Черепашка

Моя любимая тётя Рита работала в музее Пушкина на Волхонке. Я не понимала того, причём здесь Пушкин? И это при всей моей любви и уважению к этому великому поэту, к тому же одной со мной расы, а значит - другу по несчастью. Мой отец родом из Мавритании, приехал сюда учиться ещё при СССР, женился на моей маме, в результате чего мне доставалось в школе и во дворе за то, что я – «негра», как меня дразнили, хотя я не негритянка, а мулатка, если на то пошло. Впрочем, я отвлеклась. Мой рассказ совсем не об этом. Музей построен архитектором Клейном по инициативе Цветаева, так причём же здесь Пушкин-то? Тем более, в Москве уже есть музей Пушкина, который действительно имеет к поэту прямое отношение, но почему тогда вот это назвали именем поэта, который к этому музею не имел никакого отношения. Его и построили-то гораздо позже, чем Пушкин был убит. Впрочем, ладно, Пушкин так Пушкин. Пусть будет Пушкин. Не Ленин же, в конце концов, не Дзержинский, не Калинин и даже не Луначарский!
Кроме этого названия мне ещё и категорически не нравилась ныне покойная директор музея, госпожа, нет – товарищ, а точнее – гражданка Антонова, потому что она, по её же словам - «человек из 1937-года», а такие приверженцы сталинского режима мне не товарищи. Она за что-то терпеть не могла художников. Они проходят теперь в музей платно, их не пускают копировать. Не дают им спокойно рисовать в залах скульптуры, придираясь к размеру картонок (не больше 20 на 30 см), служащих планшетами (деревянные не разрешались). Разве что, по понедельникам и платно копирование живописи разрешено было только для студентов института Сурикова. Мне же повезло. Я копировала в запаснике под бдительным приглядом моей интеллигентной тёти.
Меня пускали в запасник лишь потому, что тётя Рита была там чуть ли не главным хранителем, а то и выше. Впрочем, я уже не помню, кем она там работает. Она и по сей день там и на пенсию пока не собирается. И она разрешала мне, девчонке, рассматривать экспонаты, хранящиеся в запаснике и даже брать их в руки, с осторожностью, конечно. Работать масляными красками тоже мне дозволялось, хотя это было очень опасно. Там было тесно от ваз, скульптур, мебели и прочего. Одна ваза была всегда повёрнута картинкой к стене. Когда я осторожно заглянула на ту сторону, то увидела изображение двоих совокупляющихся юношей. Там было много всяких таких вещей. Да… в зал такое не выставишь. Разве что, в 1990-е и, так называемые, «нулевые» (дебильное название 2000-х) такое было возможно, но и тогда тоже такое не вешали, почему-то. Были там во множестве всякие статуэтки, которые были маленькие, даже крошечные, очень хорошенькие, и их вполне можно было унести в кармане, но я несколько раз удерживала себя от такого опрометчивого шага.
И вот однажды мне в руки попала хорошенькая беленькая черепашка. Она стояла на полочке рядом с раковиной, и я заметила её, когда споласкивала руки после работы над очередной копией, и перед тем, как пить чай с тётей Ритой и симпатичными ребятами-реставраторами. Мыло я там никогда не находила и была вынуждена мыть руки средством для посуды.
Эта изящная штучка по размеру была примерно с небольшую ладонь, и я тогда подумала: «Если возьму её, никто же, скорее всего, не заметит…», и моя рука сама, в приступе детской клептомании, сунула её в карман. Я только удивилась тому, что с виду мраморная вещь оказалась лёгкой, как пёрышко. Интересно, из чего она тогда сделана, если не из мрамора. Наверное, это такой фарфор тонкий и полупрозрачный. Внутри неё что-то постукивало, и я ещё не знала, что. Так я вынесла из запасника произведение искусства.
С этого дня я потеряла покой. Тётя сразу поймёт, кто украл экспонат, если она это заметит, конечно. Она рассердится, заберёт его у меня и впредь уже никогда не пустит меня в запасник! А если это заметят другие, то я этим подведу свою тётю. Но миниатюрная черепашка была чудо, как хороша. На её панцире был меандр, глазки её были чёрненькие, тоже из каких-то камушков или бусинок… и мне её было безумно жаль возвращать, хотя совесть меня и грызла. Но отпустить черепашку я была не в силах. Панцирь её, оказывается, открывался, и я увидела то, что черепашка эта, оказывается ещё и – шкатулочка. В ней лежал розовый прозрачный камушек с перламутровыми разводами и очень приятно, хотя и довольно-таки сильно ароматизировал. Я отнесла камушек в ванную, чтобы помыть, так как он был в чём-то выпачкан, но когда подставила его под струю, то поняла, что это – мыльце! Значит эта черепашка была мыльницей! Но какого века эта вещь?.. Античная Греция или Древний Египет? Шумеро-Акадская цивилизация или Древний Китай? Судя по традиционному для древней Греции орнаменту – меандру, это, конечно, греческая штучка. Стояла, наверно, в будуаре какой-нибудь гетеры… или даже царицы…
С того случая, как я украла мыльницу в виде черепашки, прошло несколько месяцев. Тётя ничего мне так и не сказала, и я не понимала, хватились ли они там этой милой штучки. Совесть меня замучила вконец, да и боялась я того, что мою тётю обвинят в краже и посадят в тюрьму, а всех сотрудников уволят или то же кого-нибудь из них посадят.
Моя бабушка по маме была верующей и регулярно ходила в церковь. Меня крестили, но в церковь я заходила крайне редко и ни в чём там не участвовала. На сей раз я попросила бабушку отвести меня на исповедь. И вот, в субботу мы туда пошли. По дороге бабушка рассказывала мне о том, как надо действовать на исповеди. Я волновалась.
И вот, закончилась вечерняя служба, и два священника слева и справа встали на коврики у аналоев, на которых лежали Евангелие и крест. «Выбирай, к какому пойдёшь?» - шепнула мне бабушка. Я посмотрела то на одного, то на другого. Один был тощ, как святой Франциск Ассизский. Его большие глаза с красными веками сверкали из глубины глазниц. То были глаза фанатика. У него было красивое, тонкое лицо, длинные волосы и небольшая бородка. Он был красив и молод. К нему выстроилась огромная очередь из странных, одетых совсем не по моде, во всё тёмное, худых и отрешённых людей. Стоять в такой огромной очереди мне не захотелось, и я пристроилась в конец небольшого хвостика к отцу Василию, как звали второго священника. И я поразилась, насколько он соответствовал своему имени. Отец Василий оказался вылитый кот. Того гляди, замяукает или мурлыкать начнёт. У него было круглое лицо, маленький носик, большие византийские глаза, крупный, тонкогубый, всегда чуть улыбающийся, рот и смешные усы-щёточки, похожие на кошачьи. Бородка у него была совсем маленькая и седая, голова – круглая, и тело тоже круглое, как у толстого домашнего кота.
Люди, стоявшие в небольшой очереди к нему, отличались от тех, кто стоял к отцу Герману (так звали второго батюшку). Женщины стояли в брюках, шляпках или с непокрытой головой. Мужчины тоже выглядели обычными современными людьми.
Сначала отец Василий прочёл молитву перед исповедью, и надо было её прослушать обязательно, как сказала мне бабушка. Голос у него был тоже какой-то кошачий. Ему бы только озвучивать говорящих котов во всяких фильмах. Из слов я разобрала лишь: «Ибо пришли во врачебницу…» и «Аз лишь свидетель есть…».
Рядом с аналоем стоял поднос, на который люди клали деньги, но не большие. После молитвы к попу-коту стали подходить люди, каяться (некоторые совали ему лист бумаги, на котором были грехи написаны, как мне объяснила бабушка), и бумажку эту поп прочитывал и потом рвал, возвращая клочки назад, в руку кающемуся, а потом он отпускал им грехи, кладя каждому из них на голову епитрахиль и читал короткую молитву: «Прощаются и разрешаются тебе грехи твои, чадо Анатолий, и аз, недостойный иерей властью мне данной…» - как-то так, что-то в этом роде, а потом этот человек целовал Евангелие, крест, священник благословлял его, и человек этот целовал ему руку. «Не фига себе!» - подумала я. Потом каждый из них обменивался с ним несколькими фразами типа: «Как муж-то твой? Давно его не было. Здоров?» - «Работает он много, батюшка. Обещал прийти, кланяется вам!» - «Ну хорошо, пусть приходит. Кланяйся ему от меня!», и «поп-котик» улыбался, чем ещё больше превращался в кота, на сей раз в чеширского.
И вот, дошла очередь до меня. Меня пробила дрожь и озноб. И тут подошла бабушка и стала что-то ему быстро говорить. Из этого я расслышала лишь слова: «первая исповедь» и «девочка нецерковная». Отец Василий понимающе кивал.
Я стала пытаться говорить, но у меня как будто бы ком застрял в горле, и я что-то едва пропищала.
- Не бойся, чадо, - промурлыкал толстый «котик», улыбаясь, - никто тебя здесь не съест…
«Правильно! Я же не мышь!» - пришла мне в голову озорная мысль.
«Котик» стал задавать мне наводящие вопросы, на которые надо было отвечать: «грешна». И начал он перечислять грехи:
- В храм Божий не ходишь, Богу не молишься? Евангелие, наверно, не прочитала?
- Грешна, батюшка…
- А родителей своих ты почитаешь или нет?
- Грешна…
- А в чём грех? Расскажи, как именно не почитаешь ты своих родителей, отца или маму?
- Маму-то я люблю, а вот папа у меня противный, - наивно призналась я, - Негр такой хмурый, по-русски говорит неважно. Интересуется только моими успехами в учёбе и не разрешает губы красить и короткие юбки носить. Я его даже побаиваюсь. Меня ещё в детском саду дразнить начали из-за того, что у меня «папа - негр». В школе надо мной смеялись, теперь – в колледже тупо шутят по поводу моей внешности! То я «Пушкин», то «пудель», то «мулатка-шоколадка»… Родителей-то я уважаю, отдаю им должное, но папу я не люблю и не любила никогда.
Отец Василий продолжал задавать вопросы, и я вдруг отметила то, что кроме воровства у меня ещё полно грехов. Я и другим завидовала, из-за того, что у них кожа светлая и родители им разрешают модно одеваться, я и унывала, и падала духом, и отчаивалась и прочее, и прочее. Даже пришлось рассказать попу историю о том, как я пошла в гости к однокурснику, а он был дома один. Ну, мы выпили отцовский коньяк, выключили свет, включили музыку, стали танцевать и целоваться, затем разделись, легли в постель, принялись друг друга щупать… Как вдруг вернулись родители с полдороги, злые, как собаки – мама его забыла какие-то вещи, а главное - ключи от дачи. Мы еле успели одеться, пока они в прихожей переругивались. Я из окна вылезла да по пожарной лестнице спустилась. Благо, был третий этаж. Могла бы, конечно, где-нибудь спрятаться в его комнате, но только я даже рада была тому, что пришли его родители, и у меня тогда был веский повод удрать. Я не была готова к тому, чтобы потерять невинность, и, чтобы моим первым мужчиной стал какой-то парень. Такая, вот, была история.
Пришлось рассказать и о том, как мы с подружками смотрели эротические фильмы, а однажды нашли где-то порнографический журнал и долго его рассматривали, а я с большим интересом читала неприличные книги. Как ни странно, «котик» ничего мне не сказал по этому поводу, не стал читать мне нотаций.
Когда я рассказала про украденную из музея черепашку, отец Василий спросил:
- Так ты уже вернула экспонат на место?
Я сказала, что нет, на что тот ответил:
- Обещай мне, что ты его вернёшь назад, как можно скорее! И больше не воруй никогда. Это грех большой.
После разрешительной молитвы, и целования Евангелия и креста, отец Василий благословил меня, и мы с бабушкой ушли домой, чтобы на следующий день подняться рано, чтобы прийти сюда на литургию и причастие. Я всё удивлялась: «Как можно всем там всё целовать?! Иконы, кресты, руки им… А если заразишься чем-нибудь?!», а ещё мне было безумно жаль возвращать свою любимую черепашку.
И тогда я придумала: решила вдоволь наиграться с ней, нагладить её, нащупать, сфотографировать, а уже потом, всё-таки, вернуть её назад.
А, между тем, наступило лето, и мы поехали на юг, к морю. Там повсюду продавалось много сувениров, я любила их рассматривать и покупать понравившиеся для подарков друзьям и знакомым. Недалеко от пляжа находился магазинчик, где продавались вещи, которые были нужны людям, загорающим и купающимся на пляже: резиновые тапочки, полотенца, фены, расчёски, мочалки, мыло, шампуни, шляпы, крема от солнца и прочее. Но самое главное – это то, что я увидела нечто такое, что поразило меня до глубины души!
На витрине лежали такие, вот, черепашки-мыльницы, как та, что я украла из запасника музея. Ну, в точности такие же, как у меня! Купив такую мыльницу, я, будучи уже в Москве, долго сравнивала её с моей, украденной. Измеряла одну и другую, щёлкала по обеим. Один к одному! Более того! Одно и то же фабричное клеймо на нижней части панциря! Это оказалась такая пластмасса, которая внешне выглядит, как фарфор, но не бьётся. И тогда я поняла то, что спёрла из запасников музея обычную мыльницу, которая продаётся в большом количестве в магазинах Феодосии, где мы отдыхали!
И вот, собираясь к тёте Рите в запасник, я взяла с собой мыльницу, чтобы тихонько вернуть её на место. Вместо мыльницы там теперь стояла банка из-под килек. Я поставила черепашку туда, где она стояла раньше, и быстро отошла от раковины. Мы снова сели пить чай, я рассказывала о своей поездке на море, раздарила всем ракушки и, оглаженные водой, камушки да бутылочные стёкла, ставшие похожими на бусины или янтарь. Принесла две банки варенья: одно - из инжира, а другое – из грецких орехов вкусноты необыкновенной!
Мы пили чай, весело болтали, шутили, смеялись, а мне было очень хорошо – гора с плеч свалилась. Всё! Черепашка стоит на месте!
Некоторые уже разошлись по рабочим местам, а мы всё ещё сидели и хихикали. Одна дама пошла мыть руки, которые она испачкала вареньем, и вдруг я услышала голос этой сотрудницы: «Ого! Мыльница-то нашлась! Интересно, где ж она была? Упала куда-то… но куда?.. Я её обыскалась! Кстати, я из Феодосии привезла таких несколько! Не удержалась! Такие они красивые! Как будто из бисквита сделаны или из китайского фарфора. На нэцкэ даже похоже. Сувениры на память и для подарков. Везде ползала да так и не нашла, а кто-то же её нашёл!»
Я не стала признаваться в том, что я, якобы, «нашла» мыльницу. Пусть думает, что хочет. Мне было стыдно не только из-за того, что я совершила кражу. Мне было стыдно ещё и потому, что я, студентка второго курса Московского Академического Художественного Колледжа «памяти 1905-го года», массовый товар, ширпотреб, с клеймом фабрики-изготовителя приняла за штучное произведение античного искусства. Я долго никому об этом не рассказывала, но, когда стала старше, то уже не раз вспоминала эту историю из своей жизни со смехом.
А ещё – этот случай привёл меня к храму. У меня появился духовник, отец Василий, которого я за глаза прозвала «большой кисой». Любя, конечно. Теперь я хожу в церковь и даже иногда пою на клиросе. Художницы из меня не получилось, так как у меня таланта оказалось маловато, и, к тому же, я не могу отличить ампир от барокко, модерн от Китая и так далее. Зато я вышла замуж за хорошего человека и у нас родилось пятеро детей, трое из которых мальчики, похожие на меня с чёрными кудряшками и тёмной кожей. И вот, что забавно. У мужа фамилия – Пушкин! Пушкины мы теперь! Такие, вот, прыжки и гримасы жизни.