Платон и аристотель жанр философская драма действу

Жанр: Философская драма
Действующие лица:

· ПЛАТОН — старик, основатель Академии. Взгляд острый, но в нем уже чувствуется усталость и глубокая печаль.
· АРИСТОТЕЛЬ — его лучший ученик, мужчина в расцвете сил. Уверенный, резкий в движениях, но в глубине души — ищущий и сомневающийся.

Место действия: Афинский сад недалеко от дома Платона. Старое дерево с раскидистой кроной. Под ним — большой камень, похожий на жертвенник, и поваленный ствол, на котором можно сидеть. Вечер. Закатное солнце золотит пыльцу в воздухе.


СЦЕНА 1: ВЕЧНЫЕ ОБРАЗЦЫ

АРИСТОТЕЛЬ стоит, прислонившись спиной к стволу дерева. ПЛАТОН сидит на камне, задумчиво вертя в руках упавший плод.

АРИСТОТЕЛЬ: Ты говоришь, мир идей существует отдельно. Вечный и неизменный. Но где? Где находится, скажем, идея Лошади по отношению к этому жеребенку, что щиплет траву у холма? Она висит над ним, как облако?

ПЛАТОН (не поднимая глаз от плода): Ты ищешь место для того, что само является условием места. Идея не в пространстве, мальчик мой. Она в ином измерении — в умопостигаемом. Душа созерцала их до рождения, а теперь лишь вспоминает, глядя на эти несовершенные тени.

АРИСТОТЕЛЬ (усмехаясь): Красиво. Но если идея так совершенна, почему она не создает лошадей сама? Зачем этот театр теней, эти копии, которые хромают и умирают?

ПЛАТОН: Идея — не ремесленник. Она — образец, печать. Посмотри на этот плод. Ты спрашиваешь: «Почему печать сама не становится оттиском?» Да потому что роль печати — сохранять форму. Воск — это наша материя. Демиург, взирая на идею Плода, оформляет воск. А воск сопротивляется. Потому твой жеребенок и хромает, а этот плод упал раньше времени. Они причастны к бытию, но не равны ему.

АРИСТОТЕЛЬ (подходит ближе, берет плод из рук Платона, рассматривает): Допустим. Но тогда — вопрос о пользе. В твоем мире есть Идея Красоты, Идея Справедливости. А есть ли там Идея Грязи? Идея Сора? Идея сломанной ноги у того самого жеребенка? Если есть — твой мир идей превращается в помойку. Если нет — твои идеи — не причина всего, а только избранного. И я изучающий лошадь, вижу не просто «лошадность», а зубы, копыта, селезенку. Идея Лошади имеет селезенку? Она бестелесна. Как же она может быть причиной того, что у моей лошади есть селезенка, а не жабры?

ПЛАТОН (встает, лицо оживляется): Тьма — это не сущность, а отсутствие света. Грязь — отсутствие Чистоты. Не-бытие! А селезенка... Глупец, Идея Лошади содержит в себе «селезеночность» как смысл, как логос! Быть лошадью — значит иметь такую организацию плоти, чтобы скакать и ржать. Идея — это чистое значение. А ты лезешь в него скальпелем и ищешь кровь!

АРИСТОТЕЛЬ (спокойно, но твердо): Ты зовешь меня к красоте, а я ищу причину. Если сущность вещи не в ней самой, а в заоблачном мире, то она гибнет вместе с вещью. Тогда как возможна наука? Как возможны вечные истины о лошади, если каждая лошадь смертна? Я вижу сущность в ней самой. Форма неотделима от материи. Душа — не воспоминание о звездах, а энтелехия тела. Зачем нам множить сущности без необходимости? Зачем мне вторая, потусторонняя лошадь, если я могу изучить эту?

СЦЕНА 2: БЛАГО И МАТЕРИЯ

Пауза. Платон садится обратно на камень, жестом приглашая Аристотеля сесть на ствол напротив.

ПЛАТОН: Ты требуешь от идей желудка и сердишься. Хорошо. Оставим селезенку. Ты спрашиваешь о цели. О том, «ради чего». Я ищу целевую причину — причастность к Совершенной Лошади. Ты ищешь причину в желудке — инструмент.

АРИСТОТЕЛЬ: Представь строителя. Он строит дом. Из камня и дерева. Для защиты от холода. Ты скажешь — он взирает на Идею Дома. Я спрошу: если убрать Идею, дом останется стоять. Форма уже в камнях, цель — в голове. Если убрать камни, рухнет всё. Твоя Идея — красивая безделушка, она безучастна.

ПЛАТОН (глаза его сверкают): А если строитель умирает, а дом ветшает? Что остается? Груда камней! Покуда дом есть дом, в нем живет его смысл — быть жилищем. Этот смысл не в камнях и не в мертвой голове. Ты называешь это «формой в материи». Но что это, как не мой эйдос, только прилепившийся к земле? Ты спустил его с небес, но не объяснил, откуда он взялся. Ты препарируешь труп и ищешь в нем жизнь.

АРИСТОТЕЛЬ (встает, ходит взад-вперед): Тогда главное. Ты говоришь — есть Благо, совершенное, вечное, и есть материя, слепая, сопротивляющаяся. Демиург творит, материя искажает. И в мире — грязь, боль, цикута. Зачем Совершенному это несовершенство? Зачем Благу зло? Что движет Благом? Неужели скука по собственному отражению в грязи?

ПЛАТОН (встает, опираясь на посох, голос звучит торжественно): Ты коснулся сердца, Аристотель. Благо не нуждается в мире. Благо по природе своей — щедро. Оно — переполненная чаша. Оно изливается не от нужды, а от полноты. Великий Парменид учил: Единое не может удержать свое совершенство в себе. Творение — это не следствие недостатка, а крик переполненности. Материя — это иное, необходимое условие множественности. Если бы не она, был бы только безмолвный покой Единого. Не было бы нас, этого спора, звезд над головой. Благо захотело, чтобы были другие. И заплатило за это страданием и смертью. Такова цена бытия.

СЦЕНА 3: ЛОГИКА И ЛЮБОВЬ

Аристотель подходит к дереву, срывает еще один плод, протягивает его на ладони Платону. Тот смотрит на плод, потом в глаза ученику.

АРИСТОТЕЛЬ: Поэма, учитель. Красивая. Но в ней — изъян. Ты говоришь — изливается. Но изливаться — значит истощаться. Если из совершенной полноты проистекает несовершенное, значит, источник несовершенен. Или — и это моя догадка — мир не есть истечение. Мир есть вечное осуществление самого себя. И свет не «сквозь» грязь. Свет — в самой грязи. В этом черве, что точит падалицу. В этом гниющем плоде. Их сущность не в том, что они напоминают о лучшем, а в том, что они осуществляют себя. И последнее. Ты вводишь два вечных начала: идеи и материю. Это дуализм. Кто создал неподатливую материю? Или она — второй бог, бог несовершенства?

ПЛАТОН (берет плод, долго смотрит на него): Ты вырос, лев. И рвешь горло моей мысли. Хорошо. Я отвечу тебе тем, чего нет в моих диалогах. Слушай.

Единое не нуждается в нас. Так учит логика. И если бы я был только логиком, я закончил бы здесь. Мы — случайность, пена на волне.

Но я не только логик. Я человек, который видел, как Сократ пил цикуту. Я человек, который любил. И эта любовь говорит мне: Единое не нуждается в нас — но оно хочет нас. Понимаешь? Нужда — от недостатка. Хотение — от полноты. Художник не умрет без картины, но полнота видения жаждет воплощения. Не потому, что ему плохо, а потому, что с нами ему — хорошо. Это природа Блага — быть Любовью.

Платон садится на траву, жестом приглашая Аристотеля сесть рядом.

ПЛАТОН: Ты спрашиваешь, откуда материя знает, как принять форму? Благо не просто светит сверху. Оно присутствует в самом акте становления. Как отец, учит ребенка ходить: не ходит за него, но ловит, когда тот падает. Возьми плод. Съешь его. Он умрет в тебе, став тобой. Идеи умирают в материи, становясь вещами. Материя умирает в формах, становясь жизнью. Божественное умирает в мире, становясь любовью. И если после этого разговора мы останемся друг в друге — мы победили смерть, не выходя из сада.

Аристотель медленно опускается на колени. Не в знак подчинения, а потому что не может больше стоять. Он прижимает плод ко лбу.

АРИСТОТЕЛЬ: Учитель... Я шел сюда с мечом. Я хотел победить. А ты сломал сам спор. Ты сказал то, чего нет в книгах: Единое хочет нас. И теперь я вижу, как рушатся мои построения. Мой Перводвигатель... он движет миром, как предмет любви, но сам не любит. Он мыслит себя, и ему нет дела до Сократа, пьющего яд. Ты говоришь: истина — удержать оба конца, не порвав нить. А я рвал, боясь противоречий. Я напишу книги, учитель. Меня будут изучать веками. Люди скажут: «Аристотель — ум, Платон — душа». Но сейчас я знаю то, чего не будет в моих книгах. Я люблю тебя. Не как гения, а как человека, который научил меня, что философия кончается там, где начинается любовь. И что именно там она только и начинается.

Аристотель откусывает кусочек плода и протягивает его Платону. Тот принимает, смотрит на следы зубов ученика.

ПЛАТОН: Встань. Не передо мной. Перед этим садом — да. Через тысячи лет люди будут спорить, делить мир на платоников и аристотеликов. Но мы с тобой будем знать: в этом саду, на закате, мы съели один плод на двоих, и он был вкуснее всякой истины. Иди. Пиши. Основывай свой Ликей. Пусть спор длится вечно. Но иногда, глядя на плод, вспоминай: был старик, который любил тебя больше своих идей.

Платон кладет руку на голову Аристотеля. Тот закрывает глаза. Долгая пауза. Солнце почти село.

ПЛАТОН: А теперь — молчи. Слова сказаны. Дальше — только звезды. Они зажгутся скоро, одинаковые для учителей и учеников.

Они сидят молча, глядя на угасающий свет. Платон протягивает надкушенный плод обратно Аристотелю.


СЦЕНА 4: НОЧЬ

Глубокая ночь. Дом Платона. Горит светильник в окне. Аристотель сидит под деревом в саду, прислонившись к стволу. В доме слышен кашель старика, потом всё стихает. Аристотель смотрит на звезды. Он не спит.

АРИСТОТЕЛЬ (тихо, сам себе): Всю жизнь я искал сущности. Причины. А сущность — вот здесь. В соке на пальцах. В том, что нельзя сохранить. Запах масла от его светильника... Он останется со мной до последней минуты. Это и есть бессмертие.

Он подносит руку к лицу, вдыхает запах. Снова долгая пауза. Звезды горят ярко.


СЦЕНА 5: УТРО

Рассвет. Дверь дома скрипит. На пороге стоит ПЛАТОН, закутанный в плащ, щурится от низкого солнца.

ПЛАТОН: Ты... всю ночь здесь?

АРИСТОТЕЛЬ (поднимается, разминая спину): Я слушал звезды. Ждал, когда ты проснешься.

ПЛАТОН (ворчливо, но с нежностью): Дурак. Простудишься. Кто тогда будет опровергать мои идеи?

АРИСТОТЕЛЬ: Я не мог уйти. Что-то держало. Может быть, плод. Может быть, твои слова. Посмотри.

Он протягивает ладонь с засохшим яблочным соком.

АРИСТОТЕЛЬ: Хранил всю ночь.

Платон долго смотрит на ладонь ученика, потом отступает вглубь дома.

ПЛАТОН: Пойдем. Согрею воды. Помоешь руки. А потом позавтракаем. Молоко, хлеб, оливки. И яблоки — с того же дерева.

Аристотель переступает порог.


СЦЕНА 6: ЗАВТРАК

Внутри дома. Простая обстановка: стол, две скамьи, очаг. Платон возится с кувшином, ставит воду. Аристотель сидит за столом.

АРИСТОТЕЛЬ: Можно я буду приходить к тебе каждое утро? Не учиться. Просто сидеть. Молчать. Говорить о птицах.

ПЛАТОН (наливая воду): Можно. С условием: иногда ты будешь спорить. По-настоящему. Чтобы я не расслаблялся. Чтобы помнил — истина не в свитках. Она здесь.

Он ставит кувшин на стол. Аристотель опускает руки в теплую воду. Сок растворяется, кружась в воде.

ПЛАТОН: Ну, здравствуй, Аристотель.

АРИСТОТЕЛЬ (вытирая руки): Здравствуй, Учитель.

Они садятся за стол, едят хлеб, макая в масло. За окном встает солнце. Тишина.


СЦЕНА 7: ГОДЫ СПУСТЯ

Комната Платона. АРИСТОТЕЛЬ сидит у ложа умирающего ПЛАТОНА.

ПЛАТОН (слабым голосом): Ты был лучшим, Аристотель. Не самым послушным. Самым живым. Ты научил меня, что философия — это трещина в здании, через которую проходит свет. Когда меня не станет, ты уйдешь. Создашь свою школу. Обещай мне... вспоминать этот сад. Учить их не словами... а тишиной.

АРИСТОТЕЛЬ (сжимая его руку): Обещаю.

ПЛАТОН: Иди. Ты нужен миру. А я останусь здесь... с тобой... ты унесешь меня в себе.

Аристотель наклоняется, касается губами его лба. Идет к двери.

АРИСТОТЕЛЬ: До завтра, Учитель.

ПЛАТОН (едва слышно): До завтра.


ЭПИЛОГ

На следующее утро. Аристотель стоит над телом Платона. Он кладет на грудь учителя красное яблоко и сидит рядом, держа его за руку, пока не приходят ученики.

Затем — сад при Ликее, много лет спустя. АРИСТОТЕЛЬ, старый, сидит под деревом с яблоком в руке. К нему подбегает молодой ученик.

УЧЕНИК: Учитель! Вас ждут в школе. Лекция вот-вот начнется. Зачем вы тратите время на это?

Аристотель медленно поднимает глаза на ученика, потом снова смотрит на яблоко.

АРИСТОТЕЛЬ: Я не трачу время. Я встречаюсь с другом. Он живет в этих яблоках. В этой тишине. Пока я помню его, он не умирает до конца.

Ученик замирает, ничего не понимая, но запоминая каждое слово. Аристотель откусывает яблоко и закрывает глаза. Солнце золотит сад.

ЗАНАВЕС.