Двенадцать

Горыня заметил, что за последнее время Вера к нему как-то охладела. Первый месяц замужества он сам сторонился встреч с ней, но как только завидев, интересовался её самочувствием и прочим, выказывая вежливость. Девушка проявляла к нему внимание, он чувствовал, как она наблюдает за ним за обеденным столом, когда вместе находились в одной комнате, первая заводила беседу.
Но под конец июля её словно подменили.

— Ты куда? – полюбопытствовал Горыня, заметив очередной новый наряд супруги.

— К субботе будет празднование, устраивает Крас с Весей, я с Сияной готовлю подарок. Условие такое, — не взглянув на Горыню, из-за деловитой поспешности, Вера последовала в прихожую.

— На этот праздник какое-то особое приглашение? – Горыня направился за Верой, пытаясь перенять её внимание на себя.

Вера обернулась, приоткрыв дверь, улыбчивым взглядом окинула Горыню:

— Тебе, как моему супругу, тоже можно прийти, — и ушла.

Горыня нахмурился, задумался. Никогда он раньше не видел Веру такой привлекательной.

«Как моему супругу, тоже можно прийти», из-за неё, а не него.

Парень поспешно вышел на задний двор, где под сенью берёз в гамаке лежал Третьяк, мирно покуривая трубку.

— Старый, а чего внучка твоя довольная такая ходит?

— Ты муж, тебе надо знать, чего она счастливая, — усмехнулся Третьяк, поправив картуз, приоткрыв один глаз.

— Да как-то странно, — хмурил брови сильнее Горыня.

— Поклонник, говорят, у неё появился, — крякнул тихо Третьяк.

— Чего?

— Девка по тебе сохла, сохла, да вся высохла. Надоело, видать. Она ж молодая, ласки хочется, а на вид вон какая краса, а по генетике моей, уж поверь, те ещё страсти в ней кипят. Некому страсти дарить, а поклонникам этого только подавай. А чего ты?

— Ничего, за неё только переживаю. Она же девица ранимая и неопытная совсем.

— С кем может ранимая, а с кем очень даже уверенная. Сам знавал таких девиц, выдадут их за стариков, а чего старик дать может? Если конечно этот старик не я, — Третьяк усмехнулся, приподнялся, надев картуз на голову. – Не в стариках суть, а в зря прожитой молодости, где нет ничего – серость да уныние. Был ты для неё непознанной вселенной, а на деле оказался простым мужиком, которого ни туда и ни сюда, — выпятил нижнюю губу Третьяк, встав во весь рост, затянул дыму. – Одна она не целованная, когда подружки делятся о прелестях семейной жизни. Любовь сама по себе созидание, а не разрушение. Вот пусть и наслаждается. А чего Верке моей плохого скажешь, хребет переломаю.

— Да я никогда бы… — Горыня не стал договаривать, нервно направился в дом, представляя картинку за картинкой, как непорочная Вера смотрит на кого-то точно так же, как на него. И более того, получает взаимность. А чего хуже, если нет… Если он довёл её до этого? Он же знал то, как она его любит, и конечно же согласилась на брак, ожидая совсем иное, чем ей представилось.

Имел ли он какое право предотвращать её удовольствия, коими лично не одаривал? И сам не жил полностью, так ещё Веру за собой потянул. Никто кроме Сияны ему не был интересен, за Верой приглядывал, пытаясь Сияну забыть, да всё как-то не то. Сияна его тоже уже не привлекала, как только вышла за Молчана, видывал он как-то их вместе на рыночной площади, смотрел на Сияну и будто чужая совсем стала. Девица как девица.
Да и была ли она ему когда-то по-настоящему близка? Нет.

Горыня вошёл в комнату Веры, где украдкой из сундука торчал кусочек новой ткани, которую приобрела совсем недавно. Парень коснулся ткани, та заиграла приятным переливом на солнце.
Отпустил.
Вышел из комнаты.