Как писака от музы спасался

Зашумела Коноша, забурлила вешним половодьем. А всё из-за него, из-за Иваныча! Ишь, повадился сказки пестрить да в нутро людское заглядывать. Раньше-то, сказывают, волос у него молодецкой гривой до плеч вился, да ум, видать, в тех кудрях прятался. А нонеча — обстригся, оголил макушку, и выплеснулся этот самый ум наружу, колкий, с подковыркой!

Александрина, баба в кости широкая, в гневе страшная, почуяла неладное. Прочитала в «паутине» этой ихней, компьютерной, сказ. И хоть имя-то вроде не её, а вроде и её, сердце вещует: «Про меня, коломеня, загнул! Про лобызание портретов да про очереди к фельдшеру!»

Схватила она авоську, впихнула кирпичик потяжелее и пошла по Коноше Иваныча высматривать. А тот, хитрец, за углом магазина притаился, блокнотик к груди прижал — новый «смысл» выискивает.

— Выходи, Иваныч! — гремит Александрина на всю улицу, заставляя голубей на чердаках затаиться. — Пошто Матрёну обидел? Пошто про меня небылицы плетёшь? Раньше-то при Бороде тише воды был, челобитные в кулаке мял, в опалу боялся угодить! А теперь, как воля пришла, пошёл людей честных в Александрин да Матрён перекрещивать!

Иваныч — прыть в ноги, да по дворам, через колдобины наши коношские! А Александрина за ним, платок на затылок съехал, очи горят, авоська свистящим парусом разрезает воздух.

— Стой, писака! — надсаживается. — Вишь, понесло его! Язык длинный вырос? Я тебе покажу «художественный вымысел»! Я тебе так причёску поправлю, что и остатний волос до мяса сдеру!

Бежит Иваныч, задыхается, а сам нет-нет да и оглянется: впечатывает в память, как Александрина через забор сиганула. Для новой книжки, для правды народной.

А лужи-то, ляги по-нашему, в Коноше не просто чёрные — густые, бездонные. Весна-разлучница мазут с углём перемешала, взболтала, и в этой жиже сама душа чёрствая притаилась, за пятки хватает. Бежала Александрина, сапожищами хлюпала, шипела паровозом, да и запуталась в проклятых лямках авоськи своей злосчастной! Грохнулась в самую гущу, плашмя, пудовым мешком с мукой прошлогодней, только брызги маслянистые вонючим веером до самых заборов долетели.

— Ух, белебеня окаянный! — взвыла она, сплёвывая горькую мазутную жижу. — Всю одёжу праздничную изгваздала! Погоди у меня, я тебе эту лягу в три погибели припомню, всю душу из тебя, писаки, вытрясу!

Встала — матерь Божья! Личина чернее дёгтя, одни белки глаз сверкают жемчужинами. И опять за Иванычем припустила. Оглянулся Иваныч, и у него сердце колом встало, в пятки ушло и там застряло. Глядит — не баба за ним несётся, а нечисть лесная, тень полночная, страх Господень.

— Батюшки! — вскрикнул он, крестясь на бегу. — Почернела-то как! Совсем от злости обуглилась, сердешная! — И ходу прибавил.

Александрина не унимается, под нос себе бормочет заклятье какое-то:

— Упал — лежи, встал — гуди... Тьфу ты, пропасть, ёшкин кот, язык в узел завязался!

Все навыки девичьи да бабьи вспомнила: и каменьями метко, аки из пращи вслед пуляла, и авоську свою арканом ковбойским на бегу крутила — да всё мимо, всё без толку.

— Прыткий гад, вьюн на сковородке! — выдохнула, утираясь замазученным рукавом.

От топота и криков вся округа всполошилась. Полкан с цепи сорвался, залился хриплым лаем. Жучка за ним припустила — хвост трубой, глаза по восемь копеек! Коты и куры пулями на заборы взлетели, только когти заскрежетали. Матрёна с Каптелиной как по команде бросили недочищенную картошку и, вытирая на ходу руки о фартуки, прильнули к забору, боясь пропустить самое интересное.

— Неспроста это, ох неспроста, — протараторила Матрёна.

— Конечно неспроста, — вторила ей  Каптелина. — Сказывают, влюблена Александрина в Иваныча, фанатка, днюет и ночует в подъезде, автограф требует, кричит: «Хочу от тебя ребёнка!»

— Дак такого кобеля не грех и захомутать, вон матёрый какой, — продолжала Матрёна, — такого и сковородой не зашибёшь, когда душу отводишь, и огород вспашет, и к болячке вместо кота приложишь.

Так и бегали они: один с пером да вымыслом, другая с правдой-маткой. А народ в окна глядит, хохочет. Знают: Иваныч-то не со зла, он любя, по-нашему, по-северному. Чтобы жизнь наша не застаивалась, чтобы в каждом слове — и боль, и радость, и смех сквозь слёзы. А Александрина... что Александрина? Остынет, к вечеру сама же первая спросит: «Ну что, Иваныч, когда про меня новую главу выложишь?»

«Истина рождается не в спорах, а в погоне: пока бежишь за вдохновением, вдохновение с тяжёлой авоськой наперевес пытается настичь тебя, чтобы поправить не только причёску, но и сюжетную линию».

Александрине

Александрина, северная сила,
В очах сияют пламя и покой.
Тебя земля родная закалила,
Наполнив жизнь отвагой и мечтой.

Пусть голос твой звучит порой сурово,
В нём нежность к краю милому живёт.
За ближних ты всегда замолвишь слово,
В устах слеза народная течёт.

Гнев промелькнёт, как туча над полями,
Оставив в душах чистую росу.
Гордимся мы и делом, и словами,
Вплетая в книги строками косу.