Мои детство и юность 1946-1950 г

       Наконец машина сбавила скорость,  съехала на плохую просёлочную дорогу и медленно по ней поползла. Но ехать нам пришлось недолго, как оказались, до какой-то деревни и остановились у недостроенного дома с пустыми оконными проёмами на дорогу. Из жилой части дома нас вышли встречать пожилой усатый мужчина и молодая женщина. Усатый оказался моим дедом Барановым Василием Семёновичем, а женщина моей тёткой. Тётей Марусей, как мы почему- то стали её называть. Жилое помещение оказалось меньше, чем мы имели в Дубни. А жить нам предстояло пока отец не получит жильё по месту работы и не заберёт нас с собой. Кроме нас троих, отца я не считаю, он на следующий день уехал на работу, деда с тёткой в комнате жила мохнатая дедовская дворняга по клички Шарик. Дед оказался добрым и внимательным к нам человеком. И мы с братом сразу с ним подружились. Не смотря на постоянную занятость по хозяйству, он всегда находил время, чтобы поговорить с нами. Говорил с нами как со взрослыми, что нам с братом нравилось. Говорил, что его деревня Вашково  незадолго до войны сгорела. Полностью отстроить дом он не успел, началась война.  Заготовленные пиломатериалы немцы сразу забрали , как только пришли. Так недостроенный  дом и стоит. И будет стоять ещё много лет , пока дед его не продаст.  Немцы при отступлении , говорил дед, начали возле деревни рыть окопы. Жителям, чтобы не погибнуть во время боёв, пришлось деревню покинуть. Деревня  переходила от немцев к нашим, потом от наших к немцам и, наконец, была освобождена, но при этом погибло много наших солдат. Деревня снова пострадала теперь уже от снарядов и мин. Пострадал и дедовский дом. Снаряд пробил крышу, потолок, и разорвавшись осколками попортил потолок и стены. Весной, как только сойдёт снег, я буду с интересом рассматривать оставшиеся с войны окопы, где валялись пробитые каски и другой непонятный мне хлам. Про себя дед рассказывал тогда мало.  Только потом, когда буду старше, узнаю, что дед прожил интересную жизнь. В начале прошлого века работал в Питере в типографии. Был участником событий кровавого воскресенья в 1905 году, где был ранен. Воевал в Первую мировую войну. Был первым в деревне председателем колхоза, а закончил свою трудовую деятельность рядовым колхозником. В 1946 году, когда мы к нему приехали , он уже был пенсионного возраста. То есть он мог не работать в колхозе, но пенсию в те годы колхозникам не выплачивали, поэтому дед и на колхоз работал, когда его просили. Но больше он занимался своим хозяйством. Старый курильщик, он и табак себе выращивал. Ни каким другим растением он не занимался так много, как табаком. Он его сажал, полол, пасынковал, убирал, сушил, и длинными осенними вечерами измельчал. При этом листья измельчались отдельно от стеблей. Потом смешивались в определённой пропорции, и получался табак нужной крепости. На продажу дед держал овец. Деревня была небольшой, и детей было мало. Помню только Толика Баранова, соседа и ровесника, с которым мы подружились. Да Сашу Исакова, с которым почти не общались из- за  разницы в возрасте, но он был сыном председателя колхоза – лучшей подруги моей тётки, поэтому я его и запомнил. В отличие от меня Толик Баранов ходил в школу, которая находилась в соседней деревни в километрах трёх от нашей. Ходить надо было, конечно, пешком, так что я ему не завидовал. Как – то я спросил деда: Почему у нас Толиком одинаковые фамилии? Дед поведал такую историю. Когда-то давно в деревне жила семья с густыми курчавыми волосами. Барин, владевший деревней, прозвал членов этой семьи баранами. Потом кличка стала фамилией. Так что Толик, говорил дед, твой далёкий родственник.  В отличие от меня Толик был постоянно занят, и встречаться  мы с ним могли только по выходным дням. Как – то в воскресенье, зная, что он дома, я отправился к нему. Встретил его во дворе. В руке он за хвост держал убитого и ободранного кота. - Зачем убили и ободрали  кота? – спросил я. - Весной у нас будут цыплята, а кот их обязательно пожрал бы. Мы его знаем. А ободрали для того, чтобы из шкуры сшить рукавицы – деловито ответил Толик. Я воспринял его объяснение как суровую необходимость и кота не жалел, хотя знал его как безобидного и ласкового животного. Когда я деду рассказал об этом случае, и спросил, не собирается ли он пустить Шарика на рукавицы, дед долго смеялся. Конечно, не Толик расправился с котом, а его отец, инвалид войны, который потерял на ней ногу. Наконец, после долгого скитания багаж, который был отправлен отцом с Украины на адрес деда, дошёл до своего адресата. В нём были: резиновая лодка, немецкий мотоцикл без документов радиола с множеством пластинок. Из-за отсутствия в деревне электричества радиолой пользоваться было нельзя, поэтому пригодился тёткин патефон. Пластинки в большинстве своём были иностранных авторов и исполнителей, но были и с русскими романсами и песнями. Они-то в основном и использовались. Патефон мы крутили почти каждый день. Нравилось слушать музыку и тётки с дедом. Любимой тёткиной пластинкой была с записью песни «То не ветер ветку клонит», деду больше всех нравилась песня « Солдатушки – бравы ребятушки», которую он знал, когда проходил срочную службу в царской армии. Брату почему-то больше всех нравилась « Во поле берёзонька стояла». Что касается меня, то мне нравилось всё, что крутилось на патефоне. Время шло, а у отца квартирный вопрос в Луге не решался. Более того, он с кем- то по поводу жилья из начальства поругался, и написал заявление на увольнение. Не заезжая к нам в деревню, он поехал в Псков искать новую работу по своей специальности специалиста-слаботочника. В Пскове, в управлении связи, ему предложили работу в посёлке Ямм Полновского района Псковской области. Решался там и жилищный вопрос. Отцу предложили выписать стройматериалы, нанять плотников и строиться. Так как всё это делалось с оплатой в рассрочку, было выгодно, и отец согласился. К сентябрю дом должен быть готов. Приехал к нам отец ненадолго в начале лета. Этот его приезд мне запомнился рыбалкой. На выходной день к деду заехал его младший сын дядя Саша, который служил старшиной в воинской части недалеко от дедовской деревни Вашково. Он то и предложил отцу сходить на рыбалку. Взяли и нас с братом.  Вместо рыболовных снастей у дяди Саши была шашка тола со взрывателем. Прошли километра два до речки Плюсса. На высоком берегу нашли яму в качестве укрытия. Дядя Саша зажёг шнур, подержал немного и бросил устройство в речку, прыгнув к нам в укрытие. Раздался  оглушительный взрыв. Дядя Саша с отцом бросились в воду за рыбой. Но толи рыбы в реке не было, толи её было не видно из-за мути, которую поднял взрыв со дна мелкой речки, рыбы не нашли. Не смотря, что рыбалка оказалась неудачной, мы с братом были довольны всем увиденным. А в августе месяце к дому деда, как почти год назад, подъехал грузовик за нами. Снова грузили на машину  нашу кормилицу Бурёнку и самое необходимое. Багаж, в том числе и пластинки, оставались у деда. Дорога к новому месту жительства вела через Псков. Псков летом 1947 года мне запомнился наличием не разобранных ещё развалин. Ночевали у знакомого отца Пнёва, который имел свой дом на Запсковье, а утром поехали к месту назначения. Запомнилась полностью разрушенная железная дорога, вдоль которой мы ехали. Рельсы были сняты, мосты взорваны, а в отдельных местах вагоны и паровозы валялись под откосом. Отец не успел к сентябрю построить дом, поэтому пришлось снять комнату в частном доме. Но для коровы сарай был готов. Встречала нас хозяйка Соломониха, как звали её мои родители. Эта была пожилая, вечно чем-то не довольная дама. В комнате, где предстояло нам жить, умещались лишь две кровати и маленький столик многоцелевого назначения, который служил для приёма пищи, и за которым мне предстояло делать уроки. Но все мы уже привыкли жить в тесноте и условия предстоящей жизни никого не шокировали. Посёлок был вытянутым вдоль одной улицы и казался большим.  Дом Соломонихи находился на самом краю посёлка со стороны Пскова, а родители строились на противоположном конце. Так что ходить к месту строительства было далеко. Школа же находилась недалеко от дома Соломонихи. В этом мне немножко повезло. Первый раз в первый класс мать отвела меня 1 сентября, мне исполнилось 8 лет. Никаких торжественных линеек не было. Просто учительница указала мне место, где я буду сидеть и всё. Буквари и тетрадки раздавались учительницей в классе. В школу я пошёл совершенно неподготовленным. Не знал ни одной буквы. Но так как все были такие или почти все, то я из общей массы не выделялся. Помню, на уроке чистописания, я затаив дыхание, выводил  пером «86» первые выученные буквы, а предательские кляксы ставились в самом неподходящим месте, вопреки моему желанию и старанию.  Я сушил кляксы промокашкой и чувством досады сдавал тетрадь на проверку. Свою первую учительницу я не помню. Наверное, потому что всё моё внимание было сосредоточено не на её, а на заданиях, которые она давала, и с которыми я справлялся с трудом. И труд приносил плоды. Когда, примерно через месяц, я прочитал название отцовской газеты «Правда»,  родители были очень рады. Как- то учительница по списку детям раздавала мыло. Мне показалось, что все мыло получили кроме меня. Я на перемене подошёл к ней и спросил, почему мне не дали мыло. Она сказала, что мыло она давала тому, у кого отцы не пришли с фронта. Оказалось , что в классе таких было большинство. Так как в доме Соломонихи света не было, отец мне для выполнения домашних заданий приспособил лампочки от карманных фонариков, приделав их к телефонным батарейкам. Правда, я мог успеть выполнить домашние задания и в дневное время, но не получалось. За огородом Соломонихи в лесу можно было найти очень вкусную бруснику. А на другой стороне дороги у леса стоял подбитый в войну самолёт. Самолёт был наш краснозвёздный. Пилот, видимо, его сумел посадить так, что он не взорвался и не сгорел. Пострадал самолёт от мародёров. Приборы все были сняты, кожа у сидения была срезана. Но это мне не мешало забираться в кабину истребителя, усаживаться на сидение, взять штурвал на себя, и задрав голову вверх, представлять себя летящим в небе. И так я «летал» пока сумерки не спускались на землю, и надо было идти и делать уроки. 7 ноября школьников, в том числе и нас первоклашек, вывели на демонстрацию. Шли мы в хвосте школьной колонны с маленькими флажками и должны были петь песню про юного барабанщика, но мы её не пели, а слушали, как поют старшие. Хотя песня была грустной , но нам было весело. К зиме родители решили переехать в недостроенный дом. Вместо крыши торчали одни стропила, между которыми отец положил рубероид. Вход с улицы вёл сразу в комнату. В центре которой стояла железная печь- буржуйка. В морозы дверь стала промерзать, и пришлось к проёму прибить одеяло, которое затрудняло вход в наше жилище. А в оттепель матери приходилось ставить все вёдра и тазы, чтобы улавливать воду, текущую с потолка. Школа была теперь далеко, и мне приходилось раньше вставать. Зато близко был, только что построенный у самого соснового бора, дом культуры. Мы с братом часто у него крутились, пытаясь понять, что люди там делают. А люди подходили, подавали контролёру билеты и проходили в зал, куда нам было нельзя безбилетникам. И вот однажды, когда люди все давно прошли, мы с интересом смотрели в приоткрытую дверь, что происходит в затемнённом зале. А контролёр, заметив нас, разрешила пройти внутрь. Так я впервые в своей жизни увидел кино. Я не помню название картины и ничего не понял, что там показывали. Я с интересом смотрел, как в экране двигаются люди, о чём- то говорят, спорят, и этого мне было достаточно. Перед Новым 1948 годом отец принёс ёлку. Это была первая наша ёлка. Украшали её всей семьёй. Игрушек было мало и в дело пошли вата и конфеты в фантиках, которые были куплены к празднику. Мать с помощью иголки приделывала нитки, а мы вешали за них конфеты на ёлку. Когда ёлка была украшена, я возле неё прочёл стихотворение, которое выучил для школьной ёлки. И каково моё было удивление и удивление родителей, когда брат повторил его слово в слово. Оказалось, что когда я учил его  вслух, брат тоже старался запомнить и запомнил.  И брат заслуженно стал героем того вечера. В конце зимы отцу предложили новую работу, начальником участка по восстановлению линии связи вдоль дороги Псков-Ленинград. И отец согласился, сменив посёлок городского типа на бедную колхозную деревню, где и магазина то не было. Участок располагался в д. Лудони Павского района Псковской области. Деревня была большая, в неё были сселены деревни, оказавшие на территории артиллерийского полигона С жильём вопрос решался просто. Для нас был куплен дом у местного жителя. И вот в начале марта снова грузили корову на машину и поехали почти туда, откуда приехали. Деревня находилась всего в двадцати километрах от дедовской деревни Вашково. Может, это и было одной из причин переезда, не знаю. Дом был готов к заселению. Мы поселились, а на следующий день мать повела меня в школу, где приняв документы, меня отвели в класс и посадили на то место, где сидел мальчик по фамилии Алексюк, живший в доме ,в котором мы поселились. Не в пример Яммской школы, деревенские ребята оказались общительными. Я сразу познакомился с ребятами, с которыми было идти по пути из школы. Это были: Коля Андреев, тихий и скромный мальчик, Коля Леонов, баловник, Лёня Варфаломеев, внимательный и рассудительный мальчик, и Толя Быков, живший напротив нас, с которым мы сразу подружились. Жил он в небольшом домике вдвоём с матерью. Он мне сразу рассказал, что отец во время войны был старостой в деревне, а когда деревню освободили, отца  посадили. Но он был не виноват, говорил мне Толик. -Ты веришь мне, что он был не виноват?- спрашивал меня Толик. –Конечно, верю , говорил я. Но самым большим другом был, конечно, Вова Стрижак. Не только моим, но и моего брата. Я уже не помню, где мы с ним познакомились. Он был года на два старше меня и учился в третьем или в четвёртом классе. Это был обаятельный честный и культурный мальчик. Мама его, Мария Фёдоровна, работала учителем в нашей школе. Он тоже жил вдвоём с матерью. В их небольшом домике было много интересных книг, которые Вовка давно прочитал, а нам рассказывал их содержание. Но самое главное, он был организатором нашего досуга. Это касалось и каких-либо игр и походов в лес. Я закончил первый класс и перешёл во второй. Но с одноклассниками, которые жили недалеко встречался по- прежнему каждый или почти каждый день. Ведь в ту пору никаких  пионерских лагерей для деревенских детей не было. Ехать было некуда. Играли в прятки, лапту и щилец. Эту игру я больше нигде не видел , не слышал и про неё не читал. Щилец – это кругляк диаметром 3-см., и длиной см.15, с отрезанным под большим углом концами. Ударяя палкой по концу, щилец подпрыгивал, и надо было, не давая ему упасть на землю, вторым ударом как можно дальше его отбросить. Игра требовала сноровки и тренировки.  Но вот мне родители предложили поездку в Дубню, к бабки.Я с радостью согласился.  Отец отвёз меня в Псков и посадил на поезд до станции Дно, где меня должны были встретить. Встретила меня моя мать крёстная, тётка Нюра, жена моего дяди Пети. Встретила и сразу повела на другой поезд Дно-Дедовичи. Сошли на станции Вязье. Загадочное для меня Вязье, откуда мы когда-то ждали появление  отца, когда он демобилизованный возвращался с войны, оказалось небольшим домиком, который располагался недалеко от большого кирпичного дома, вернее от того, что от него осталось, А остались одни стены. Всё что могло внутри сгореть, в войну сгорело. А мы пошли вдоль путей вслед уходящему поезду. Не доходя до светофора, свернули на тропинку. И пошли вдоль лугов и полей пока не вышли на околицу деревни Заполье. До Дубни оставался примерно километр. Но вот и Дубня. Радостно забилось моё сердце. Но моя мечта, вбежать по знакомым ступенькам, открыть знакомую мне дверь и сказать: - Бабушка, здравствуй, я приехал! Не осуществилась. В нашей половине дома жили чужие люди, а бабка жила в Заручевье, в доме дяди Пети. Оказалось, как только мы съехали в 1946 году, колхоз сразу заселил другую семью. А бабки, бывшей хозяйки этого дома, пришлось съехать к дяди Пети, где она жила перед войной. Так и останется она до конца своих дней бездомной. Я с грустью прошёл мимо нашего дома, держа  путь на Заручевье. Моему приезду бабка была рада. Она жила одна, вернее доживала, так как осенью после уборки урожая, она должна была перебраться в Дно, где дядя Петя построил дом. Кроме огорода, на её попечении находились куры и телёнок, которого она отправляла и встречала из поля, где он пасся вместе деревенским стадом. Я, конечно, сразу обошёл всех родственников и знакомых. Все были рады меня видеть, но все были чем-то заняты и куда-то торопились и я возвращался к бабке раньше, чем мне этого хотелось. Один лишь Вася Рогов, что жил по соседству, не был занят и  никуда не торопился. С кем я в основном и провёл время до возвращения в Лудони. Так как в Лудонях речки не было, то она меня больше всего и привлекала и больше всего времени мы на ней и проводили. Помню ещё, нашли мы где-то большое количество костей от крупного рогатого скота. Взяли столько сколько могли снести и понесли сдавать  в местный магазин, где подобное сырьё принималось. Продавец брезгливо посмотрел на товар, велел свалить всё у забора и заплатил нам по три копейки, на которые тогда можно было купить только коробку спичек. Больше за такие деньги мы за костями не пошли. Незадолго до отъезда случилось несчастье. Стадо коров паслось возле леса. Волк выбежал из леса и напал на телёнка, который был ближе всех к лесу. Телёнок оказался бабкин. Тушу телёнка волку уволочь не удалось. Колхозный был, который ходил в стаде, бесстрашно бросился на волка, и тому пришлось бежать в лес. Мы с бабкой ходили на место происшествия. Телёнок неподвижно лежал с распоротым животом и пораненной шеей, но к нашему удивлению был ещё жив и жалостно смотрел на нас, но мы помочь ему ничем не могли и, постояв немного, пошли обратно в деревню.  За мной вновь приезжала тётка Нюра. Обратный путь мне запомнился тем, что из Вязья до Дно пришлось ехать на подножке вагона товарного поезда. Внизу шпалы сливались в сплошную ленту, а ветер, казалось, продувал меня насквозь, от чего делалось холодно, не смотря на тёплую летнюю погоду, но, к счастью, ехать было недалеко, и мы благополучно доехали.
  Вернулся я в Лудони довольный и полный разных впечатлений. Дубня в моём сознании была неразрывно связана с нашим домом, с садом-огородом, а когда этого не стало, то она мне показалось другой, не уютной и не привлекательной, а с отъездом оттуда бабки и вовсе делалась чужой. Я уже тогда понимал, что ездил отдыхать в Дубню первый и последний раз, Та Дубня, которую я знал, навсегда осталась в прошлом. Но я ошибался. Буду туда ездить, но позднее. Лето прошло, я пошёл во второй класс, а брат в первый. Теперь нас мать двоих отправляла в школу. Школа мне нравилась. Наверное, своей оригинальностью. На больших переменах часто устраивались хороводы. Например, девочки старших классов выстраивались в две шеренги. И попеременно, подрыгивая, двигались навстречу друг к другу. Одна пела: - А мы просо сеяли, сеяли. Вторая – А мы просо вытопчем, вытопчем. И так далее. Репертуар был разнообразным. Мы дети, младших классов в хороводах не участвовали, были лишь восторженными зрителями. Пели хором на уроках пения. Запомнился такой случай. В качестве домашнего задания нужно было выучить текст какой- то песни к следующему уроку пения. Я забыл это сделать и когда стали петь, я только слушал, стараясь запомнить слова. Учительница это заметила, подняла меня и заставила петь одного. Я честно признался, что забыл выучить слова. – Ну пой, что знаешь, сказала она. И я запел. –Пушистый снег лежал на ветках. Дым клубился над трубой. Отправлялся в глубокую разведку красноармеец молодой…Эта была любимой песней деревенских мальчишек. Откуда она взялась, я не знаю. Нигде больше я её не слышал. Запел я так фальшиво, что смеялся весь класс. Учительница меня посадила и никогда больше на уроках пения меня больше не поднимала. А я понял, вслух одному мне лучше никогда не петь. Дома было все в порядке. Родители к лету завели кур и гусей. Помню, гусят высиживала курица, а моя мать осторожно помогала гусятам освободиться от прочной скорлупы, и на свет появлялся очередной мокрый и гадкий гусёнок. Гусята быстро росли и совершенно не слушались мать-курицу. Гуси оказались организованной птицей. Рано утром мать их выпускала, и они высоко вытянув шеи, гогоча, шли пастись на пустырь, что находился за нашим домом. А поздно вечером сами приходили домой. В огороде были посажены картошка и овощи и мы в этом отношении мало чем отличались от других жителей деревни. Домашнее хозяйство было рабочим местом матери, на котором она была занята с раннего утра и до позднего вечера. Жили мы лучше, чем дети колхозников, некоторые были не только бедно одеты, но и недостаточно накормлены. Со мной сидел за одной партой белобрысый мальчишка из деревни Шабаново, которая была видна в хорошую погоду из нашего огорода. Деревня эта была известна тем, со слов нашей учительницы, что во времена А.С. Пушкина через неё проходила дорога на Питер, а не через нашу деревню, как это было в настоящее время. Так как по утрам есть мне не хотелось, то мать мне готовила завтрак с собой. Мазала кусочек чёрного хлеба маслом, которое делала сама, сбивая сметану большой деревянной ложкой. Работа эта была трудоёмкой и я ей иногда помогал. Сверху намазанного куска накладывала второй такой же и заворачивала в газету «Правда», которую выписывал отец. Другой обёрточной бумаги не было. Проголодавшись, я на большой перемене этот хлеб съедал. И вот с каких-то пор хлеб этот стал у меня исчезать. В воровстве я стал подозревать своего соседа. Чтобы это проверить, я на первой перемене, выбежал за дверь, постояв несколько секунд, вернулся в класс. Мой сосед сидел за партой и спокойно ел хлеб. Я полез в сумку, где лежал хлеб, но его не оказалось. Только развёрнутая бумага лежала в парте. – Это ты взял мой хлеб, сказал я. –Нет, ответил сосед, я ем свой хлеб. – А кто же взял тогда мой? - Не знаю, не видел, сказал сосед. И я понял, чтобы есть свой хлеб, нужно носить его в кармане или переносить время завтрака на первую перемену, что я и сделал. К Новому году отец принёс большую до потолка ёлку и хотя игрущек стеклянных и картонных было достаточно всё-таки самыми привлекательными для нас игрушками оставались конфеты. Сладким в те годы мы лакомились редко. После Нового года отец отправлялся с бригадой на заготовку столбов для телефонных линий в п. Ляды , что В Гдовском районе Псковской области.  К этому времени  отец увлёкся фотографией. Купил фотоаппарат « Зоркий», а в углу комнаты отгородил помещение для фотолаборатории. Благодаря его увлечению сохранились, пусть немногие, пожелтевшие от времени, фотографии той далёкой поры. Весной, как только сошёл снег, а трава ёщё не успела отрасти, мы из школы часто направлялись в ближайший сосновый лесок, который во время войны весь был изрыт окопами. На дне окопов можно было найти неиспользованные патроны, поисками которых мы и занимались. Найдя патроны и разведя костёр, мы бросали их в костёр, а сами спускались в окоп и ждали, когда они начнут бабахать. Занятие было опасным, но мы, мальчишки, этого не сознавали. Однажды, меня в этой компании не было, мальчишки нашли какой-то боеприпас, от которого один из них погиб. . Меня этот случай потряс. Ведь я мог оказаться в той компании, и я был таким же  безответственным, как тот мальчишка. Случилось это в четверг перед  Пасхой. Из всех праздников мне запомнились Новый год и Пасха. На Пасху мать красила нам яйца в достаточном количестве, и мы с братом начинали ими биться. С самыми крепкими яйцами мы выходили на улицу биться с деревенскими мальчишками. Домой я возвращался обычно с пустыми руками, так как разбитое яйцо приходилось отдавать тому, кто его разбил. Такие были правила игры. Я не сразу узнал, что в ходу были яйца-обманки, сделанные и покрашенные, например, из дерева. После окончания учебного года родители отправили нас на отдых в деревню к деду. Но пожив там неделю, мы запросились домой в Лудони, где были наши друзья, с которыми было интересно и весело. И вот поздно утром дед повёл нас на станцию, так называлось место отворотки с шоссе Ленинград-Псков к дедовой деревни. Когда-то во времена гужевого транспорта там меняли лошадей, а на постоялом дворе можно было заночевать, в описываемое время это место выделялось только большими деревьями с противоположной стороны отворотки, да какими-то цветущими кустами. Не частые в ту пору машины проходили мимо, не обращая внимание, на поднятую дедом руку. Автобусы тогда не ходили. – Может пешком пойдём? , предложил дед. До нашей деревни было двадцать километров. Уставшие ждать, мы согласились. Пройдя километра два, сразу за мостом через речку, дед предложил отдохнуть и попить родниковой воды. Мы не возражали. Перейдя придорожную канаву и войдя в лес, дед нас сразу вывел к роднику, который походил на лужицу с чистой и холодной водой. Напившись воды, и посидев немного, мы тронулись в путь. Не асфальтированная тогда  дорога светлой лентой убегала вдаль к горизонту, превращаясь в узкую полоску. Чтобы идти было не скучно, мы с братом замечали какой-нибудь ориентир и следили за его приближением. Самым удобным ориентиром оказался километровый столб. Каждый такой столб мы встречали с восторгом, как победу над очередным километром,  и сразу глаза наши начинали искать следующий километр. Не важно,   он появлялся не сразу, мы терпеливо ждали.  На все предложения деда отдохнуть мы говорили категорическое -  нет Дед молчаливо шёл позади нас, давая нам задавать темп ходьбы .Машины останавливать он больше не пытался. Они нам теперь мешали идти, так как за ними тянулся длинный шлейф пыли. И вот неожиданно вдали появились стены, полуразрушенной церкви деревни Николаево. – Ура ! – закричал я – Мы почти дома! Дети из этой деревни ходили в нашу школу. Но когда прошли деревню, пришлось убедиться, что до нашей деревни ещё далеко. Дело в том, что недалеко от нашего дома стоял столб с цифрой 202, и чтобы добраться до этого столба, нужно было прошагать ещё пять километров. Невольно вспомнились ребята из нашей школы, которым приходилось преодолевать эти километры два раза в день и в любую погоду. Домой мы пришли к вечеру. Усталые, голодные, но довольные. Помнится, тем же летом девочка из нашей школы, пойдя встречать корову их поля, попала в грозу и была убита молнией. Я смотрел на неё, лежащую на телеге в мокром от дождя платьице, и с удивлением думал, что погибнуть можно не только от найденного в лесу боеприпаса, но и от грозы, на которую мы и внимание- то не обращали. В августе к нам из Москвы приезжала Анастасия Алексеевна, баба Настя, тётка отца. Когда-то девочкой была отправлена из деревни в Питер, где много лет проработала в прислугах в семье какого-то генерала. В 1917 году семья генерала выехала за границу, а она устроилась курьером в министерство путей сообщения. В 1918 году министерство или комиссариат, как оно стало называться, перевели в Москву. Переведена была и баба Настя, где получила комнату в коммунальной квартире, в которой и прожила до самой пенсии. Работая курьером, раза два почту носила непосредственно Ленину. А на ком-то совещании или конференции подавала Ленину чай. И, конечно, потом этим очень гордилась. Выходила замуж, но муж во время войны умер. Своих детей у ней не было. В начале тридцатых годов она материально помогала моему отцу, когда он учился в техникуме. Отец потом всю жизнь был её благодарен и никогда не обделял вниманием. Баба Настя привезла нам много конфет и печенья и была очень удивлена, что у нас в доме не было сахара. – Дети каждый день должны пить чай с сахаром, говорила она моей матери. Мать говорила, что она  с этим согласна, но где его взять, если в сельмаге сахар не продают, а что привозит отец из командировок, хватает ненадолго. Любимым занятием деревенских мальчишек было хождение в лес по грибы и ягоды. Если за грибами ходили с кошёлками, то за ягодами, как правило, ходили, чтобы их досыта поесть. Ближайший от деревни лес, где росли грибы и ягоды,. находился на территории артиллерийского полигона. Во время стрельб на лесных дорогах выставлялись посты, чтобы никого не пропускать. Но для нас они преградой не служили, так как их легко можно обойти лесом. Вот однажды пошли мы за малиной. Увидев на дороге пост, сразу вошли в лес, и пошли лесом. Выйдя из леса на открытую местность, мы на пути следования вдали увидели разрывы снарядов. Рисковать не стали, повернули обратно в деревню. Водил нас в лес в основном Вова Стрижак, мальчик разумный и ответственный. А осенью, когда было ещё тепло, а в лесу было много грибов, мы с братом, придя из школы, решили сходить в лес одни, без сопровождающих. Дошли до знакомого нам леса. Набрали грибов. При выходе на дорогу к дому поняли, что заблудились. Но блудили недолго и, выйдя на дорогу, пошли, как нам казалось, в деревню. Вот идём, идём, а деревни всё нет. Места проходим какие-то не знакомые.  И вот, наконец, я понял, что идём мы в обратную от деревни сторону. Повернули назад. Сначала бежали бегом, но быстро устав, перешли на шаг..Небо сначала стало каким-то синим. Мы ускорили шаг. Но темнело быстрей, чем нам хотелось. Наконец, стемнело так, что быстро идти мы уже не могли, а деревни всё не было. Но вот впереди показались огоньки, я облегчёно вздохнул. Деревня. Но огоньки двигались навстречу нам. Это оказались люди, которые нас вышли искать. Деревня была рядом. Когда стемнело, мать, зная, что мы ушли в лес, пошла к соседям просить помощи. Те зажгли керосиновые фонари и пошли нас встречать. На другой день Вовка Стрижак меня спрашивал:- Как вы могли заблудиться, если там были много раз? Я только пожимал плечами. Той же осенью случилось несчастье. Бурёнка, наша военная кормилица и путешественница проглотила гвоздь, и её пришлось пустить на мясо. Корова была старая и мясо, как рассказывала мать, было не совсем качественным. Когда родители продавали мясо в Ленинграде,  внимательные покупатели спрашивали, почему мясо по цвету отличается от обычной говядины. На что мать отвечала, что корова была очень молодой. Мясо продали и сразу же купили другую корову. Ярославской породы, говорила мать. На время продажи родителями мяса,  приезжал из Вашково дед готовить нам обеды.
Однажды отец привёз откуда-то стопку книг. Книги были в основном для чтения младшего и среднего школьного возраста. Эти книги пробудили у меня интерес к чтению. У Вовки Стрижака имелась неплохая домашняя библиотечка.  Содержание наиболее интересных книг он нам с братом пересказывал. Мне же хотелось прочитать их самому. И я выпрашивал их у него для прочтения. Но когда начинал их читать , то вскоре чтение откладывалось. Читал я плохо и медленно, и чтобы прочитать повесть требовалось много времени и терпения. А у меня не было ни того, ни другого , и я, продержав книгу какое-то время, возвращал владельцу непрочитанной. Книги же, которые привёз отец, стишки и рассказы, были небольшие по объёму, содержательные и интересные, и я их мог без большого труда прочитывать до конца. Помню, впечатление произвёл на меня рассказ Короленко «Сон Макара». Он заставил меня задуматься: - Может права моя дубенская бабка, верившая в загробную жизнь? Мне почему-то хотелось в неё верить. Новый 1950год мне запомнился тем, что был приглашён дальний родственник отца, который работал в нашей школе заучем. Выпив видно лишнего, он заставлял меня петь и плясать, а я не разделяя его веселья, от него убегал и прятался.  Моя мать  была верующей, но в церковь не ходила из- за отсутствия времени. Но после Нового года вдруг собралась и взяла меня с собой. Церковь располагалась в д. Велени в километрах трёх от нашей деревни. Шли мы через заснеженные поля по протоптанной в снегу тропинки. Пришли, когда уже шла служба. Присоединившись к толпе прихожан, я с интересом смотрел на всё, что меня окружало, на одежду служителя, на иконы, на подсвечники. Если не считать обряда крещения, которого я не помнил, в церковь я попал впервые. Мне там всё понравилось и церковное убранство и пение, которое я там слышал, и я жалел, что церковь находилось не в нашей деревни и я не мог быть здесь чаще. Ближе к весне участок, которым руководил отец, ликвидировали, а отца переводили в г. Порхов, что находился в шестидесяти километрах от нашей деревни. Родители уехали в конце апреля, забрав с собой всё, в том числе корову, гусей и кур. Нас с братом оставили на попечении соседей Лялиных до завершения нами учебного года. Лялины – немолодая супружеская пара, жили одни. Две взрослые дочери жили отдельно. Одна из них где-то жила поблизости и часто их навещала. Хозяин помнил гражданскую войну, и рассказывал, что чуть не погиб от случайной пули во время боя между красными и белыми за деревню. Я же годом раньше нашёл недалеко от нашего дома у канавы в земле обойму с винтовочными патронами, у которых были гильзы из какого-то белого металла, хорошо сохранившегося в земле. Таких гильз мы никогда не видели, и я решил, после рассказа хозяина, что находка с гражданской войны. Домик их был небольшой, меньше нашего. У входа стояла большая бочка с крышкой и ковшом для перелива напитка в посуду. В сезон хозяева набирали полбочки брусники, доливали её водой и получался приятный на вкус напиток. Лучше чем делала мать. Она тоже набирала брусники, но варила варенье, которое без сахара получалось слишком кислым. Мать приехала за нами сразу, как мы закончили учёбу. Вовка Стрижак на прощанье подарил нам самую ценную свою книжку «Золотое руно», которую у нас сопрут в первый год проживания на новом месте. Ехали мы до посёлка Павы на почтовой машине, другой транспорт тогда не ходил. Из кузова машины я увидел свою учительницу, которая из Лудонь шла в свою деревню Щирск. Она меня узнала и помахала мне рукой. Это был последний человек, которого я увидел, навсегда покидая деревню Лудони.