Зенитчицы. Висла. 1945

   Посвящается памяти моей матери Ляховой Майе Николаевне.
                Ефрейтор, телефонистка 1872 зенитно-артиллерийского полка
                259 батареи.

Весь рассказ является литературной обработкой одного из военных эпизодов военной биографии моей матери. Она помнила о нем всю жизнь.

Небольшое пояснение для читателей, имеющих слабое представление о военных технологиях и трудностях военной службы.

Моя мама была призвана в красную Армию в 1943 году, служила в зенитно-артиллерийском полку, на вооружении которого были 85-миллимитровые орудия.
85-миллиметровая  зенитная пушка весит около пяти тонн. Она предназначена для стрельбы по самолётам на высоте до 10 километров и на дальность  15 километров. Снаряд вместе с гильзой весит более шестнадцати  килограмм. Батареи стреляют снарядами с дистанционными взрывателями, которые взрываются на заданной высоте.

Артиллерия такого калибра предназначалась для прикрытия от бомбардировки важных стратегических объектов, переправ и т.д. Основная тактика использования – создание заградительного огня на подходах к защищаемому объекту. Все небо над переправой как бы расчерчено на квадраты. Каждая батарея ведёт огонь в своей зоне. С наблюдательного пункта поступает сообщение о направлении, с какого  движутся самолёты противника, высоту  и скорость. Батареи открывают беглый огонь. Создавая перед самолётами облако из осколков разрывающихся снарядов. Самолёты  противника вынуждены, уклонятся с боевых курсов, маневрировать и сбрасывать бомбы мимо цели.

Расчёты зенитных батарей были укомплектованы девушками от 18 до 25 лет. В расчёте был один мужчина, заряжающий. Его задача резко досылать тяжёлый снаряд в пушку. Девушки с такой нагрузкой не справлялись. Заряжающие были мужчины в возрасте старше сорока лет. Они смотрели на девушек как на своих дочерей, а те точно также относились к ним.

На плечах девушек лежала очень тяжёлая солдатская работа. Оборудование артиллерийской позиции требовало проведение больших земляных работ. Надо было выкопать защитный бруствер вокруг орудия, щели для укрытия расчёта, ниши для хранения снарядов, блиндаж для связистов и командира, землянки для сна. Как правило, работа выполнялась в двойном объёме, готовились ещё запасные позиции. Все это надо было маскировать. Вся работа выполнялась расчётом, то есть девушками. А ещё наряды, караулы, дневные и ночные налёты.

Киношные образы очень далеки от реальности. Небольшой штрих. Девушки, были одеты в обычную солдатскую форму, в ней они работали, спали. Постираться, помыть голову было очень проблематично, где взять воды, мыло было на вес золота, где сушится. Конечно, были организованны бани, смены белья, но все это не в том объёме как хотелось бы. Девушки в строевых частях, по понятным санитарным причинам, были очень коротко пострижены. Разрешение, отпускать волосы и делать причёски, было дано в марте 1945 года.

Мать воевала в Белоруссии и Польше, они прикрывали переправы. Их батарею бомбили несколько раз, но им повезло, никто на батарее не погиб, были только легко раненные и контуженные.


Висла, февраль сорок пятого. Вода серая, тяжёлая, по берегам — сосны в снегу. Наши уже на той стороне, танки рвутся к Берлину, а здесь, на берегах развёрнуты зенитные батареи, прикрывающие переправы. Шесть орудий 1872 зенитно-артиллерийского полка 259 батареи вытянуты в линию, замаскированы ветками.
 
Моя мать была связисткой. Её боевой пост в землянке  у телефонного аппарата. Работа невидимая: наушники, аппарат, линия на наблюдательный пункт, где сидит командир батареи и командир дивизиона. Они видят небо, видят, откуда летят вражеские самолёты к переправе.

При налёте самолёты идут волнами. Главная задача батареи  не сбить отдельный самолёт противника, а не дать прицельно сбросить бомбы на переправу всей атакующей группе.  Командир дивизиона, он как дирижёр, управляет сразу несколькими батареями. Орудия бьют беглым огнём в заданный квадрат, снаряды рвутся на заданной высоте, и небо в том квадрате становится смертельным. Потом огонь переносится в соседний квадрат. И ещё, и ещё. Немецкие лётчики начинают петлять, уклоняться от зон обстрела, им уже не до прицельного бомбометания. А если какой-то все же сунется в зону разрывов, то будет сбит.

Когда начинается налёт, командир батареи передаёт целеуказания и приказ открыть огонь. Телефонист на наблюдательном пункте передаёт команду на батарею:
— Квадрат семь. Курс двести, высота три тысячи, скорость пятьсот! Батарея три снаряда беглый огонь!
- Квадрат шесть, курс двести  высота две пятьсот, Батарея три снаряда огонь…..
Телефонистка на батарее должна передать слова приказа, офицеру на огневой позиции, тот дублирует команду командирам орудий. А девчонки у панорам крутят маховики, ловят высоту, меняют квадраты, протирают снаряды, устанавливают взрыватели.
 
Самое страшное было тогда, когда немцы бомбили батарею. Налёты, как правило, состояли из нескольких волн. Первая волна целенаправленно бомбила зенитчиков прикрывающих мост, расчищая дорогу второй волне. Вот тогда во время этой атаки на батарее было очень страшно.  Как рассказывала мать «Сидишь в блиндаже, земля вздрагивает, а сверху мощные разрывы, земля сыплется с потолка, лампы гаснут, в наушниках треск ….  Сразу после разрывов выскакивают на позицию к орудиям….
Мать с напарницей, как-то раз во время такой бомбёжки завалило в  блиндаже. Хорошо, что бревна наката выдержали, но дышать нечем, темнота и земля везде. Откопали их быстро, но мать оглохла на пару дней, ходила бледная, заторможённая. Контузия. Руки с тех пор иногда вздрагивала.

 Офицеры вышли из лесу неожиданно. Тот день выдался тихий уже весенний, редкое затишье после ночного налёта. Девчонки возились возле орудий, кто снаряды перебирал, кто пушку протирал.

Двое. Майор и капитан шли вразвалочку, смеялись, на снегу следы петляли. Было видно, что крепко приняли. Золотые погоны, в добротных  шинелях, новенькие хромовые сапоги блестят.

— О! Девичий батальон! — заорал один, высокий майора. — Девки, встречай победителей!
Они подошли к первому орудию, где Зина Сизова как раз протирала панораму. Майор хлопнул её по заду, по ватным штанам, и заржал:
— Эх, красота! Бросай пушку, поехали с нами в Краков, шампанское пить!
Зина отшатнулась, покраснела до слез.
Второй, помоложе, капитан, уставился на Валю Караваеву. Она у землянки сидела, на чурбачке, грелась на солнце после дежурства. Бледная, худая, под глазами синева от недосыпа.
— Эй, красавица! Чего нос повесила? Поедем с нами, развеемся! В Кракове девки гуляют, а вы тут киснете.
Валя подняла голову, посмотрела устало.
— Отойдите, товарищ офицер.
- Ты что недотрога  — заржал капитан. — Героиня! Да вас тут сорок дур, а мужиков — по пальцам пересчитать. И те только для снарядов годятся. Думаете, после войны женихи на вас позарятся?
Валя вся побелела как стена и сказала тихо, но чётко так, что на всей притихшей батарее было слышно:
— Отойди сволочь. Мы при исполнении.
Тут их и прорвало. Капитан побагровел. Он, видимо, привык, что перед ним все на задних лапках стоят, а тут какие-то зенитчицы, в замурзанных ватниках, носы воротят.
—Встать! Шлюха фронтовая! — заорал он на всю батарею. — Думаешь, ты героиня? Да кто ты есть? Вы после войны никому не нужны будете! Кто таких побитых возьмёт? Вы все здесь ППЖ! Походно-полевые жены! Поняли? Никто вас замуж не возьмёт, так и сгниёте в своих землянках!
Он орал, брызгая слюной, а девчонки стояли навытяжку и слушали. Стояла Нина-радистка, у которой жених под Ржевом остался, стояла Клава, у которой вся семья в деревне в оккупацию сгорела, стояла моя мать, у которой внутри от контузии все гудело, а тут ещё эти слова, как ножом по сердцу.
— Медальки понавешали, а сами... Кому вы такие нужны? Никто на вас и не посмотрит. Война кончится — разбежитесь кто куда, одна дорога — по рукам.
Майор сплюнул, развернулся, и они ушли. Громко переговариваясь, смеясь.

Они ушли так же внезапно, как и появились. Мать моя подошла к орудию и присела на лафет. Зинка уткнулась лицом в руки  и затряслась. А потом, словно по команде, вся батарея, все девчонок сели там, где стоял, и заревели.

Это был плач от обиды. Они здесь каждую ночь под бомбами, отражают налёты, живут в тяжелейших условиях, полуголодные, в антисанитарных условиях,  спят не раздеваясь….  Ждут как несказанного счастья конца войны, Победы.
 
А какие-то пьяные хари, в орденах, которые может всю войну в штабах в тылу просидели, пришли и плюнули в душу. Сказали, что они  никто. Что Победы не для них, что они после войны будут выброшены из нормальной жизни.

Моя мать плакала и не могла остановиться. Ей казалось, внутри что-то оборвалось. Как девчонкам теперь в прицелы смотреть? Как наводить, если перед глазами эти рожи и слова  поганые?

Прибежал политрук, застёгивая на ходу шинель.
— Что случилось? Сержант Караева, докладывайте!
Сквозь слезы, всхлипы  девушка рассказали об офицерах. Он выслушал, и лицо его стало жёстким.

— Батарея! Становись!
Девчонки выстроились неровной шеренгу. Стоят, глаза красные, по щекам слезы текут.
— Слушай мою команду! — голос у него сорвался, но он взял себя в руки. — Вы  героини. Вы Родину защищаете. Вы под бомбёжками у орудий сражаетесь... Без вас  переправы бы не было. Вы каждый день под смертью ходите, врага бьёте. Понятно?
Он обошёл строй, заглядывая в глаза каждой.
— А эти... эти своё получат. Я лично дойду до командира дивизии. Родина вас в обиду не даст. Запомните это. Родина знает, кто вы есть. И мы все знаем. А про замуж... — он махнул рукой. — Глупости это. Война кончится — вся жизнь впереди. Таких, как вы, на руках носить будут.
Он замолчал, а потом вдруг шагнул вперёд и крикнул:
— Девчонки, любая! Выходи из строя! Хоть сейчас расписаться готов! Хоть ты Зина, хоть ты Катя …! Выходи, я женюсь! И слова плохого ни кому не дам о вас сказать!
Мать рассказывала: мы стояли, слушали, а слезы все равно текли.
 
Через день выстроили всю батарею снова. Привели тех двоих. Майор и капитан стояли серые, без ремней. Перед строем зачитали приказ. Сорвали погоны прямо на глазах у всех. И отправили в штрафбат.

В начале семидесятых, я ехал в Москву, в плацкартном вагоне. Читать не хотелось, и я почти бездумно смотрел на мелькающие за окном ночные пейзажи. В соседнем купе обычная мужская компания выпивала, закусывала, вела разговоры о жизни. В какой-то момент, тон разговоров начал повышаться. И среди пьяного бурления я уловил фразу
 - Меня, боевого офицера, за правду к стенке ставили, а потом в штрафбат…. За что? За то, что я тыловых шлюх ****ями назвал. А они донос… Тогда доносы все писали.  НКВдэшникам только повод дай. Всю жизнь мне поломали… -  В купе распалялись всё больше…

Проходящая, по коридору проводница, утихомирила их.
- Шуметь будете, наряд вызову. Ночь уже. Все пассажиры спят. 

Они затихли, ворча, потянулись в тамбур курить.

Утром, выходя из вагона, я рассмотрел мужика, который шумел. Высокий седой, с пивным брюшком, лицо одутловатое, злое, весь какой-то серый побитый жизнью. Потёртое пальто, шляпа не первой свежести, в руках портфель командировочного.