А все-таки она вертится или нет?

А все-таки: она вертится или нет?

Философская притча

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ПЛОСКОВ — человек, чья вера покоится на твердом фундаменте собственных глаз. Обувь надёжная, взгляд прямой.

КРУГЛОВ — человек, привыкший к тому, что твёрдая почва уходит из-под ног, потому что она круглая. Очки в тонкой оправе, в кармане куртки — огрызок яблока (ньютоновского).

Действие первое (и последнее)

Пустая сцена. Посередине стоит обычный канцелярский стул. Слева от стула — глобус. Справа от стула — настольная лампа без абажура, голая лампочка.

На сцене только ПЛОСКОВ. Он сидит на корточках и тщательно измеряет пол рулеткой.

ПЛОСКОВ (бормочет):
Ровно. Абсолютно ровно. Метр на метр — ноль отклонений.

Входит КРУГЛОВ. В руках у него вращающийся волчок (детская игрушка «спиннер»), который он машинально крутит.

КРУГЛОВ (останавливаясь):
Вы ищете щель? Щель в пространстве-времени обычно ищут не рулеткой, а головой.

ПЛОСКОВ (не оборачиваясь):
Я ищу изъян. Если Земля — шар, пол должен быть горбатым. Даже здесь, в этом театре.

КРУГЛОВ:
Он горбатый. Просто радиус кривизны — 6371 километр. Вам нужно было взять рулетку подлиннее. Или потерпеть пару миллионов лет эволюции, чтобы стать повыше ростом.

ПЛОСКОВ (резко выпрямляясь):
А! Явился. Круглов. Главный специалист по космическим каруселям. Садись. (Указывает на стул). Только осторожно. Если верить твоей науке, стул сейчас должен уехать на восток со скоростью 1600 километров в час. Успеешь запрыгнуть?

Круглов улыбается, садится на стул и начинает крутить спиннер.

КРУГЛОВ:
Успел. Секрет в том, что я не прыгал на стул. Я на нём уже сидел, когда ты измерял пол. Мы оба уже движемся. И стул, и я, и твоя рулетка. Это называется инерция.

ПЛОСКОВ (подходит к глобусу, крутит его):
Красивая сказка. Скажи лучше, Птолемей местного разлива: почему тогда вертолёт, взлетев вертикально, не улетает в Америку? А? Вертолёт висит в воздухе, воздух — это не стул, за него не ухватишься, а Земля под ним — вжжжик! — уехала.

КРУГЛОВ:
Вертолёт — это ты. В поезде.

ПЛОСКОВ:
В каком ещё поезде? Я, по-твоему, машинист?

КРУГЛОВ:
Ты едешь в поезде. Со скоростью 100 км/ч. Ты подпрыгиваешь. Куда ты упадешь?

ПЛОСКОВ (подумав):
На то же место. Но поезд — это коробка! У него есть стены, пол, крыша. А у твоей Земли крыши нет! Или есть?

Пауза. Плосков хитро щурится, глядя на лампу.

КРУГЛОВ:
Крыши нет. Есть атмосфера. Она вязкая. Как сироп.

ПЛОСКОВ (подходит к лампе, гладит её колбу):
Сироп? Значит, воздух — это сироп, который приклеил твой вертолёт к Земле? А ну-ка, объясни тогда, Круглов, главную загадку твоего сиропа. (Резко оборачивается). Почему в твоём сиропе ДУЕТ ВЕТЕР? Если воздух — это единый, давно размешавшийся сироп, ветра быть не должно. А он есть! Ураганы! Бризы! Тайфуны! Ты сам себе противоречишь. То у тебя воздух намертво приклеен трением, чтобы вертолёт не улетел, то он свободно гуляет, чтобы создавать циклоны. Шизофрения!

КРУГЛОВ (перестаёт крутить спиннер):
Солнце.

ПЛОСКОВ:
Что — солнце?

КРУГЛОВ:
Солнце — это обогреватель. Оно греет сироп неравномерно. У экватора сироп горячий, легкий, поднимается вверх. У полюсов — холодный, тяжелый, опускается. Вот тебе и ветер. Циркуляция. А трение — это фундамент, базовый слой. Солнце — это местный вентилятор.

ПЛОСКОВ (внезапно выключает лампу. Сцена погружается в темноту, только свет от глобуса? Нет, глобус не светится. Полная темнота):
Ладно. Допустим. Забудем про сироп и вентилятор. Давай проверим твою карусель самым честным способом.

В темноте слышен щелчок. Загорается тонкий, яркий луч лазерной указки, направленный строго вверх, в колосники.

ГОЛОС ПЛОСКОВА (из темноты):
Я пустил луч вертикально вверх. Он уходит в бесконечность. Вопрос к тебе, Круглов. Где будет этот луч через час?

Загорается лампа. Плосков стоит, задрав голову вверх, всё ещё сжимая лазер.

КРУГЛОВ:
В космосе.

ПЛОСКОВ:
А где буду стоять я через час?

КРУГЛОВ:
На 15 градусов восточнее. Земля-то вертится.

ПЛОСКОВ:
Гениально. Значит, через час я должен увидеть свой собственный луч... вон там! (Резко машет рукой в сторону кулис). Как светящуюся спицу от гигантского колеса, уходящую в небо под углом. Ты видел когда-нибудь такое?

Круглов подходит к Плоскову, аккуратно забирает у него лазер и направляет его в зрительный зал. Луч упирается в заднюю стену, видна точка.

КРУГЛОВ:
Ты видишь луч? Саму дорожку из света?

ПЛОСКОВ:
Нет, я вижу точку на стене.

КРУГЛОВ:
Вот именно. Ты не видишь луч. Ты видишь только то, во что он ударяется. В пыль, в стену, в сетчатку глаза. Твой луч улетел, Плосков. Он улетел по прямой. А мы с тобой остались здесь. Мы не видим его, потому что он не оставляет следа. Космос — это не туман. Там не на чем оставить автограф.

ПЛОСКОВ (садится на пол, рядом со стулом Круглова):
Ладно. Допустим. С лазером — ничья.

Круглов садится на стул. Плосков сидит на полу у его ног. Мизансцена, напоминающая античного философа и его ученика, только ученик — Круглов.

ПЛОСКОВ:
Тогда главное. Почему я, простой человек, не могу взять и снять твой шарик целиком? Где фотография? Где видео, снятое не НАСА, не Безосом, а соседом Васькой с зондом за 100 баксов? Почему на всех официальных кадрах — блики, линзы, монтаж, а на всех любительских стратостатах — ровная линия и лёгкая выпуклость от объектива «рыбий глаз»?

КРУГЛОВ:
А ты пробовал?

ПЛОСКОВ:
Что?

КРУГЛОВ:
Спросить у соседа Васьки? Сходить на Ютуб и набрать «Near space balloon»?

ПЛОСКОВ (отмахивается):
Там всё подчищено!

КРУГЛОВ:
А если нет? Если тебе сотни, тысячи энтузиастов показывают одно и то же: линия горизонта чуть-чуть, самую малость, но изогнута. И чем выше зонд, тем сильнее изгиб. Но ты не видишь этого, потому что твой мозг хочет видеть ровную линию. Потому что ровная линия — это уютно. А изогнутая — это страшно.

ПЛОСКОВ:
Не надо мне про мозг. Я про другое. Бедфордский эксперимент. Ровный канал, вода. В одном конце камера на высоте 30 сантиметров, в другом — мишень. По твоей дурацкой формуле «восемь дюймов на милю в квадрате» мишень должна скрыться за 2 метра водной горбатости. А её ВИДНО! На 5, на 7, на 10 километров! Люди берут и проверяют! И видят!

Круглов встаёт, подходит к глобусу, сдувает с него пыль.

КРУГЛОВ:
Рефракция.

ПЛОСКОВ (вскакивает):
А-а-а! Опять! Волшебное слово! Как только факты против вас, вы включаете «рефракцию»!

КРУГЛОВ:
Это не волшебство. Это физика линзы. Воздух над водой — слоеный пирог. Холодный слой, теплый слой. Свет в нём изгибается. Он огибает горб. Как будто ты смотришь на мир через дно стакана. Ты видишь мираж. Корабли, уходящие за горизонт, сначала теряют корпус, потом мачту. Это — геометрия. А если бы мир был плоским, они бы просто таяли в дымке, становясь всё меньше. Но они именно СКРЫВАЮТСЯ. Снизу вверх. Ты никогда не задумывался, почему?

Плосков молчит. Он подходит к лампе и снова её выключает. Темнота.

ГОЛОС ПЛОСКОВА:
А почему на Луне нет звёзд? Вот тебе и рефракция. На Луне нет атмосферы. Вакуум. Идеальные условия для наблюдений. А на всех фотографиях «Аполлонов» — черное небо и ни одной звезды. Астронавты сами говорили, что звёзд не видели. Ну? Где они? Их там нет. Потому что это павильон. А мы — под куполом.

Лампа загорается снова. Плосков стоит, торжествующе глядя на Круглова.

КРУГЛОВ (подходит к авансцене, говорит в зал):
Экспозиция. (Поворачивается к Плоскову). Контраст. Яркость. Солнце на Луне в сотни раз ярче, чем на Земле. Скафандры белые, грунт светлый. Фотоаппарат настроен на съёмку астронавта. Выдержка — доли секунды. Звёзды — тусклые. Чтобы их снять, нужна выдержка в секунды. Одним кадром нельзя снять и то, и другое. Это закон фотографии, Плосков, а не заговор.

ПЛОСКОВ:
Закон твоей фотографии — это отмазка!

КРУГЛОВ:
Выйди днём на улицу и посмотри в небо. Ты видишь звёзды? Нет. Потому что Солнце их забивает. Даже сквозь атмосферу. А на Луне атмосферы нет, но Солнце есть. И поверхность, отражающая этот свет. Всё просто.

Долгая пауза. Они стоят друг напротив друга. Плосков у глобуса, Круглов у лампы.

ПЛОСКОВ (тихо):
Слушай... Круглов. А тебе самому не страшно? Жить на пылинке, которая несётся в чёрной пустоте с бешеной скоростью, неизвестно куда? Где ты — просто никто?

КРУГЛОВ (так же тихо):
Страшно. Иногда — очень. Но потом я смотрю на этот глобус, и думаю: на этой пылинке — океаны, горы, люди, Шекспир, Бетховен, мы с тобой. И это... это важнее страха.

ПЛОСКОВ:
А мне не страшно. Потому что мой мир — твёрдый. У него есть край. Может быть, там водопад, может быть, стена. Но это — предел. И я в центре. И ты тоже. И мы все — не случайность.

КРУГЛОВ (протягивает руку к глобусу и медленно его раскручивает):
А вдруг... вдруг там, на краю, ты увидишь, что он всё-таки круглый?

ПЛОСКОВ (смотрит на вращающийся глобус):
Если я увижу, что он круглый — я буду счастлив. Значит, мир ещё больше и ещё чудеснее, чем я думал.

Он подходит к лампе и осторожно проводит рукой по её горячей колбе.

ПЛОСКОВ:
А если ты... если твоя ракета когда-нибудь наткнётся на мой Купол? Что ты скажешь?

КРУГЛОВ:
Я скажу: «Плосков, я купил тебе билет. Смотри, я же говорил — мир плоский, как твоя рулетка». (Улыбается).

ПЛОСКОВ:
Договорились.

Они стоят рядом. Глобус всё ещё медленно вращается. Лампа горит ровным, тёплым светом.

ПЛОСКОВ:
Ты смотри на свои звёзды. А я буду смотреть на свой купол. Если твои спутники найдут мой край...

КРУГЛОВ:
Я позвоню. А если твой купол треснет, и оттуда посыплются ангелы...

ПЛОСКОВ:
Я свистну.

Короткая пауза. Они смотрят друг на друга.

КРУГЛОВ:
Живи широко, Плосков. И пусть твой горизонт всегда будет... ну, каким ты его видишь.

ПЛОСКОВ:
А ты держись за свой шарик. И пусть он никогда не слетит с орбиты.

Плосков протягивает руку и выключает лампу.

Темнота.

Слышен только тихий, затихающий звук вращающегося волчка (спиннера), который Круглов так и не выронил из руки.

ЗАНАВЕС