монеты в окошках для сдачи автоматических камер хранения, и он их собирал. Ему всегда было стыдно это делать, и всё же, дождавшись, когда пустел зал ожидания, он быстро бежал к аппаратам и проверял все щели, заталкивая в них мальчишеские пальцы с обгрызенными ногтями.
На пятнадцать копеек можно было бы купить в булочной полбулки чёрного хлеба и два пирожка с повидлом.
Пирожки он любил. Они пахли жареной колбасой и были очень сладкие. Он завидовал продавщице в булочной, ведь она могла есть пирожки хоть каждый день. Где-то он слышал, что если кушать всё время одно и то же, то скоро это надоест и уже долго не захочется пробовать. «Может, это про кильку или хлеб, — думал Андрейка, — но точно не про пирожки с повидлом. К такой вкуснятине привыкнуть невозможно». Когда он вырастет, будет съедать по десять пирожков в день. И всегда делиться с мамой и сестрёнкой.
Погрузившись в сырые валенки, Андрейка достал из старого шкафа с перекосившейся скрипучей дверью книжку «Буратино» с картинками и сунул её в руки сестре. «Я скоро», — сказал он ей, накидывая куртку, и захлопнул дверь.
Осеннее солнце грело слабо, но снег уже превратился в липкое месиво. Тут и там ещё белели островки белой ваты, которая выглядела как-то искусственно и нереально на фоне серой, растоптанной человеческими ногами грязи.
Андрейка вышел из подъезда и направился в сторону железнодорожного вокзала. Туда можно было добраться двумя путями. Длинным и коротким. Длинный вёл вдоль центральной городской улице, которая называлась Ленинской, четыре автобусные остановки — и ты на месте. Но денег на автобус у Андрейки не было, а ехать без билета, который стоил аж целых пять копеек, он побаивался.
Однажды кондукторша погналась за ним и порвала воротник куртки, когда он выпрыгивал, как заяц, через открывающиеся двери автобуса. Воротник мама потом пришила, но тогда он понял, что означало выражение: ехать зайцем.
Второй путь до вокзала вёл через большой двор соседнего дома к железнодорожным путям, по которым можно было легко добраться.
Вот только в этом доме жил Чека. Чека был старше Андрейки всего на пять или шесть лет, но казался ему очень взрослым. Чеку боялась вся Отсыпка — так назывался район города, в котором они жили.
Он состоял на учёте в милиции в отделе по делам несовершеннолетних и за это его уважала вся местная шпана. Учителя и взрослые называли его неисправимым и добавляли: «Тюрьма по нему плачет». Андрейка, когда слышал это выражение, часто представлял себе большой чёрный дом, хныкающий, как его сестрёнка, и пускающий потоки слёз из своих ржавых водосточных труб. Но Чеку ему жалко не было.
Андрейка решил проскочить через двор. Осторожно выглянув из-за угла дома и никого не увидев, он что было сил припустил напрямик и с размаху врезался в какого-то мужика, идущего не спеша по ведущей к спасительным путям тропке между покосившимися, сбитыми из почерневшего на солнце горбыля, сараями.
— Совсем ошалел, пацан. Смотри, куда прёшь. Вот сейчас догоню — уши откручу!
Но мальчик уже мчался по шпалам железнодорожных путей, то и дело спотыкаясь,  и не оглядывался.
«Почему нельзя класть шпалы на одинаковом расстоянии? — думал он. — Совершенно неудобно по ним ходить людям. Вот всё хорошо в железной дороге: и сухо, и грязи нет, как на улице, и машины тебя не обрызгивают водой из луж, и прохожие почти не встречаются. Вот только эти неправильные шпалы».
Нет, Андрейка знал, что по ж/д путям ходить очень опасно. Так учили в школе. Учительница как-то говорила на уроке, что если попасть под поезд, то он вас обязательно перережет.
Андрейка сто раз ходил по железной дороге и видел всякие поезда: и гружённые чёрным углём, и с какими-то деревянными щепками, и просто с закрытыми большими вагонами, но никогда не видел никаких ножей, торчащих из-под колёс. «Может, они появляются только тогда, когда ты попадаешь под поезд?» — размышлял он. И на всякий случай, завидев приближающийся состав, сбегал с насыпи как можно дальше, а поезд проносился где-то наверху совсем рядом и обдавал его лицо тёплым воздухом, смешанным с запахом соляры и мазута.
Вокзал встретил мальчика прохладой и сыростью. Это было каменное здание со стенами, покрашенными жёлто-белой известью. Каждую весну его подмолаживали, нанося новый слой на полуоблупившийся старый, отчего местами это нехитрое защитное покрытие тут и там трескалось, отваливалось или висело какими-то чешуйчатыми лохмотьями. Андрейке нравилось, подобрав где-нибудь на обочине ржавый гвоздь, зайти за стену вокзала и, подковырнув висящий на честном слове слой известки, смотреть, как тот с грохотом падает на землю, усыпанную окурками.
Сегодня он сразу пошёл к камерам хранения. Пассажиров в зале ожидания не было. На всех окнах билетных касс стояли опущенные деревянные заслонки и висели таблички «ЗАКРЫТО».
Только окошко администратора вокзала горело желтоватым светом настольной лампы, и из него доносились едва различимые звуки играющего радио. Камеры хранения стройными рядами стояли на своих местах и белели нанесёнными на их серые дверцы номерами. Последняя заканчивалась номером 30.
Андрейка начал обшаривать кармашки открытых и закрытых камер в поисках оставленных пассажирами монеток, постоянно оглядываясь через плечо. Сегодня ему повезло. Из одной он вытянул новенькую блестящую монетку достоинством в пятнадцать копеек, крепко зажал её в ладони и выбежал из зала ожидания на привокзальную площадь.
Монета приятно грела ладошку, а Андрейка, весело подпрыгивая, побежал вдоль центральной улицы домой, уже чувствуя во рту вкус жареных пирожков.
На улице смеркалось. По краям дороги зажигались, нервно подмигивая лампочками, долговязые электрические фонари. Андрейка пошёл быстрее, а в животе после воображаемых пирожков уныло заурчало. «Как там сестрёнка? — подумал он. — Наверное, совсем проголодалась. Ничего, вот уже и булочная, а от неё до дома рукой подать». Он открыл дверь магазина и чуть не потерял сознание от запаха свежего хлеба и кондитерских изделий, нащупал в кармане пятнадцать копеек и уверенно двинулся к наклонным деревянным полкам с хлебом и булочками.
— А ну стоять! Куда?
Противный голос толстой продавщицы в накрахмаленном кокошнике заставил Андрейку остановиться.
— Чё надо? — презрительно выплюнула из окрашенного ярко-оранжевой помадой рта, торговец продуктами питания.
— Можно мне половинку белого хлеба и пирожок?
— А вежливости тебя не учили в школе?
— Пожалуйста, — смущённо прогундосил Андрейка.
— Не слышу.
— Полбуханки белого и пирожок с повидлом, пожалуйста.
Продавщица громко хмыкнула и на одном выдохе произнесла: «Пирожки кончились. Хлеб резать не буду, через пять минут закрываюсь. Дам две четвертинки белого, с утра лежат, и булочку с повидлом вчерашнюю за четыре копейки. А деньги у тебя есть?»
К этому вопросу Андрейка был готов и с гордостью протянул свой новенький пятнацарик.

— Что ты ко мне свои грязные грабли тянешь? Видишь блюдце на прилавке — в него клади.
— Простите, — сказал Андрейка и положил монетку в замусоленное сотнями рук блюдце.
— Украл небось? — тоном прокурора, оглашающего высшую меру наказания осуждённому, спросила продавщица.
Андрейка весь покраснел, как рак, и, тихо заикаясь, соврал: «Нет, мама дала». Маленькие глазки-буравчики женщины беспощадным взглядом на мгновение прикололи мальчика к невидимой доске позора, как беспомощную бабочку.
— Сдачи нет! Касса уже снята. Спичками не дам, детям не положено.
И Андрейкины пятнадцать копеек с помощью пухлых, украшенных жёлтыми кольцами,  пальцев мгновенно перетекли в широкий карман на рабочем халате работника торговли. Она тут же повернулась к нему своим объёмным задом и крикнула куда-то в недра магазина: «Закрываемся!».
Андрейка схватил хлеб с булочкой и выбежал из торгового зала на тёмную, еле
освещённую улицу. Растолкав покупки по карманам, он спрятал руки в широкие рукава куртки и направился в сторону дома.
Опять пошёл снег, тихо падая он покрывал грязь улицы и всё вокруг, как-будто пытаясь очистить от скверны этот серый неуютный мир.
Свежий и пушистый, снег напоминал сахарную вату, которую Андрейка попробовал в прошлом году.
Тогда он учился в первом классе, и учительница после уроков объявила о том, что в Центральный клуб имени В.И. Ленина на гастроли приезжает московский цирк и даст два представления. Горисполком выделил двадцать бесплатных билетов на всю школу для детей из неполных семей.
— У кого нет папы или мамы? Поднимите руки.
Андрейка потянул руку вверх и оглядел класс. Ещё три человека подняли ладошки. Учительница что-то записала на листке бумаги и продолжила:
— Для всех остальных цена билета — 3 рубля. У каждого из вас будет в дневнике напоминание родителям. Деньги сдать до среды.
Андрейка с нетерпением ждал этого дня.
Цирк. Настоящий. Из самой Москвы.
Среди выступающих артистов были канатоходцы и фокусник, дрессированные голуби и жонглёры, но больше всего Андрейке понравился рыжий клоун. Он не стоял на сцене, как все остальные, а спустился в зал и творил там со зрителями всякие глупости. Кого-то бил надувной кувалдой по голове, у кого-то из-за ушей вытаскивал монеты и фантики, раздавал сосательные конфеты «Барбариски» и стеклянные шарики, если сможешь угадать, в какой руке он прячет подарок. Было очень весело.
Андрейке достался маленький стеклянный шарик с небольшой выбоинкой. Позже он поменял его на обёртку с роботами от японской жвачки. После первого действия был антракт, и все побежали в буфет. Денег у Андрейки не было, поэтому он просто пошёл гулять по фойе, рассматривая фотографии каких-то известных артистов, что висели на стенах. Но вскоре почувствовал очень вкусный сладкий запах и увидел чудо-машину, которая накручивала на деревянную палочку сахарную вату. Рядом стояла невысокая девушка в белом фартуке и управляла процессом. На небольшом столике около неё лежали маленькие деревянные счёты и табличка с надписью: «Сахарная вата. Цена — 15 коп.».
«Жаль, что нет пятнацарика», — подумал Андрейка и, развернувшись, направился в зал, глотая слюну.
— Эй ты, хочешь вату? — вдруг услышал он голос позади себя.
Обернувшись, Андрейка увидел девочку из своего класса, кажется, её звали Лена, и ответил:
— Да, очень.
— Держи, я больше не хочу.
И, сунув ему в руку палочку с изрядно обглоданным облаком розовой ваты, убежала. Андрейка не верил своему счастью.
Уже дали второй звонок, а он всё мусолил во рту пустую палочку от сладости и думал: «Жаль, что нельзя принести хоть чуть-чуть домой и дать попробовать маме и сестре». Ведь сахарная вата так быстро тает...
А снег падал и падал, тихо ложась под ноги мальчика, и, казалось, совсем не собирался таять, старательно одевая фонари и перила лестниц в белые пуховые шапки. Андрейке почудилось, что он попал в какую-то волшебную сказку. Но в животе настойчиво заурчало, и, вспомнив, что ничего не ел целый день, он достал из кармана горбушку белого хлеба и с жадностью впился в хрустящую ароматную корочку. Андрейка ел хлеб, подставляя его под падающие хлопья снега, и ему казалось, что от этого тот становится ещё вкуснее.
Как-то незаметно горбушка закончилась, когда он подошёл к подъезду своего дома. Мальчик стряхнул крошки с лица, потянул за металлическую ручку двери, натягивая ржавую скрипучую пружину, и быстро вошёл в дом. Дверь громко хлопнула за его спиной, впуская в затхлое помещение подъезда небольшую порцию свежего воздуха. Он стоял в полной темноте. Пахло мочой и прокисшими окурками. Почти на каждой лестничной клетке висела жестяная консервная банка, в которой заядлые курильщики из соседних квартир тушили бычки, забывая порой опорожнять эту нехитрую приспособу в мусор.
Тут всегда было темно. Новую лампочку, которую раз в месяц вкручивал электрик из ЖЭКа, почему-то всегда только на первом этаже, уже на следующий день либо воровали, либо просто разбивали непонятно зачем.
Однажды, спускаясь во двор, Андрейка видел, как из квартиры вышел мужик в майке и, выкрутив подъездную лампочку, сунул её в левый карман своих отвисших на коленях хлопчатобумажных трико, а из правого достал другую и, быстро вкрутив её, зашёл обратно.
Вечером эта лампочка не зажглась. Она была перегоревшей.
Андрейка, опираясь на липкие перила, поднялся на свой этаж. Нащупав висевший на шее небольшой латунный ключик на красном шнурке от старых кед, он аккуратно вставил его в замок и, повернув два раза, вошёл в прихожую.
В квартире царил полумрак, тусклый ночник горел в маминой комнате, выпуская узкую полоску света через чуть приоткрытую дверь. Андрейка заглянул в неё и увидел, что мама спит на диване, укутавшись в одеяло.
Рядом на табуретке стояла недопитая бутылка какого-то вина, два пустых гранёных стакана и открытая консервная банка с торчащей кривой  алюминиевой вилкой. На полу лежала пустая бутылка и скомканная одежда.
Андрейка осторожно прикрыл дверь комнаты, но та снова открылась с глухим скрипом, впуская в прихожую бледную дорожку света.
Только сейчас Андрейка заметил большие кирзовые сапоги, стоящие у треснувшего зеркала на полу в прихожей.
В доме был мужчина.
«Наверное, мамин жених», — подумал он и, сняв валенки, открыл дверь на кухню. На окне не было занавесок, и одинокий уличный фонарь во дворе дома всегда хорошо освещал помещение. На небольшом столе, покрытом давно отслужившей свой срок цветастой клеёнкой, лежала буханка белого хлеба, четыре кусочка, отрезанных от неё, и длинный кухонный нож из нержавеющей стали. В углу на одеяле лежала сестрёнка в задранной до шеи старой пижамке и порванных на коленках застиранных коричневых колготках. Над ней нависала большая голая спина мужчины, сидящего на корточках.
В свете фонаря было видно, как он проталкивал свои пухлые волосатые пальцы в дырочки на коленках сестры, поглаживая её тоненькие ножки и возбуждённо сопел. Андрейка схватил нож со стола и, приставив его к голой спине, сказал:
— Убери от неё руки, гад!
Спина вздрогнула, и сидевший мужчина повернулся к мальчику волосатой грудью, покрытой какими-то синими татуировками.
Теперь острие ножа смотрело ему прямо в лицо. Он громко сглотнул, как-то мерзко усмехнулся уголком рассечённой верхней губы и, процедив через зубы: “ Щенок’’,  - резко ударил мальчика в солнечное сплетение двумя пальцами правой руки.
От жуткой боли Андрейка выронил нож и, согнувшись пополам, хватая открытым ртом воздух, упал на пол.
Мужчина поднялся на ноги, схватил мальчика за грудки так, что в стороны полетели несколько пуговиц от куртки, и со всей силы швырнул его, как тряпичную куклу, в прихожую. Падая, Андрейка сильно ударился головой о поверхность зеркала, которое рассыпалось по полу звонкими осколками, заполняя пространство кусочками стекла.
Андрейка, корчась от боли в животе, услышал, как тихо заплакала сестрёнка на кухне и скрипнула отворяющаяся дверь комнаты.
Мама, вся растрёпанная, в ночной сорочке и тапочках, вышла в прихожую и спросила, потирая виски руками:
— Что случилось?
— Да вот, твой сучонок пожаловал. Зеркало вон разбил, гадёныш, — ответил полуголый мужик, выглядывая из кухни.
— А ты что там делаешь? — спросила его мама.
— Да воды зашёл хлебнуть, а тут этот сзади с ножом на меня. Совсем распустила пацана.
Мама всё ещё сонная стояла посреди разгромленной прихожей и, казалось, ничего не понимала.
Затем, как будто очнувшись, строго сказала, обращаясь к Андрейке:
— Ты где был? Почему сестра одна дома? Сколько раз тебе говорила, чтобы не оставлял её надолго без присмотра.
Андрейка хотел ответить, но она, не дав ему открыть рта, продолжила, переходя на истеричный крик:
— Всю кровь из меня выпили уже. Права была твоя тётка, когда говорила, что нужно сдать тебя в детдом, всё равно толку не будет, сгниёшь на зонах.
И, немного передохнув, добавила:
— А ну, поднимайся живо и за дверь, глаза бы мои тебя не видели. Постоишь там до утра, подумаешь о своём поведении.
И, открыв входную дверь, вытолкнула еле стоящего на ногах мальчика в темноту, на бетонный пол лестничной клетки.
За закрытой дверью тут же снова поднялся истеричный крик, но Андрейка уже не слышал, о чём ругались взрослые, а медленно стал спускаться по ступенькам во двор дома.
Снег больше не падал. Он вышел из дома и побрёл к старым железным качелям, что стояли посреди двора рядом с изломанным коробом детской песочницы.
Деревянных перекладин на сиденье качелей давно уже не было и он привычно уселся на металлические прутья, стряхнув с них полоски снега,  только сейчас заметив, что был без валенок.
В этот момент подъездная дверь резко распахнулась от сильного удара ногой, и из дома вышел мужик со шрамом на верхней губе.
Он остановился на крыльце, застегнул новенькую синюю телогрейку и выругался:
— Сучка долбанная!
Смачно плюнул и, чиркнув спичкой, прикурил папиросу.
Андрейка сидел не дыша, боясь, что человек его заметит, но тот резко поднял воротник и зашагал в сторону автобусной остановки.
Проходя мимо тускло горящего фонаря, он зачем-то его пнул, ещё раз матернулся и исчез за углом дома, оставив после себя только быстро исчезающий дымок.
Андрейка, медленно раскачиваясь на качелях, смотрел в окно маминой спальни.
Ему не было ни обидно ни холодно. Ему было всё равно.
Что-то оборвалось у него там, глубоко внутри, и он точно знал, уже навсегда.
Мама перестала быть кем-то нужным и важным для него. Ему казалось, что сегодня он сам стал сильным и взрослым.
Но тут фонарь, дважды моргнув, погас, издав напоследок какой-то жалобный надрывный звук лопнувшей лампочкой.
Весь дом давно уже спал, ощетинившись тёмными провалами окон, и только окошко маминой спальни ещё отдавало темноте окружающего мира слабый свет.
Ему стало страшно. Он спрыгнул с качели, погрузившись голыми ногами в леденящий снег, и пошёл к дому, но неожиданно свет в окне исчез. Вместе с этим светом исчезли и дом, и двор, и даже снег. Мальчик остановился в полной темноте и заплакал. Чёрное холодное НИЧТО колючим страхом пульсировало вокруг него, впиваясь острыми, будто собачьими клыками, в голые ноги, лицо и руки.
«Не ступала нога человека», — вдруг отчётливо услышал Андрейка мягкий голос, эхом доносившийся откуда-то сверху.
Он посмотрел на небо и среди мрачных туч увидел маленькую яркую звёздочку, сияющую ярким белым светом.
«Не ступала нога человека», — громко повторил мальчик. Улыбнулся. И смело шагнул в темноту.