Рассказ 2. Жена

Ей снились дети.

Не все сразу — по одному. Они приходили во сне и смотрели на неё. У кого-то были закрыты глаза, у кого-то открыты — чёрные, глубокие, как колодцы. Они не плакали, не просили ничего. Просто стояли и смотрели. А она просыпалась с криком, который застревал в горле, потому что кричать нельзя — разбудишь мужа, разбудишь дочерей, разбудишь соседей, а соседи и так уже знают, что в этом доме по ночам кричат. Тхань давно не спала по-настоящему. Так, дремала урывками, между приступами кашля Тхи, между стонами Лан, между темнотой и рассветом. Тело её превратилось в подушку для иголок — каждый сустав ныл, каждая кость помнила все беременности, все роды, все похороны.

Сорок лет назад она была девушкой.


Она помнила тот день, когда впервые увидела До Дук Дю.

Он пришёл в их деревню с попутным грузовиком, сошел на дороге и пошёл пешком через поля. Она стирала в реке, била бельё камнем, когда подняла голову и увидела его. Худой, загорелый до черноты, в военной форме, которая уже была не формой, а лохмотьями, но он нёс её как форму, прямо, гордо, будто только что с парада.

Он остановился у реки, попросил воды. Она зачерпнула ковшом, подала. Он пил долго, крупными глотками, кадык ходил вверх-вниз. А она смотрела на его руки — узловатые, сильные, с обломанными ногтями. Руки солдата. Руки мужчины.

— Ты чья? — спросил он, отдавая ковш.

— Тхань. Дочка Нгуена, рыбака.

Он кивнул и пошёл дальше. А она смотрела ему вслед и думала: вот за такого пойду. Даже если бедный. Даже если без земли. Даже если война в нём ещё не кончилась.

Через месяц сватались. Через два — поженились.


Первые годы были трудными, но хорошими.

Они жили в доме его родителей, старом, протекающем, с земляным полом. Свекровь ворчала, что Тхань слишком худая, не нарожает, не вытянет хозяйство. Тхань молчала и работала. Вставала затемно, кормила кур, таскала воду, стирала, готовила, убирала. К вечеру руки гудели, спина ныла, но когда муж возвращался с поля, она улыбалась. Он был молчаливый. Война вытряхнула из него все лишние слова. Но он мог сидеть рядом и молчать так, что это молчание было лучше любых разговоров. Иногда он брал её руку в свою, рассматривал, водил пальцем по ладони. Она замирала от этого прикосновения.

— Ты чего? — спрашивала.

— Смотрю, — отвечал. — Живая. Тёплая. Моя.

Она смеялась. Тогда она ещё умела смеяться.

Через год она забеременела.


Первая беременность была счастьем.

Тхань ходила по деревне, и ей казалось, что все видят её живот, все улыбаются ей. Она гладила себя по округлившемуся пузу и разговаривала с тем, кто там был. Шептала: «Расти, маленький. У нас будет хорошая жизнь. Папа у тебя герой, мама работящая, всё будет хорошо». Она готовила приданое. Старую ткань перешивала в пелёнки. Соседка дала детскую рубашечку, ещё от своих. Тхань держала её в руках, прижимала к лицу, вдыхала запах чистой ткани, солнца, надежды.

Роды начались ночью.

Она помнила крик — свой собственный, который не могла остановить. Помнила свекровь, которая металась вокруг, помнила повитуху, старую, сморщенную, с чёрными зубами от бетеля. Помнила боль, такую сильную, что мир сузился до одной точки, до одного желания — пусть это кончится.

А потом повитуха замолчала.

Тхань услышала эту тишину сквозь боль. Услышала, как перестали суетиться женщины. Услышала, как муж за дверью спросил: «Ну что там?»

И тишина в ответ.

Повитуха вышла к нему. Тхань не слышала, что она говорила. Но услышала, как муж закричал. В первый и последний раз в жизни она слышала, как он кричит — не от боли, от чего-то другого, для чего нет названия.

Потом ей принесли его показать.

Маленький, синий, с пуповиной, обмотанной вокруг шеи. Глаза закрыты. Молчит.

— Не закричал, — сказала повитуха. — Не судьба.

Тхань взяла его на руки. Он был ещё тёплый. Совсем тёплый. Такой маленький, что помещался на ладони. Она смотрела на него и не могла поверить, что внутри неё кто-то был, а теперь нет.

— Как назовём? — спросила она у мужа, когда он вошёл.

Он остановился в дверях. Посмотрел на неё, на ребёнка. Подошёл, сел рядом, положил руку ей на плечо.

— Не знаю, — сказал. — Мы не успели придумать.

Она заплакала. Первый раз за эти сутки.


Месяц она не вставала с циновки.

Свекровь приносила еду, ставила рядом, уходила. Муж приходил вечером, садился у изголовья, молчал. Она смотрела в потолок и не видела ничего.

— Ещё будут дети, — сказал он однажды.

Она повернула голову, посмотрела на него долгим взглядом.

— Откуда ты знаешь?

Он не ответил.

Через три месяца она снова забеременела.


Вторые роды она ждала со страхом.

Она не радовалась животу, не гладила его, не разговаривала с ребёнком. Она работала, молчала, ждала. Иногда по ночам просыпалась от того, что прислушивалась — жив ли? Шевелится? И когда чувствовала толчок, выдыхала и снова проваливалась в сон без снов. Муж тоже изменился. Стал ещё молчаливее. Подолгу сидел на холме за домом, смотрел на первую могилу. Тхань смотрела на него из окна и думала: что он там видит? О чём говорит с землёй?

Она не спрашивала. Не принято было спрашивать.

Роды начались снова ночью.

Та же повитуха, те же женщины, та же боль. А потом — тот же крик мужа за дверью.Тхань закрыла глаза и подумала: я так и буду рожать мёртвых детей, пока сама не умру.

Второго ей даже не показали.

— Не надо тебе, — сказала повитуха. — Лучше не видеть.

Тхань не спорила. Она лежала и смотрела в потолок, а слёзы текли сами, без спроса, без разрешения.


После третьего она пошла к колдуну.

Это была тайна. Муж не знал. Свекровь бы убила, если б узнала — не положено христианке (они приняли веру от французских миссионеров) ходить к язычникам. Но Тхань больше не могла. Она должна была понять: за что? Колдун жил в горах, в маленькой хижине, увешанной пучками трав и сушёными ящерицами. Он посмотрел на неё долгим взглядом, попросил руки — посмотрел линии, покачал головой.

— Проклятие, — сказал он. — На тебе проклятие. Старая кровь, старые грехи. Твоя бабка сделала что-то, теперь ты отвечаешь.

Тхань заплакала. Она не знала свою бабку,  та умерла до её рождения. Но если так, если правда, значит, она виновата? Значит, это она убивает своих детей?

— Сними, — прошептала она. — Прошу тебя. Сними.

Колдун кивнул. За три миллиона донгов он проведёт обряд. Надо принести чёрную курицу, бутылку рисовой водки, красную ткань. И три миллиона. У них не было трёх миллионов. Но Тхань заняла у соседей, соврав, что на лекарства.

Обряд длился всю ночь. Колдун жёг травы, бил в бубен, кричал непонятные слова, брызгал водой, резал курицу и кровью мазал ей лоб. Тхань стояла на коленях, пока ноги не онемели, и молилась всем богам, которых знала — и Христу, и Будде, и местным духам, и тому колдуну, и самой себе.

— Всё, — сказал он под утро. — Чистая. Можешь рожать.

Она вернулась домой, легла рядом с мужем, прижалась к его спине и заплакала без звука. Теперь всё будет хорошо.

Через полгода она родила четвёртого.

Мальчик прожил два дня.


После четвёртого муж отвёз её в пагоду.

Они ехали два дня на попутках, потом шли пешком. Пагода стояла на горе, в облаках, такая красивая, что Тхань показалось, что здесь точно помогут. Монах был старый, с жёлтой лысой головой и бесконечно спокойными глазами. Он выслушал их молча, кивая, потом долго смотрел на Тхань.

— Карма, — сказал он. — Тяжёлая карма. Может, из прошлой жизни. Может, из этой. Надо молиться. Надо делать добрые дела. Надо ждать.

— Сколько ждать? — спросила Тхань.

Монах улыбнулся. Так улыбаются только те, у кого нет детей.

— Сколько понадобится.

Они оставили пожертвование — все деньги, что были и поехали домой. Всю дорогу Тхань молчала. А ночью, когда муж уснул, она лежала и думала: если это карма, то за что? Она никогда никого не убивала. Ничего не крала. Мать не обижала. За что?

Ответа не было.


Пятого она родила мёртвым. Шестой умер через час. Седьмой через три дня. Восьмой в животе, на шестом месяце, просто перестал шевелиться, и она ходила с мёртвым грузом внутри, пока не начались роды.

К девятому она перестала считать. Перестала надеяться. Перестала молиться.

Она просто ложилась, когда приходило время, раздвигала ноги, терпела боль, а потом смотрела, как муж заворачивает маленький свёрток и уносит на холм. Она уже не плакала. Слёзы кончились.

— Может, не надо больше? — спросила она однажды. — Может, хватит?

Муж посмотрел на неё долгим взглядом. Она не знала, что он видит. Старую женщину в тридцать лет? Пустую утробу? Жену, которая не может дать ему детей?

— Ещё попробуем, — сказал он.

И она кивнула. Потому что что ещё она могла сделать?


Когда родилась Тхи, Тхань не поверила.

Она лежала и ждала тишины. Ждала крика мужа за дверью. Ждала, что повитуха разведёт руками.

Но ребёнок закричал.

Громко, звонко, на всю деревню.

Тхань замерла. Потом повернула голову. Повитуха улыбалась — первый раз за много лет.

— Девочка, — сказала она. — Здоровая. Слышишь, как орёт?

Тхань заплакала. Впервые за долгие годы — не от горя, от счастья.

Когда мужа пустили в комнату, он стоял в дверях и смотрел на них — на неё, на ребёнка. И Тхань увидела, как у него дрожат губы.

— Девочка, — сказала она. — Наша. Живая.

Он подошёл, сел рядом, взял ребёнка на руки. Держал, как величайшую драгоценность, боясь пошевелиться.

— Тхи, — сказал он. — Назовём Тхи.

— Красивое имя, — кивнула Тхань.

В тот вечер они впервые за много лет улыбались.


Тхи росла.

Она была худенькой, но крепкой. Рано начала ходить, рано заговорила. Тхань не могла нарадоваться, носила её по деревне, показывала всем, ловила завистливые взгляды соседок, у которых дети рождались здоровыми и даже не понимали, какое это счастье.

Через два года родилась Лан. Тоже здоровая. Тоже крикливая. Тоже живая.

Тхань думала: всё. Кончилось. Проклятие снято. Можно жить.

Она даже в пагоду съездила чтобы поблагодарить. Поставила свечи, пожертвовала сколько могла, кланялась Будде и шептала: спасибо, спасибо, спасибо.

А потом снова забеременела.

И десятый родился больным.


Она не могла понять.

Почему? Почему снова? Ведь были же здоровые! Тхи и Лан бегают во дворе, смеются, играют. Значит, может быть нормально. Значит, не всё проклято. Тогда почему этот?

Десятый прожил месяц. Одиннадцатый — три. Двенадцатый — три года.

Три года Тхань любила эту девочку так, как не любила никого. Потому что знала — она уйдёт. Все уходят. Но пока она здесь, надо успеть налюбоваться. Она купала её в реке, носила на руках, кормила с ложечки, пела песни, которые сама помнила с детства. Девочка не говорила, но улыбалась. И этой улыбки Тхань хватало на день, на ночь, на жизнь.

Когда она умерла, Тхань не плакала.

Она сидела рядом с мужем на холме и смотрела на свежую могилу. Двенадцатую.

— Сколько ещё? — спросила она.

Муж не ответил.


Они узнали правду случайно.

Через год после смерти двенадцатой к ним в деревню приехали какие-то люди. Сказали, из города, из газеты. Ходили по домам, расспрашивали ветеранов, записывали в блокноты. Тхань не пошла к ним. Но муж пошёл. Вернулся поздно, сел на крыльце, долго молчал.

— Что они сказали? — спросила она.

Он поднял на неё глаза. В них было что-то новое. Не горе — другое. Пустота, но другая.

— Это не проклятие, — сказал он. — Это война.

— Что?

— Тот туман. В джунглях. Американцы распыляли химию. Она в нас осталась. В крови. В костях. Детям передаётся.

Тхань села рядом. Долго переваривала.

— То есть... — начала она. — То есть все эти годы... Все наши дети...

— Да.

— А Тхи? А Лан? Они же здоровые?

— Повезло, — сказал он. — Или не повезло. Ещё не знаем.

Тхань смотрела на холм. Двенадцать могил. Двенадцать детей, которых она носила, рожала, хоронила. И всё это время внутри неё была не карма, не проклятие, не грехи бабки.

Химия.

Диоксин.

Слово, которого она раньше не слышала.

— И ничего нельзя сделать? — спросила она.

Муж покачал головой.

— Нельзя.


Сейчас она сидела у окна и смотрела на холм.

Тело болело. Суставы крутило так, что по ночам она не спала. Врачи (те, что приезжали из города) говорили, что это тоже оттуда. От той химии. Что диоксин накапливается в жировой ткани, разрушает организм медленно, но верно. Что у неё, может быть, года два. Три, если повезёт.

Два года. Три.

Тхи кашляла кровью. Лан еле ходила. Муж каждое утро поднимался на холм — проверять могилы, поправлять циновки над пустыми ямами. Тхань смотрела на его спину, удаляющуюся по тропинке, и думала о том мальчике, которого встретила у реки сорок лет назад. Красивый, худой, в рваной форме. Он пил воду из ковша, и кадык ходил ходуном. А она смотрела и думала: вот за такого пойду.

Она пошла.

И не жалела.

— Тхань! — донеслось из комнаты дочерей. Голос Лан, слабый, хриплый. — Мама! Тхи опять кашляет!

Тхань с трудом поднялась, держась за стену. Ноги не слушались, колени трещали. Она пошла к дочерям — медленно, держась за косяки, за стулья, за воздух. В комнате пахло болезнью. Тхи сидела на циновке, согнувшись, и кашляла, долго, надрывно, с бульканьем. На губах выступила кровь.

Лан смотрела на сестру и плакала. Без звука, только слёзы текли по впалым щекам.

Тхань села рядом с Тхи, обняла её за плечи, прижала к себе.

— Тихо, тихо, — шептала она. — Я здесь. Я с тобой.

Тхи кашляла и вздрагивала. А Тхань гладила её по спине и смотрела в окно. Там, на холме, ходил муж. Маленькая фигурка среди двенадцати маленьких холмиков.

Скоро их станет тринадцать.

Потом четырнадцать.

Потом, может быть, она сама ляжет там, рядом с ними. Хорошо бы. Чтобы не одной на том холме. Чтобы дети рядом. Чтобы муж приходил и садился рядом со всеми сразу. Она закрыла глаза и увидела тот туман. Белый, сладковатый, оседающий на листья. Она не была на войне. Но война пришла к ней. Вошла в её дом, в её тело, в её детей. И не уходила.

А за окном вставало солнце.

Холм зеленел.

Муж всё ходил среди могил.


Справка.

1. Диоксин накапливается в жировой ткани человека и остаётся в организме на всю жизнь, медленно разрушая внутренние органы.
2. Последствия воздействия «Агента Оранж» могут проявляться не сразу, а спустя десятилетия — в виде рака, болезней крови, поражений суставов и нервной системы.
3. Даже если у ветерана рождаются здоровые дети, это не гарантирует, что следующие беременности не приведут к патологиям — действие диоксина непредсказуемо.
4. Жёны ветеранов также страдают от последствий «Агента Оранж» — диоксин передаётся через семя мужчины, накапливается в организме женщины и поражает её здоровье, даже если она никогда не была на войне.
5. Многие вьетнамские женщины, как Тхань, десятилетиями не знали истинной причины смертей своих детей и искали объяснение в карме, проклятиях, грехах предков.
6. К моменту, когда информация об «Агенте Оранж» стала доступной простым вьетнамцам (конец 1980-х — 1990-е годы), тысячи семей уже потеряли детей и продолжали терять внуков.
7. Диоксин поражает опорно-двигательный аппарат, вызывая хронические боли в суставах, разрушение костной ткани и раннюю инвалидность у людей, никогда не участвовавших в боевых действиях.
8. По данным исследований, жёны ветеранов, подвергшихся воздействию «Агента Оранж», имеют значительно более высокий риск онкологических заболеваний и преждевременной смерти.