Сдвиг

Иван открыл глаза и сел на кровати. За окном привычно светило солнце, шторы чуть подрагивали от сквозняка, а на тумбочке тикали часы — всё как обычно. Но что;то было не так.

Он встал и подошёл к окну. Двор внизу выглядел знакомым: детская площадка, три скамейки, куст сирени у подъезда. Но линии дорожек между газонами сложились в узор, которого раньше не было — слишком ровный, слишком геометричный, будто нарисованный по линейке. Иван поморгал, ожидая, что картинка «сбросится», но узор остался.

Он прошёл на кухню. Чайник стоял на плите, рядом — чашка с остатками вчерашней заварки. Иван налил воды, поставил чайник, щёлкнул кнопкой. Синего пламени не появилось. Он щёлкнул ещё раз, потом ещё — без толку. Плита была холодной.

В коридоре висело зеркало. Иван остановился перед ним. Отражение послушно повторило движение — но с задержкой в пару секунд. Он поднял руку — отражение подняло руку. С опозданием. Он нахмурился — отражение нахмурилось, но улыбка скользнула по его лицу на миг раньше, чем Иван успел подумать о ней.

За спиной что;то тихо скрипнуло. Он обернулся. Дверь в ванную была приоткрыта — хотя он точно помнил, что закрывал её на ночь. Иван сделал шаг к двери, потом второй. Расстояние до неё не сокращалось. Он шёл, но оставался на том же месте, будто шагал по беговой дорожке.

Окна больше не показывали двор. За стеклом колыхалось что;то серое и туманное, без форм и очертаний. Часы на стене перестали тикать.

Иван замер посреди комнаты. Место не отпускало его. Оно стало его миром — без объяснений, без исключений, без выхода.
Иван отступил от двери в ванную, не отрывая от неё взгляда. Что-то внутри подсказывало: не поворачиваться спиной. Он медленно развернулся к кухне — и замер.

На столе, там, где минуту назад ничего не было, лежал ключ. Старый, латунный, с затейливым узором бородки. Иван точно знал: такого ключа у него не было никогда. Он подошёл ближе, протянул руку — и в тот же миг услышал за спиной тихий вздох.

Резко обернувшись, он никого не увидел. Только шторы, по-прежнему подрагивающие от сквозняка. Но ощущение взгляда, тяжёлого и пристального, не исчезало — будто кто-то стоял прямо за плечом, следил, ждал.

Он вернулся к столу. Ключ исчез.

«Это сон, — подумал Иван. — Просто сон». Он ущипнул себя за руку — больно. Слишком больно для сна.

В углу комнаты, у книжного шкафа, появилась трещина. Тонкая, чёрная, она шла от пола до потолка, будто разрез на ткани. Иван подошёл ближе. Трещина не была дефектом стены — она пульсировала, едва заметно, в такт ударам сердца. Он протянул палец, коснулся края — поверхность оказалась гладкой и тёплой.

Из кухни донёсся звон. Чашка, оставленная на столе, теперь стояла перевёрнутой. На столе — ни капли. Хотя Иван точно помнил, что чашка была почти полна. Иван сделал несколько шагов к ней — и заметил, что тени в комнате лежат неправильно. Тени от стульев тянулись не к окну, а к центру комнаты, сходясь в одной точке — прямо под люстрой.

Он поднял глаза. Люстра слегка покачивалась, хотя сквозняка не было. И в её гранях, вместо отблесков света, мелькали какие-то силуэты — быстрые, размытые, будто кто-то бегал за стеклом.

За спиной скрипнула половица. Иван резко обернулся. В дверном проёме на мгновение мелькнуло отражение в зеркале — но не его собственное. Чьё-то другое лицо, искажённое гримасой, с широко раскрытыми глазами. Оно появилось и тут же исчезло, оставив после себя лишь эхо чужого дыхания.

Тишина стала густой, вязкой. Часы на стене по-прежнему не тикали. Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок. Кто-то или что-то было здесь, рядом. Наблюдало. Играло. И, кажется, оно начинало терять терпение.

Он сжал кулаки, пытаясь унять дрожь. Нужно было что;то сделать — но что? Любое движение могло спровоцировать… что? Он не знал. Только понимал: теперь каждое его действие — часть какой;то чужой игры. И правила этой игры ему не принадлежат.
Трещина в стене пульсировала всё заметнее — теперь она будто дышала, расширяясь и сужаясь в каком;то неведомом ритме. Иван отвёл взгляд, пытаясь сосредоточиться на чём;то привычном. На полке у окна стоял старый фотоальбом — он помнил его с детства. Почему;то раньше он не бросался в глаза.

Иван подошёл и открыл альбом. Страницы были пусты. Все фотографии исчезли, остались лишь следы от клейких уголков. Но на последней странице лежал конверт — плотный, кремовый, с его именем, выведенным чёрными чернилами.

Любопытство подталкивало: «Ты имеешь право знать. Это касается тебя». Внутренний голос шептал: «Не трогай. Не вскрывай». Но он уже сломал печать.

Внутри оказались несколько листков с рукописным текстом — и письмо начиналось словами: «Если ты это читаешь, значит, ты сделал выбор. Теперь обратного пути нет».

Иван вчитывался в строки, и сердце билось всё чаще. Почерк был неровным, будто писавший едва сдерживал дрожь в руках. Текст начинался так:

«Я не могу больше жить с этой тайной. Восемь лет назад я убил твоего отца. Опосредованно. Но правда в том, что это я убил его. Не случай, не судьба — я».
А затем шло самое главное — то, что касалось Ивана напрямую:

«Есть способ восстановить справедливость. В сейфе банка „Северный ветер“, ячейка номер семь. Там лежит моё признание, заверенное нотариусом. Ключ от ячейки спрятан там, где ты впервые узнал о смерти отца — в старой шкатулке на чердаке дома твоей бабушки. Если ты откроешь ячейку и передашь материалы в прокуратуру, моя жизнь рухнет.

Но помни: если ты это сделаешь, ты разрушишь жизнь не только мне. Моя дочь Лиза — твоя коллега и, кажется, твой друг — останется без отца. У неё слабое сердце, она не перенесёт скандала и суда. Ты должен выбрать: правда или милосердие. Твой отец приходит ко мне по ночам и с каждым разом это становится всё невыносимее. Но у меня не хватает смелости признаться самому. Прости, мой мальчик, но я решил взвалить эту ношу на тебя. Выбор за тобой.».

Иван замер. Перед глазами всплыло лицо Лизы — её улыбка, когда она в прошлый понедельник угостила его кофе, её рассказ о том, как отец гордится её повышением. Он знал её пять лет. Она была его единственным другом, кому он доверял и его тайной и безнадёжной любовью.

Гордость, ядовитая и ослепляющая, шептала: «Ты обязан это сделать. Это твой долг перед отцом. Ты наконец восстановишь справедливость. Ты докажешь, что не забыл, что не простил».

Он схватил телефон. Пальцы, несмотря на дрожь, быстро набрали номер прокурора, который он дал «на всякий случай» после их случайного разговора о старых делах.

Гудки показались вечностью.

— Алло, — раздался голос на том конце. — Ты уверен? Последний шанс остановиться.

— Да, — отрезал Иван. — Я всё решил. Я скажу им. Скажу правду… ту, что узнал.

В тот же миг трещина на стене рванулась в стороны, словно разорванная ткань. Из неё хлынул холодный воздух, пахнущий пылью и чем;то древним. Тени на полу всколыхнулись и потянулись к нему, как живые.

Телефон выпал из рук. Экран треснул. В динамике раздалось тихое, почти ласковое:

— Добро пожаловать в последствия, Иван. Ты сам выбрал эту дорогу.

Комната изменилась. Книжный шкаф сдвинулся, перегородив дверь. Окна затянуло матовой плёнкой, сквозь которую больше не пробивался свет. Люстра погасла, но её грани теперь светились изнутри — тускло, багрово, будто в них тлели угли.

Он сделал шаг назад — и услышал за спиной знакомый скрип половицы. Обернулся. В зеркале отражался не он. Тот, кто смотрел на него из стекла, улыбался. И эта улыбка была до боли знакомой — как будто он видел её в себе, когда;то давно. До того, как всё началось.

Иван сжал кулаки. Гордость, которая толкнула его на этот шаг, теперь казалась глупой и мелкой. Он предал не другого — он предал себя. И плата за этот выбор уже стучалась в дверь его новой реальности.
Комната содрогнулась. Трещина на стене распахнулась шире, из неё вырвался порыв ледяного ветра. Зеркало треснуло, и в осколках Иван увидел не своё отражение, а лицо того человека — отца Лизы, — искажённое ужасом. А за спиной раздался тихий, прерывистый вздох — как будто кто;то рядом начал плакать.

Он обернулся. В дверном проёме стояла Лиза. Её лицо было бледным, глаза — красными от слёз.

— Ты правда это сделаешь? — прошептала она. — Даже зная, что будет со мной?

Иван застыл с телефоном у уха, глядя на Лизу в дверном проёме. Её бледное лицо, дрожащие губы — всё это вдруг показалось ему… слишком чётким. Слишком выстроенным.

В голове зазвучал голос — не Лизы, не его собственный, а какой;то отстранённый, ровный, будто дикторский:

«День седьмой марафона „Кривые Зеркала“. Жанр: психологическая трагедия с элементами метапрозы. Ключевой поворот: осознание героем своей фиктивности».
— Что это? — прошептал Иван.

Лиза молчала, глядя в одну точку. Неожиданно её тело искривилось острыми зигзагами, как изображение в старых телевизорах при плохом сигнале, потом выровнялось, и Лиза виновато улыбнулась.

Радио на полке, которое он не включал с прошлого года, вдруг зашипело и выдало:

«Внимание, участник. Вы достигли точки метаосознавания. Текущий нарратив допускает диалог с автором. Повторяю: диалог с автором разрешён».

Иван медленно повернулся к окну. Трещина на стене больше не выглядела угрожающе — теперь она напоминала шов между страницами. Он подошёл ближе и провёл пальцем по неровной линии. Под кожей стены что;то шелестело — будто перелистывались листы.

- Что? Какой автор?
- Который тебя пишет. В данный момент времени. - раздался новый голос, звучащий со всех сторон сразу.

— Бред какой-то… — он сглотнул. — Я не настоящий? Всё это — просто рассказ? Я в дурном сне?

— Зависит от того, как смотреть.

В кресле у окна, которого минуту назад там не было, сидел мужчина в сером свитере. В руках он держал блокнот с загнутыми уголками страниц.

— Вы… автор? — Иван сжал кулаки.

— Скажем так, координатор марафона, — мужчина улыбнулся без тени злобы. — И да, ты персонаж. Но это не значит, что твои чувства — подделка.

— Тогда почему вы заставляете меня делать всё это? Предавать, выбирать между правдой и другом…

— А кто сказал, что я заставляю? — автор приподнял бровь. — Ты сделал выбор, но потом передумал, открыв новый путь развития. Но решение ты принимаешь сам. Даже сейчас.

— Иван, пожалуйста… Не надо. - тихо прошептала Лиза и протянула к нему руку.

Он посмотрел на неё — и вдруг увидел то, чего не замечал раньше: лёгкие штрихи вокруг её силуэта, будто набросок карандашом, странную текстуру изображения, как картинка на старой газете, только цветная.

Лиза исчезла на сотую долю секунды и вот она снова протягивает к нему руку. Звука не было. Только губы шевелятся. "Иван, пожалуйста..."

— Но если я всего лишь текст, — резко обернулся он к автору, — то почему мне так больно?

— Потому что боль — часть истории, — мягко ответил тот. — И потому что ты реально существуешь — в том смысле, в каком реальны все вымышленные герои для тех, кто в них верит.

Радио снова ожило:

«Рекомендация: разрешить герою сохранить частичное осознание. Последствия: нелинейное развитие сюжета. Риск: разрушение четвёртой стены. Шанс: подлинное преображение персонажа».
Автор захлопнул блокнот.

— Выбор за тобой, Иван. Или или. Впрочем, ты можешь ничего не делать и остаться здесь навсегда. А я... Я всегда могу начать новый рассказ.

Иван замер, сжимая в руках листы с исповедью. Слова жгли пальцы, будто бумага была раскалена. Он перечитал последнюю фразу: «Ты должен выбрать: правда или милосердие».

В голове закружились мысли, сталкиваясь, как льдины в бурном потоке.

«Предать память об отце? — эхом отдавалось в сознании. — Всё это время я верил, что его смерть — несчастный случай. Но это ложь. Ложь, которую кто;то купил и оплатил. Отец не просто погиб — его убили. И убийца жил все эти годы, спокойно ел, спал, радовался жизни… А мама так и не узнала правды. Разве я имею право молчать? Разве не мой долг — восстановить справедливость?»

Он представил отца: его улыбку, крепкие руки, запах машинного масла от рабочей куртки. Вспомнил, как отец учил его кататься на велосипеде, как держал за плечо и говорил: «Ваня, всегда будь честным. Даже когда это трудно».

«Но Лиза… — мысль ударила, как ледяной клинок. — Она ни в чём не виновата. Она живой человек. Её жизнь сейчас, её будущее — оно здесь, рядом. Она доверяет мне. Мы вместе пили кофе, обсуждали проекты, она показывала фото своего кота и смеялась, когда он опрокидывал вазу. Она не должна расплачиваться за грехи отца».

Иван посмотрел на дверной портал, в котором изображение Лизы постепенно заливалось белым шумом.

Она как;то рассказывала, что отец для неё — единственный близкий человек, опора. Что после смерти матери у неё не осталось больше никого. «Если я открою правду, — подумал Иван, — её мир рухнет. А если у неё и правда слабое сердце… Я не могу так рисковать. Не могу стать причиной её боли».

Внутренний конфликт раздирал его на части.

С одной стороны — прошлое. Долг перед отцом, жажда справедливости, желание назвать убийцу по имени. Память, которая требовала возмездия.

С другой — будущее. Живой человек, дружба, сострадание. Возможность сохранить чью;то жизнь, не разрушать её одним решением.

«Что важнее? — спрашивал он себя. — Правда, которая уже ничего не вернёт, или милосердие, которое может спасти? Должен ли я мстить за прошлое ценой будущего? Или прощение — это не слабость, а сила? Но прощение ли это будет? Или просто трусость — закрыть глаза и сделать вид, что ничего не узнал?»

Он подошёл к окну. За стеклом стояли нарисованные деревья, небо, испачканное пятнами облаков.
Ненастоящий мир. и сам он в этом мире ненастоящий. Единственное, что здесь было настоящим — это его выбор.

«Если я выберу правду, — размышлял Иван, — я выполню долг перед отцом. Но стану ли я лучше убийцы? Или я просто повторю его путь — путь мести, который разрушает всё вокруг?

А если я сохраню тайну… Значит ли это, что я предаю память? Что я прощаю убийцу? Но, может, прощение — это не забвение. Может, это шанс построить что;то новое — не на пепелище, а на понимании, что жизнь важнее мести?»

Телефон лежал на столе. Номер прокурора был набран, но не отправлен. Ключ от банковской ячейки ждал в шкатулке на чердаке.

Иван закрыл глаза. В тишине он услышал собственный голос, тихий и твёрдый:

— Я не стану выбирать между прошлым и будущим. Я найду третий путь. Путь, где правда не уничтожает жизнь. Где память не требует крови.

Иван перевёл взгляд с Лизы на трещину в стене, затем — на телефон. В груди что;то дрогнуло — не обида, не боль, а что;то новое.

— Я не буду предавать, — сказал он твёрдо. — Ни её. Ни себя. Даже если это не по правилам вашего марафона.

Трещина на стене замерла. Радио замолкло. Автор кивнул — в его глазах мелькнуло что;то похожее на уважение.

— Интересный поворот, — пробормотал он и сделал пометку в блокноте.
Иван сидел на подоконнике и смотрел на нарисованный мир. Люстра мерцала странными огнями, а стены, казалось, дышали — то расширялись, то сжимались, будто живые. Он глубоко вздохнул и произнёс вслух, словно ставя точку:

— Я не стану ничего делать. Пусть всё остаётся как есть. Я не могу стать убийцей Лизы.

Внезапно в воздухе повисло напряжение. С потолка раздался голос — ровный, холодный, полный разочарования:

— И это всё? Ты решил просто… сдаться? Скучно. Предсказуемо. Ты трус, Иван. Предал сразу всех: отца — забыв о справедливости, Лизу — оставив её с убийцей, себя — отказавшись от борьбы.

Иван вздрогнул и огляделся. Никого не было. Автор решил на этот раз остаться просто голосом.

— А что ты предлагаешь? - закричал он в потолок. -  Разорвать Лизу пополам? Открыть ей правду и смотреть, как она умирает? Это и есть твоя «борьба»? Ты просто сам не смог придумать нормальный выход и свалил всё на меня, как и тот убийца!

— О, теперь я виноват? - автор язвительно засмеялся. - Ты сам сделал выбор. Слабый, жалкий выбор. Ты думал, что спасаешь кого;то, но на самом деле просто спрятался.

В этот момент трещина, громко чавкнув, выпустила паучьи ножки, которые быстро росли и расширялись. Стена рушилась. Из трещины поползли тени — длинные, извивающиеся, похожие на щупальца. Они тянулись к нему, шелестели, шептали:

«Трус… Предатель… Слабак…»

Иван отшатнулся. Его охватил смертельный ужас — не от теней, а от осознания, что в словах автора есть доля правды. Он действительно убегал. От боли, от ответственности, от самого себя.

- Стойте! - закричал Иван, ни на что не надеясь, но тени остановились.

Иван сбросил номер прокурора и набрал другой. Он хорошо его помнил. Они часто созванивались после смерти отца. Владелец номера был другом покойного и очень помог им с матерью. В том числе и материально.

— Алло. Это вы?

— Да, Иван. Я ждал твоего звонка.

— Вы убили моего отца. И теперь вы скажете мне — за что?

Тяжелое дыхание в трубке прервалось щелчком зажигалки и тихим звуком глубокой затяжки.

— Твой отец был гением. Он создал механизм, который мог перевернуть отрасль. Компактные турбины с КПД на 30% выше существующих аналогов. Он показал мне чертежи… и я понял: это шанс всей моей жизни.

— То есть вы украли его работу. А потом… потом устранили свидетеля?

— Не всё так просто. Он не хотел делиться. Отказался от партнёрства, от любых условий. Говорил: «Это моё, я сам доведу до рынка». Но у него не было ни связей, ни денег на патенты. А я мог дать проекту жизнь!

— Жизнь?! Вы дали проекту вашу фамилию, а его — убили!

— Я не планировал его смерти! Всё вышло случайно. Я пытался ему объяснить, что сам он ничего не сможет. В лучшем случае его изобретение останется пылиться на полке. В худшем - его просто украдут. Мы повздорили. Он споткнулся на лестнице — ты же знаешь, у него было больное сердце. Я просто… не вызвал скорую сразу. Подумал, что так будет лучше.

Иван чуть не задохнулся от ярости.
— Лучше?! Для кого лучше?!

— Для всех, может быть. Он бы всё равно не смог реализовать проект. А так изобретение живёт. Оно спасает жизни — эти турбины используют в больницах, в спасательных службах…

— Достаточно лжи. Я требую публичного признания. Вы объявите, что механизм — работа моего отца. Передадите мне все права на патент. И компенсацию — не мне, а в фонд его имени.

— Ты не понимаешь, что просишь. Моя репутация, карьера, контракты — всё рухнет. Десятки людей потеряют работу из;за твоего упрямства.

— А я потерял отца. И если вы откажетесь — я выложу всё. Доказательства, записи, показания свидетелей. Мир узнает, кто стоит за этим изобретением. И какой ценой.

— Ты похож на него. Такой же упрямый… и такой же наивный. Думаешь, правда что;то изменит?

— Изменит для меня. И для его памяти.

— Хорошо. Я сделаю заявление. Но с условием: ты не тронешь мою дочь. Лизу. Она ни в чём не виновата.

— Я и не собирался. Она… она дорога мне.

— Значит, мы договорились. Завтра в полдень — пресс;конференция. Я признаю авторство твоего отца. А ты… береги её. Она всё, что у меня осталось.

Иван растерянно посмотрел на телефон. "звонок завершен", а потом перевел взгляд на потолок.
 
- Так просто? Я думал он начнет угрожать и всё такое.

- Какой смысл ему угрожать, если, по сюжету, он сам прислал тебе доказательства своей вины?

- Тогда тем более не понимаю. Он так быстро согласился.

- Это же рассказ, Иван. Тут всё надо делать быстро, или не делать вообще.

 - А зачем весь этот хоррор? Трещины, тени. Наворотили, не пойми что.

- Я ничего не делал. Это всё твои собственные страхи. Трещина, я так понимаю - символ надломленности в твоей душе. Она же – путь назад, к твоим страхам и сомнениям. Тени - твое чувство вины. Люстра, нарисованный двор, тоже что-то да значат. Если хочешь, могу спросить знакомого психолога. Или психиатра. У меня много разных знакомств - хихикнул голос. - Но знаешь я что подумал. Угроза жизни обостряет осознание ценности существования, а экстремальные условия заставляют отказаться от компромиссов. Так что ты очень удачно всё себе нарисовал. Мне понравилось. И ты тоже понравился. Я давно искал такого героя как ты.
 Кстати, стена — это тоже символ. Ты мог бы её разрушить, встретить свои кошмары лицом к лицу и сомневаться дальше, но... выбор всегда был за тобой.

Комната мигнула, будто изображение на секунду выключили. Исчезли тени, исчезла трещина, зато по стенам и полу длинными чёрными змейками поползли буквы слова, предложения. А в старом кресле снова появился автор.

Знаешь, Иван, а ты прав. Я выбрал не тот формат. Но сейчас я понял, что твоя история — бриллиант в грубой оболочке. Смотри: ты потерял отца, подозреваешь, что это убийство, любишь девушку, чей отец может быть преступником… И при этом пытаешься остаться честным. Это же готовый сюжет, для повести или даже романа. На цикл это, конечно, не потянет, хотя... кто знает на какие идеи ты меня еще натолкнёшь.

У Ивана похолодели кончики пальцев, и он сжал кулаки, пытаясь не дать липкому страху расползтись по всей тушке.

- Вы хотите сделать из моей жизни роман? Да вы с ума сошли! Это моя жизнь! Мои решения!

— О, решения — это самое интересное. Видишь ли, Ваня, в жизни люди часто избегают выбора. А в романе он неизбежен.

Иван почувствовал, как на голове поднимаются волосы. " Я всегда думал, что это чисто образное описание" - подумал он.
 Змейки на полу выросли и стал виден  текст.
 
 "12.09. Там был только он. Почему он не помог?"
" 03.11. Отец говорил, что скоро станет знаменитым, но в его документах нет ничего интересного. Может, он хранил их не дома?"
 "31.12. А если это и правда он, и я смогу это доказать, то что станет с Лизой? "

— Это мой дневник… Вы его прочитали?

Автор усмехнулся и покрутил в пальцах пижонскую авторучку.

— Прочитал? Ваня, я его переписал. И не только его. Все твои мысли, страхи, сомнения — они теперь часть текста. Видишь эти строки на стенах? Это твои неосознанные решения, твои «а что, если"

 "Я НЕ МОГУ"
 "ОНА УМРЁТ ИЗ;ЗА ТЕБЯ"
 "ПРАВДА РАЗРУШИТ ВСЁ"
  "Я ДОЛЖЕН"

Иван закрыл лицо руками.
- Хватит! Прекратите!

 Автор печально покачал головой.
— Не могу. Понимаешь, Ваня, история — это хищник. Она питается эмоциями. А ты… ты кормил её щедро. Страхом, виной, любовью. Теперь она хочет больше. Своими сомнениями и метаниями ты запустил механизм и сам сделал выбор. Я, всего лишь, помог тебе. Но мой эксперимент удался на все сто. Жалко будет бросить его в самом начале, согласись.

Комната начала складываться, как бумажный макет. Потолок опускается, стены сдвигаются, образуя обложку. Иван почувствовал, как его собственные черты размываются — лицо теряет чёткость, руки становятся строками текста.

— Но я не хочу! - закричал Иван, пытаясь раздвинуть стены, вырваться из этого кошмара. -  Я хочу обратно! В настоящую жизнь!

Автор покрутил в пальцах пижонскую авторучку и пожал плечом.
— В этом и ирония, Ваня. Настоящая жизнь — это то, что ты чувствуешь. А ты уже давно чувствуешь себя героем трагедии. Так что… добро пожаловать в роман. Не волнуйся. Я постараюсь сделать твою жизнь максимально интересной. Всё лучше, чем неделями пялиться в окно и гонять пустые мысли.

Комната окончательно потеряла форму. Стены превратились в книжные переплёты.  Голос автора звучит всё дальше, растворяясь в шуме переворачиваемых страниц:

— Не переживай. Я буду заботиться о тебе. Ты станешь великим героем. Возможно, даже культовым. Читатели тебя полюбят…

Иван пытается закричать, но его голос тонет в шелесте бумаги. Он чувствует, как его собственные черты размываются, заменяются строками: «Иван стоял, сжимая кулаки. В его глазах читалась решимость, но за ней скрывался страх…»

Он пытается вспомнить своё имя.

Иван… Иван…

Но мысль ускользает, подхваченная потоком повествования.

Где;то далеко, за пределами текста, щёлкает ручка. Автор делает пометку в блокноте: «Глава7. Герой принимает свою судьбу. Или думает, что принимает. Добавить больше экзистенциального ужаса в следующей главе».

 От Автора.

 Добро пожаловать в мой новый роман. Я жду новых героев.