Прекрасная эпоха

Аннотация:

«Прекрасная эпоха | La Belle Epoque» — это рассказ о пленниках своего времени.

Петербург, начало XX века. Четверо незнакомцев сбегают с императорского бала, чтобы провести одну ночь без титулов.

Это история о том, как важно не потерять время. О том, что настоящий праздник не всегда там, где свет и шум. Порой он кроется в тихом тёмном вечере, в компании тех, кому безоговорочно веришь. В прозвучавшей правде, из столетия в столетие повторяющейся разными голосами.

Примечания автора:

В основу этого рассказа легла историческая эпоха, но все персонажи — вымышлены. Однако вымысел здесь лишь для того, чтобы рассказать правду. Ту самую, что не подвластна времени.

Рене, Анна, Александр и Михаил — разные судьбы, разные титулы и разные языки. Но в каждом из них живёт то, что всегда было и будет: жажда свободы, страх не успеть, потребность быть услышанным и понятым. Они — пленники своего времени, как и все мы — пленники своего. И попытка вырваться хотя бы на одну ночь — это не бунт. Это просто желание дышать.

...

Сегодня по мокрой брусчатке Петербурга особенно выразительно бренчат колёса экипажей. Весенний бал в честь именин её величества императрицы вновь соберёт в стенах загородного поместья французов, немцев, итальянцев и русских разных мастей.

В воздухе так и витают взбудораженные настроения. Но в одном экипаже всё же особенно тихо. Внутри него Анри и Рене Мотье. Французский барон и его племянница — дочь покойного брата, подопечная и верный друг.

Рене — девушка вольная. Точно как её непослушные русые кудри и струящееся элегантное платье, которому слишком тесно в этом времени. Напудренные пышки в парче наверняка разок-другой покосятся и назовут её выход в свет вульгарным непотребством.

Когда экипаж остановился у обители царской семьи, открылась живописная картина. Белое поместье возвышалось в лиственном пейзаже вековых деревьев, что помнят ещё прадедов, а может, и прапрадедов. Колонны и лепнина придавали ему схожесть с зимним дворцом, разве что было оно малость поменьше.

В банкетном зале было душновато. Определённо из-за тепла от множества людских тел и горящих свечей, что стояли повсюду. По залу расхаживали всем видом важные люди с их отвлечёнными разговорами. В углу тихо разыгрывался небольшой оркестр со скрипками, виолончелями и духовыми. А в воздухе витала смесь свербящего в носу одеколона, плавящегося воска и терпкого табака. А ещё пудры. Слишком много пудры. Настолько много, что люди откровенно задыхались. Но молчали, ведь ничего другого не оставалось. А может, и не от пудры они задыхались...

Рене любила делить время на четверти. Четверть часа всегда была её путеводной звездой. Всякий раз как заканчивалась четверть часа, обязательно должно было что-то произойти. И ведь, как правило, происходило. Но сегодня всё смешалось воедино.

Первая четверть тянулась мучительно долго. Рене монотонно любезничала с постоянно приходящими и уходящими фрейлинами. Шла вторая, а она всё крутила в руке никак не заканчивающийся бокал игристого. Третья же четверть прошла как в тумане. Скука смертная... Только временами встречаясь взглядами с Анри, Рене немного оживала. Внутри поселялась надежда поскорее распрощаться с этим гнетущим местечком. А когда подходила к концу последняя четверть, Рене была уже не в силах держать марку. Однако в момент, когда она позволила себе устало и обречённо выдохнуть, сзади послышался милый голосок.

— Рене де Мотье, я не ошиблась? — фраза была произнесена на французском, почти без акцента.

Обернувшись, Рене увидела перед собой юную девицу, может, на пару лет младше неё самой. С ясными голубыми глазами, точно такими, какими славятся портреты императора Всероссийского. Спохватившись, она низко поклонилась — много выразительнее, чем того требует этикет. Пред ней, мило улыбаясь, стояла великая княжна Анна Николаевна.

— О, не стоит, дорогая. Я наслышана о Вас. Вы поэтесса, если мне не изменяет память?

— Лишь скромная самодеятельность, Ваше высочество, не стоит Вашего внимания.

— Отнюдь, — отметила княжна, — Глядя в Ваши синие глаза, я вижу глубину, словно это пучина океана. И для меня было бы честью услышать, как она звучит. Но здесь больно душно. Не хотите ли прогуляться по саду? Весной он особенно красив.

— При всём уважении, Ваше высочество, Вам позволено?.. — осторожно спросила Рене.

— Сегодня за мной приглядывает доверенная служанка. Думаю, заминок не возникнет. — Анна нетерпеливо взяла Рене за руку и повела куда-то в сторону от парадного входа.

Когда девушки вышли на улицу, уже свечерело. Последние лучики солнца тонули в раскидистых ветвях деревьев. Анна чувствовала каждой клеточкой тела, что Рене — другая. С ней не нужно было обсуждать погоду и сонаты, с ней можно было просто быть. А Рене увидела не великую княжну, а простую девчонку, жадно пытающуюся ухватить мгновения настоящей жизни, которой у неё так мало.

— Прочтёте мне свои строки, дорогая? — трепетно спросила Анна.

— Прошу прощения, Ваше высочество, — превозмогая себя, Рене отказала, — Однажды Вы их услышите, обещаю. Но не здесь. Слова нынче... опаснее пули.

Анна понимающе склонила голову и повела Рене в свой любимый тихий уголок сада, со старой забытой беседкой. Там они укрылись от посторонних глаз и назойливого шума. А когда небо совсем уж потемнело и подул холодный ветерок, девушки нехотя собрались вернуться во дворец. Однако на обратном пути, пройдя мимо двух фигур в тени крон, они услышали грустную усмешку:

— Чёрт... И у тебя нет?

— Да, друг мой, — позабавился собеседник, — Не свезло...

Рене обернулась и увидела двух офицеров с незажжёнными сигаретами в зубах. Засмотрелась.

Один был молод, на вид третий десяток. На плечах просвет и три звезды. Поручик. Опрятный, бравый парнишка с пепельно-русыми волнистыми волосами, безупречной выправкой и красивым смехом. Второй был старше, лет на десять. Отличала его та осанка, что уже давно своё отслужила. На груди красовались тяжёлые, бренчащие от каждого шага медали. Но выразительнее всего была, конечно, трость в его руке и тёмные очки в овальной оправе. Только пшеничные кудри и веснушки выдавали тепло живого человека.

Анна тут же схватила Рене под локоть, прошептав:

— Живая легенда...

Но, хоть и попыталась, она не смогла остановить Рене, направившуюся к тем двоим.

— Могу Вам помочь, господа? — спросила она с лёгким французским акцентом.

— Пх... — усмехнулся поручик, — Благодарим, барышни, но не дамская у нас проблема. Огоньку не нашлось.

— Неужели? — Рене хитро прищурилась и деликатно задрала юбку платья ровно до того уровня, что немного ниже места, где заканчивается чулок и начинаются проблемы с репутацией.

В компании, куда уже присоединилась великая княжна, повисла гробовая тишина. Невольно засмотревшись, поручик одумался и тут же отвернулся, словно ему прилетела веская пощёчина.

— Миша? Что происходит? — заволновался незрячий офицер, оглядываясь по сторонам, будто потерялся.

— Не знаю, друг мой... хорошо или плохо то, что Вам не довелось это видеть... — растерянно проговорил тот, до сих пор побаиваясь смотреть в сторону девушек.

— Пх... Француженки... — колко подметил офицер, словно увидел произошедшее лучше всех.

А Рене достала из чулка припрятанную пачку папирос, что уже наполовину пуста, и бензиновую зажигалку с, выгравированным на ней, двуглавым орлом. Подала её поручику, а он, прикурив, следом отдал её своему незрячему другу. Тот изучил гравюру пальцами и усмехнулся.

— На благородном балу мне дала прикурить юная француженка с российским гербом на зажигалке. Смешнее анекдота и не придумаешь... — медленно выдохнул табачный дым. — Позвольте представиться: майор Александр Гром. Мой товарищ, — метко кивнул в сторону друга, — поручик Михаил Орлов. Могу узнать Ваше имя?

— Рене де Мотье, майор. — пламя пару секунд поиграло на плавных чертах лица, когда она представилась и поднесла огонь к кончику своей папиросы .

— Ах, Мотье... Знал я Мотье. Барон человек честный. И честность эта бывает... больно режет. А с Вами, Рене, если позволите, кажется, всё иначе. — пока говорил, Александр задумчиво постукивал тростью по влажной земле. — Вы свободна, это чуется за версту. И как Вам наша Россия, Рене? Ещё не захотели убежать? — сдержанно он хмыкнул. — Орёл. Символ свободы. Он повсюду, заметили? В небе, в фамилии моего друга, и даже в Вашем кармане. И всё же... свободы здесь, в общем-то, не сыщешь.

— Свобода, Александр, — усмехнулась Рене, — Это то, что сегодня есть, а завтра нет. И наоборот. За неё не столько люди отвечают... сами знаете. А вот душа — это другое дело. Душа русская... Не мне Вам о ней рассказывать. Она свободна по сути своей. — договорив, девушка вдумчиво вытянула жизнь из папиросы и затушила её о подошву туфли. Александр же, склонив голову, как если вы глядел себе в ноги, улыбнулся с каким-то прозрением и неким довольствием, будто ему вернули что-то дорогое, что он не забыл, но давным-давно потерял.

Анна и Михаил, стоя плечом к плечу, невольно отделились, с тревогой наблюдая словесное пари французской баронессы и слепого офицера. Эти двое сейчас ходят по очень тонкому льду. Да и все четверо. Стемнело быстро. Вероятно, их уже потеряли.

Рене краем глаза заметила, как Анна зарумянилась, нет-нет да поглядывая на поручика. Но тот на неё смотреть права не имел, и, сделав волевой шаг вперёд, осмелился обозначить:

— При всём уважении, барышни, Богом прошу, ступайте. Не то нам с товарищем влетит по первое число. Начальство... Оно завсегда шкуру спустит. Без разбору. Да и о Вас молву какую пустят. Незачем Вам это.

— Шкуру... — почти про себя пробормотала великая княжна. — А я не хочу обратно. Мне и здесь хорошо. Мама разозлится, но... — печально нахмурилась, — Чёрт! — воскликнула она неожиданно, заставив всех, даже Рене, содрогнуться. — А кто в молодости не дурит? Уж я бы послушала её истории! Уверена, у неё их полно...

— Тогда решено. — Рене посмотрела на троих. — Есть одно место. Квартира моей покойной тётушки Мадлен на Синем Берегу. Но решать нужно быстро, пока не хватились. Дядюшка не пропадёт, а кучер мой... С ним всегда можно договориться. Вы с нами, господа? —  бросила в офицеров зазывающую улыбку.

Немой поручик и слепой майор, как ни странно, переглянулись. У одного на лице застыл священный ужас, а второго выдал мимолётно дёрнувшийся уголок губ.

Ехали они почти молча, словно боялись, что если нарушат тишину, вся империя всколыхнётся и закончится всё по-шекспировски. В тишине время тянулось крайне медленно, но мысли гремели в головах так, что опомниться четверо не успели, как экипаж остановился на невской набережной, у дома в три этажа.

Возрастная экономка, что видела Рене последний раз ещё тогда, когда та была головы на три ниже, была ошарашена её внезапным появлением, но верно продолжила выполнять свою работу, не задаваясь лишними вопросами.

Рене пропустила друзей в квартиру. По воздуху там витала пыль. В гостиной пахло стариной и долгой тишиной. Подойдя к резному серванту, тоже покрытому толстым слоем пыли, она выдохнула и улыбнулась. Коллекция тётушкиных вин осталась нетронутой.

— Мадлен была женщиной крайне чувствительной... Вино было её главным спутником и страстью. Потому, наверное, и ушла так рано. — Рене достала бутылку благородного белого вина приличной выдержки и стала разливать его по хрустальным бокалам.

— Вы понимаете... — Михаил наклонился к ней и тихо заговорил, — Что если хоть одна живая душа узнает о том, что здесь происходит, к утру мы будем лежать в канаве с перерезанными глотками. Что Вы, чёрт возьми, творите? Хотите позабавиться? С Вас этот вечер как с гуся вода, а о нашей бесчестной участи страшно и подумать.

— За руку Вас никто не тянул, Михаил, — спокойно заметила Рене. — Смею предположить, Вы сами уже могли заметить, что всё катится к чертям. Не сегодня, так завтра.

Анна ахнула, поручик ответа не нашёл, а француженка, с двумя бокалами в руках, припала на диван к Александру и подала ему вино.

— Поиграем? — спросила неожиданно, — Во что хотите?

Александр усмехнулся, а Михаил не отходил от окна, продолжая тревожно высматривать, не мчится ли по их следу наряд.

— Правда или действие! — воскликнула княжна. — При дворе запрещают. Говорят, неприлично это. Но я так хотела хоть раз... Что скажете? — спросила с такой скромностью, не веря в исполнение, словно просит достать звезду с неба.

Неожиданно поручик тепло улыбнулся, глянув на неё как орёл на ещё не оперившегося птенца. Щёки Анны тут же вспыхнули девичьим румянцем.

— Хорошо, Ваше высочество. Только ради Вас... — устало выдохнул и присоединился к собравшейся на диване троице.

— Не только, — добавил Александр, метко глянув в сторону Рене. — При всём уважении, Ваше высочество.

— Анна, — перебила княжна, — Для Вас, отныне, просто Анна. По крайней мере, на этот вечер... — опять тень смущения нашла на её лицо. — Рене. Правда или действие?

— Правда. — в глазах Рене ежесекундно заиграл азарт.

— Что ж... — Анна долго думала, словно вопрос, который она придумает, решит чью-то судьбу. — Чего ты боишься? Больше всего на свете.

Все трое мило улыбнулись. Вопрос этот прозвучал по-детски наивно, но, в отличие от мужчин, Рене поняла. Княжне нужно было услышать, что другие тоже боятся. Что она не одна. И француженка ответила честно, так, как этот вопрос того заслуживал.

— Я боюсь... не смерти, нет. Это слишком глупо. — она и правда пыталась откопать в глубине души истину. — Пожалуй... Потерять время. Отчаянно боюсь. Хочу, чтоб на смертном одре, когда бы это ни произошло, оглянувшись назад, я не пожалела. — опустив глаза, она задумалась и ушла глубоко в себя. — В Ваши годы, дорогая, мне казалось, что время течёт невыносимо долго. Что я должна поскорее вырасти, и тогда жизнь начнётся. А она не начнётся, она уже идёт. И уходит. И с каждым годом всё быстрее. Потому мы сегодня и здесь. — окинула тоскливым взглядом комнату.

— Хорошие слова. — подметил Михаил и поднял бокал. — За не упущенное время. И чтоб у всех нас его было побольше.

— За не упущенное время! — компания забренчала хрусталём. — За время!

— Продолжаем! — с тёплой улыбкой заговорила Рене. — Александр. Ваш выбор?

— Правда.

— Хорошо. Тогда, могу ли узнать, что с Вами произошло?

— Это не тайна, Рене. — он по-доброму, почти мило улыбнулся. — Весной девяносто четвёртого на перевале Памира горцы устроили засаду. Афганцы, черти... — голос его заскрежетал. — Один напрыгнул сверху да рассёк чело ножом. А потом ещё пару раз полоснул... Ему не смерть моя была нужна, а чтоб я всю жизнь его подарок носил. Лезвие тупое было, невесть чем облито... С неделю я ещё мучился, видел малость. А одним утром, как сейчас помню, проснулся и почувствовал: солнце ласковое выглянуло, щёки греет. Увидеть захотел. Глаза открыл. А тьма осталась. Вот и всё.

Михаил скорбно опустил взгляд. Наверняка не впервой ему слышать эту историю. А девушки чуть не забились в угол от безразлично отчеканенных им слов. Леденящий ужас тихо поселился в сердцах, когда они вообразили зверство, лишившее майора света. И только сейчас они рассмотрели тонкие, давно побелевшие рубцы на его лбу. Увидели того молодого парня, у которого была впереди вся жизнь.

Рене с мокрыми глазами смотрела на спокойное лицо Александра. Слишком спокойное. А оттого, что он в упор не видел, как смотрит на него она, ей хотелось разрыдаться ещё сильнее. Но слабины она не дала. Просто придвинулась, крепко его обняла и долго не отпускала. Анна тоже не сдержалась и прильнула к Михаилу, оставляя на его рубахе капли своих слёз.

Игра уже было почти продолжилась, но в полуночной синеве за окном послышались хлопки. Освещая город, в тёмном небе начали рассыпаться потешные огни. Дроби их напоминали беспорядочные биения сердец, когда поручик со спины бережно обнял княжну, а майор положил подбородок на макушку француженки, внизу сплетясь с ней пальцами в жесте, красноречивей любых слов. Казалось, это может... и должно длиться вечно. Но заворожённая Анна нарушила святость тишины.

— Рене. Прочти свой стих. Всего один, прошу.

По правде, та не сразу смогла решиться.

— Как пожелаете, дорогая... — Рене вдохнула и с дрожью в груди начала. Писала она только на русском, ведь никакой другой язык не был способен передать её чувства в полной мере.

Небеса же бесконечны?
Ведь им конца и края нет?
Кажется, что вечны,
Что знать должны на всё ответ.

Как-то раз, смотря на них,
Своё я отраженье углядела.
Голос их уж очень тих,
Но услышать я сумела...

И узнала я, что тоже бесконечна,
И этим знанием нарушила запрет
Гнилых тех правил, что извечно
Нам диктует белый свет.

В сотрясениях мирских
Я почти что и сгорела,
Но, что игры эти не мои... а их,
Понять я вовремя успела.

Почему мы так беспечно,
Позволяем проломить наш собственный хребет?
Ведь век наш безвозвратный, уж поверьте, скоротечно
Потонет в горизонте, как закатный свет.

Неумолимы годы принесут очередных.
Тогда идея устареет,
А то, что нашим было,
Уж давно истлеет.

Но здесь, среди живых,
Верю, ветер перемен повеет,
И у потомков лет великих, временных,
Наконец-то в душах потеплеет...

Последнее слово утонуло в тишине гостиной. Долго она стыла над головами. Каждый решался на что-то своё, и первым заговорил Александр. Строго. Так, что Михаил встрепенулся.

— Друг мой. Две правды было. Черёд действия. Вот тебе действие... Берёшь самое нужное и проваливаешь в самую далёкую комнату до рассвета. Что ты там делать будешь, мне плевать. За невыполнение — наказание. Расстрел. Я слепой, но не промахнусь, ты знаешь.

Михаил молча и незамедлительно, как на службе, прихватил с собой нераскупоренную бутылку вина. Осмотрев комнату на предмет того, что мог забыть, остановил взгляд на Анне. Она робко поглядывала куда-то в сторону, на стену. Он протянул ей руку, а она оттого расплылась в такой сияющей улыбке, что даже ничего не видящий майор её почувствовал и сам улыбнулся. Анна быстро обняла Рене и очень тихо прошептала:

— Спасибо...

Сдержанный, но счастливый поручик увлёк княжну за собой. В гостиной остались двое. Рене вновь разлила бокалы и, когда дальняя дверь захлопнулась, они с Александром снова упали на диван.

— Что будет утром, майор?

— Если судьба не смилостивится, то Вы и сами знаете. Ежели случится чудо... то не знает и сам Бог. — хрипотца в голосе Александра отдавала горечью. — Но спасибо, баронесса... Не представляете, как мучительно не видеть Вас сейчас. — он стал тихо постукивать пальцами по подлокотнику дивана. — Если бы мне дали всего один миг прозрения... Не выбрал бы я ни солнце Кубы, ни жар Кавказа. Только этот тёмный, непроглядный вечер рядом с Вами.

Рене слушала его внимательно. Её тонкие брови грузом опустились на слегка затуманенные вином глаза. Но знала она ясно, что всё сделала правильно.

Она подарила вечер свободы своей самой дорогой, отныне, подруге, которая завтра вновь станет разменной монетой в играх истории. Позволила хоть на одну ночь стать той, кем ей больше никогда не позволят. Разрешила любить, как того просит сердце.
Рядовому поручику она даровала место. Место в этой странной, но верной и настоящей компании друзей, в их тайне, своём доме и в сердце юной девушки, что будет любить его запретной, но оттого самой чистой и бескорыстной любовью.
А слепому майору, который годами жил в кромешной тьме, она подарила свет и тепло, о которых он давно уж позабыл.

— В прекрасную эпоху мы всё-таки живём, Александр... — произнесла француженка, сонно упав на грудь офицера, который в общем-то был и не против. А может, даже ждал этого больше всего на свете. — Представьте, как было бы скучно, не рискуя мы головами...

— Не ценили бы то, что имеем, — продолжил за неё Александр, — И теряли бы ускользающее с каждой секундой время...

Рене подняла на него взгляд и осторожным движением сняла его очки, убрав на журнальный столик. В этот миг майор посмотрел на неё своими мутно-серыми глазами так, как не посмотрит ни один зрячий. В этом взгляде смешалось всё. В нём была и смелость, и страх. И знание, и незнание. Но это был самый честный взгляд, какой только может получить один от другого. В нём было море чистой правды и ни капли лжи.

Поняв, как боится его потерять, Рене нерешительно и бережно приникла к Александру, а тот обвил её тяжёлыми руками, слегка прижав к себе. Так они дали обещание. Что бы ни случилось завтра... Вместе.

Как кстати, за окном вновь начали рассыпаться дроби салютов. И пусть хоть всё небо осветят разноцветные огни, те, кто сейчас там, на фальшивом пиру, всё равно никогда не прозрят.

Настоящий праздник остался в тени, с теми, кто видит насквозь, чьи взоры устремлены в самую суть. Это был праздник свободы. Украденной ночи на переломе эпох, ведь их эпоха кончается. Все они это чувствуют.

То, что произошло сегодня, напрочно связало четверых, как звенья якорной цепи. Их правда не рассыплется, как карточный домик империи. Она, как та цепь, будет дремать в глубинах синих глаз, которые всегда будут помнить невозможную синюю ночь, проведённую в квартире на Синем Берегу.