Консервная банка

Жила-была на свете консервная банка, обычная металлическая, грамм на 250, но амбиций у неё было на все 700. И звали её Герман. Она валялась в парке, открытая и пустая, под дождем и ветром, считая это временным недоразумением. Герман уже давно не вспоминал, как оказался в грязи, и не помнил своего прошлого содержимого, но был уверен: он рожден для вечности.
В своих самых радужных мечтах Герману грезился день, когда кто-то поднимет его с земли и отнесет домой, отмоет и поставит на самую лучшую полку среди таких же красивых и удобных банок. Он видел, как в него положат черную икру или гусиный паштет, чтобы он мог свысока демонстрировать своё содержимое грязным пробкам и смятым бумажным стаканчикам, которых он искренне презирал. Герман  боялся что не сможет  занять место в Пантеоне на полке.
Времена года менялись. Банка то наполнялась дождем, то снегом, что хотя бы отдаленно напоминало её мечту: шум капель по жести был похож на аплодисменты. Иногда её пинали грубые ноги. Но бывали чудесные дни, когда чья-то маленькая рука рисовала ей глазки, клала в неё цветочки, камешки и стеклышки. Герман был горд собой, думая: «Вот как моя пустота заполняется, прямо приятно. Возможно, это мой шанс, и меня поставят на полку, где я буду жить вечно в лучах хрусталя и фарфора».
Но, увы, банка оставалась на земле и медленно ржавела. Но Герман не видел в этом распада. Напротив, каждое новое рыжее пятно он считал благородной патиной, печатью времени или редкой отметиной гениальности, которая лишь подтверждала его родство с великими мыслителями прошлого. Для него это была не коррозия, а терновый венец, который он нес с высокомерным достоинством среди окурков и фантиков  Каждый день в грязи был для Германа личным оскорблением, ведь он был рожден для хрустального общества. Он становился менее терпеливым, в нём гремели тщеславие и высокомерие, место надежды скукожилось, а на самом дне тихо плакало самоуничижение, и лишь один буйный страх метался в пустоте.
Герман не всегда был уверен, что выстоит. Земля была рядом, но она была холодная и равнодушная. Он презирал эту землю, считая её лишь грязным подмостком для своего будущего триумфа. А когда холодный ветер шипел в его пустоте, он готов был расплакаться. Временами к банке возвращался оптимизм, что вот-вот мечта свершится, но шли дни и месяцы, Герман выглядел всё хуже и даже начал кашлять от ржавчины.
И вот в один весенний день он увидел ноги, лопаты — все куда-то бежали, суетились. Герман подумал, что это важный день: над парком стоял сильный рык и грохот. Если кто-то такой громкий, значит, это важная персона. «Вот уж сейчас точно меня заметят, поднимут и отнесут на почётное место». Герман пытался выпрямиться и блеснуть на солнце из последних сил, чтобы его заметили — он ведь лучший среди мусора, который давно не убирали.
Банка терпеливо ждала. Грохот и лязг приближались. Послышался тихий скрип железа о железо, Герман выдохнул в последний раз, и его пустота исчезла. Но прежде чем стать просто куском лома, он в первый раз увидел огромное прекрасное небо.