По делам в Грузию

                …Всю эту смесь развалин без преданий –
                Домов, построенных, быть может, из руин,
                Садов, опутанных ветвями винограда,
                И этих куполов, которых вид один
                Напомнит вам предместья Цареграда…               

                Яков Полонский

                К числу более осязательных и каждому ду-
                шевному настроению доступных удоволь-
                ствий принадлежали тифлисские бани, по-
                строенные на горячих серных источниках,
                по-грузински «типлис», давших начало
                названию города.

                Ф. Торнау


Тбилиси. В Грузии я уже бывала, давно, правда. Жила в
Тбилиси у неожиданно обретённых подруг, у одной – с радо-
стью, а у другой – чтобы не обидеть. Всё тогда казалось легко и
празднично: изысканно и модно одетые девушки с букетиками
фиалок или анемонов, летящей походкой проходящие по про-
спекту Руставели, и весь какой-то приподнятый дух самого го-
рода. Потом какие-то непонятные между нами войны, обиды,
напряжения. И тут возникшая нужда: в плане работа по грузин-
скому шитью, а материала нет (вернее, есть, но очень мало и всё
как-то несерьёзно). Значит, придётся ехать в Грузию: вдруг что-
нибудь найду, хотя, наверное, сейчас никто этим уже не занима-
ется.
Время не лучшее – декабрь, там мне, человеку скорее юж-
ному, чем северному, будет не холодно, но сыро, только другого
времени всё равно нет. Спасибо директору: дал денег на коман-
дировку.
И начала поиск отеля. В интернете выскочил какой-то
странный, в интерьерах украшенный множеством непонятно кем
писанных картин на исторические сюжеты. Да тут ещё собран-
ный из неожиданно разных частей вид самого дома: какая-то
неоготика, как дома в сказках Андерсена, какими я их в детстве
представляла. Не хотела (предложений много и других), но по-
чему-то рискнула и выбрала «Андерсена».
Приземлившись, села на дребезжащий жёлтенький автобус
и долго добиралась до места: оно в центре – продолжение про-
спекта Руставели. Вышла дальше, поскольку все хотели помочь,
но у каждого было своё мнение, где лучше выйти. Крутые сту-
пеньки перехода осилила с помощью молодого человека, взле-
тевшего вместе с моим чемоданом, и вскоре оказалась перед
дверью, глядя в открытый проём с винтовой лестницей, мимо
которого только что поднялась и за которым виднелся давно за-
бытый тифлисский двор.
Открыла степенная пожилая дама, держащаяся с достоинст-
вом, и, медленно передвигаясь, пригласила в гостиную: «Да, это
всё я писала, все картины. Понимаете, у меня был дом с огром-
ным количеством старинных вещей и с живописью. У нас же в
Тбилиси таких домов было много: мы раньше всегда хорошо
жили, а после революции, последней, сразу стали нищими. Я
думала, думала, как жить (муж умер, трое детей, хоть и взрос-
лые, но к жизни не приспособленные) и решила открыть гости-
ницу – для этого все ценности продала, и картины тоже – сдела-
ла копии. Раньше никогда не рисовала, но с голыми стенами
очень скучно. Теперь живу в одиночестве: одна дочь здесь за-
мужем, но видимся нечасто, сын во Франции (он врач), другая
дочь, художница, – в Англии. Живут там тоже непросто. А в
Грузии работы нет. Я Вам выделила комнату самую тёплую (у
нас сыро), но она выходит на шумную улицу – так что выбирай-
те какую хотите. А пока можете погулять. Да, чай можете пить
когда угодно».
Центр города всегда всех притягивает – пошла по Руставе-
ли. Мимо огромного, вытянутого в длину доходного дома, по
форме напоминающего украшенное резьбой трёхстворчатое
трюмо, мимо радостного, жёлтого оперного театра – просто
очередной дворец эмира Бухарского. Город показался и знако-
мым, и совершенно неузнаваемым. На каждом шагу нищие,
среди них – молодые люди, сидящие на брусчатке, раздетые по
пояс и с завыванием бьющие себя в грудь (может, это вариант
исламского шахсея-вахсея?). Вокруг деревьев разложены кни-
ги, неизвестно откуда вытащенные и явно прошедшие боль-
шие жизненные испытания; стоят они недёшево и в основном
изданы на русском языке. На лотках – подержанные побря-
кушки и сомнительного вида домашние изделия: от чурчхел до
кошельков, очень похожих на хевсурские. «Вы из Борисахо?»
Тетка кивает, но явно не знает, что Борисахо – это визитная
карточка Хевсуретии, и только когда произносишь: «Вы
хевсурка?», радостно соглашается – лишь бы купили. Все
идущие навстречу одеты бедно и весьма потрёпанно. Выраже-
ния лиц озабоченные. Ушла та так притягивающая лёгкость
восприятия бытия.
Наконец, увидела освещённый уже в сумерках храм Кашве-
ти. С ним связана одна история, о которой рассказывается в жи-
тии Давида Гареджийского. Много раз о ней читала, но поче-
му-то с этой давно знакомой мне тбилисской церковью никогда
не связывала. История, давшая храму название «Кашвети», то
есть «родившая камень», такова. В VI веке на склоне горы, воз-
вышавшейся над городом, подвизался один из 13-ти сирийских
отшельников, пришедших в Иверию по благословению Божьей
Матери. Звали его Давид. По снизошедшей на него благодати,
он при входе в город Мцхету, куда зашёл до Тбилиси, неожи-
данно стал говорить по-грузински. Жители Тбилиси к тому вре-
мени начали под влиянием Ирана отходить от христианства и
постепенно переходили в зороастризм. Видя угрозу в деятельно-
сти проповедника, поселившегося в пещере над городом, они
уговорили одну беременную блудницу обвинить новоявленного
отшельника в своём грехе. И он предстал перед судом. А когда
во время судилища подошёл к месту, где стояла женщина, и
коснулся своим посохом её чрева, спросив у ребенка: «Я твой
отец?» – из утробы послышался громкий ответ: «Нет!». И ребё-
нок назвал имя своего отца. Давид предрёк, что поскольку он
действительно невиновен, то за лжесвидетельство женщина ро-
дит камень. И она сразу же, на глазах у собравшегося люда, раз-
решилась от бремени камнем. Потрясённые собравшиеся тут же
и забросали её камнями до смерти. Давид был так потрясён этой
смертью, что, «скорбя о лукавых нравах горожан, положил на
волны Куры свою монашескую мантию, и вместе со своим уче-
ником Лукианом встал на неё, и поплыл, как на ладье, вниз по
течению, и на горе основал пустынь, похожую на пустыни Егип-
та». А в его день, отмечаемый на Троицу, пещера на горе Мта-
цминда заливается водой, бегущей со стен, – «слезами Давида».
В Кашвети зайду завтра.
Остановившись у одного из многочисленных лотков со
свежей выпечкой, я выбрала из вариантов: хачапури, ачмы, сло-
ёной кяты и всяческих пирогов с разной начинкой – лобиани
(«Очень вкусно, это же лобио, ну да, фасол») и вернулась в гос-
тиницу.
«Вы о моём доме? Он с очень интересной историей. Его по-
строил известный тифлисский меценат Арамянц для своей лю-
бовницы. Она была его на 35 лет моложе и рано умерла. В па-
мять о ней во дворе нашего дома он установил бронзовую
скульптуру “Олени” (её выполнил в Париже какой-то знамени-
тый скульптор). Потом этих “Оленей” перенесли на Комсомоль-
скую аллею, откуда украли и, как лом, продали в Турцию. У нас
тут много бронзовых скульптур в Турцию, как лом, продавали.
Это всё в революцию, не смотрите на меня так, в последнюю, в
конце 2003-го, которая “Революция роз” называется. Да-а, ну так
вот, а сам он жил выше: вон, видите тот дом, наверху, – это его,
там и его семья жила – жена и пятеро детей. Ко мне его внуки из
Америки два года назад приезжали, выясняли, какие богатства
от деда в доме его возлюбленной остались. Я сказала, что ниче-
го, но они, конечно, не поверили. Я ведь весь этот 2-й этаж по-
степенно выкупала, по одной комнате: здесь коммуналка была.
Вдоль этого коридора керогазы стояли. В революцию света не
было, газа не было, все на керосинках готовили. Да, я хотела Вас
предупредить: у меня помощница, вернее две, но одна очень
шустрая. Это хорошо, конечно, с одной стороны: всё быстро
успевает. Но, знаете, на руку не очень чистая: много не берёт,
но, если плохо лежит, может подобрать – я за ней всегда слежу.
Тут у одной постоялицы половину головки сыра отрезала, а сыр
был дорогой – та возмутилась. Но Алла всё отрицала, пока я два
куска друг к другу не приложила (нехорошо, конечно, для этого
пришлось к ней в сумку залезть). Тогда она говорит: “Да, нечи-
стый попутал”. Так что Вы за ней приглядывайте.
Вы у меня вторая постоялица: что-то никто не приезжает
после терактов. Ну да, с самолётом и в Париже. Ваш сосед? Ан-
трополог из Канады. У него отец – украинец, а мать – ирландка,
181
или наоборот – не поняла. С гармошкой приехал, уже две недели
живёт, как выпьет, так играет и поёт. Но он смирный. Я его
борщом кормлю, он любит: наполовину украинец же. Всё время
в номере сидит, но иногда выходит. Может, сектант? Не пойму.
Ну, пусть живёт. А Вы устали, ложитесь спать».
В комнате с высоченными потолками, отдельной прихожей
и тремя кроватями из окна дуло нещадно, правда, было тихо,
если не считать периодические фейерверки. То, что это фейер-
верки, мне сказали утром, а ночью я была уверена, что это
стрельба.
Утром, бредя по дороге и думая, с какого бы музея начать (у
меня их в списке семь), уткнулась в спину молодого мужчины,
который резко остановился и начал молиться, глядя в пробел
между зданиями. Проследив за его взглядом, увидела вдали
огромный храм, очень похожий на старый, но раньше я его по-
чему-то не замечала.
Почти у каждого дома вдоль Руставели выставлены бронзо-
вые скульптурки, удивительно выразительные, – все категории
жителей старого Тифлиса. Около них сидят нынешние, печально
протягивающие кружку. Вот две молодые женщины в кокетли-
вых шляпках ведут нелепо одетого, очень сутулого старика; его
фуражка, давно потерявшая форму, закрывает всё лицо. Они
долго пристраивают его около какой-то тумбы. Наконец при-
строили, проверили, упадёт или нет, и быстро испарились. Хо-
зяйка гостиницы говорит: «Нищие? Да на каждом шагу, это у
нас уже профессия, и самая популярная – доходная очень».
Пока шла, всё время заглядывала в арки и подъезды. Здесь
совершенно особенные подъезды: сквозные (по старой тради-
ции – все нараспашку), с несколькими выходами. Они часто рас-
писаны: или любовными сценами в барочном стиле, или нез-
дешними видами, или сложными орнаментами, что обычно со-
вершенно не вяжется с общим стилем дома, но выглядит не
нелепо, а почему-то очень трогательно. А если пройти в арку, то
можно увидеть столько интересного – просто всю внутреннюю
жизнь, и в каждом дворе со своим характером.
Дошла до Воронцовского дворца: когда-то он был украше-
нием этого проспекта – дворец царского наместника на Кавказе,
построенный в стиле итальянских палаццо. Сейчас его величест-
венно задвинул в тень Дом парламента, на что он согласился,
похоже, тихо и безропотно. Говорят, там очень интересные ин-
терьеры, но меня не пустили, категорически.
В Национальном музее Грузии, что напротив, побыла не-
долго (правда, с пользой) и, подумавши, отправилась на Сухой
мост («Сухой» потому, что стоит не над рекой, а над дорогой).
Здесь торгуют всем, что Бог послал за всю прожитую жизнь – и
не только нынешних, но и прошлых поколений. Можно и смот-
реть, и общаться. Расскажут про каждую вещь – и в подробно-
стях. В основном выставлены ложки всех фасонов, времён и
размеров. Есть, конечно, и вилки, и ножи, и старые шкатулочки,
и готовые к работе начищенные примусы, и, как говорила моя
мама, «незаменимая вещь для настоящей хозяйки» – чугунные
утюги. Неожиданно увидела кахетинскую керамику конца
XIX века (нам бы такую в музей) и среди всяких кувшинов и
плошек – совсем непостижимо – расписанные маслобойки раз-
ных форм. У нас нет никаких: вещь редкая. Но не повезу же. Да,
экспедицию на этот мост снаряжать нужно.
Дорогу перейти не смогла: здесь на ходу не останавливают,
и уже твоё дело, как добраться до нужного места. Купив на ры-
ночке, рядом с живописно расставленными вдоль стены веника-
ми, слоёный хачапури, пообедала в сквере (таких, как я, там бы-
ло много). И, совсем удовлетворённая, пошла искать театр Резо
Габриадзе, о котором, как оказалось, мало кто знал. Пришла во-
время: ко мне на башню вышел ангел, простучал шесть раз в
гонг и с достоинством удалился. А я, повернув голову, увидела
старый-старый храм – Анчисхати.
Строительство его началось вскоре после того, как столица
была перенесена из Мцхеты. За свою историю церковь много раз
разрушалась и восстанавливалась, особенно в период войн с
персами и турками. Изначально она была посвящена Рождеству
Богородицы, но все знают её как Анчисхати, то есть «Анчийская
икона Спаса Нерукотворного». Икона была написана в VI веке в
технике энкаустики. В XII веке придворный ювелир царицы Та-
мары сделал для неё драгоценный оклад из серебра и золота. Её
перенесли сюда в XVII из Анчийского кафедрального собора,
что в Южной Грузии, пытаясь уберечь от турок. Сейчас она хра-
нится в Музее искусств, по поводу чего ведутся жаркие дебаты;
и рядом со входом в музей, дверь в дверь, как укор, устроена
молельня. В общем, это очень серьёзная тема для молчаливого,
но напряжённого общения между Церковью и музеем.
Дальше, если немного пройти между разными кафе и ресто-
ранами, появляется Сионский собор. (Говорят, раньше это ре-
сторанное пространство занимал дворец грузинских царей, по-
строенный в персидском стиле и служивший царской резиден-
цией с XVII века до начала XIX-го.) Хороший собор, конечно,
всем известный, и крест святой Нины, который Богородица чу-
десным образом ей вручила, здесь хранится. Но после Анчисха-
ти...
Спать в сырой комнате я больше не могу. Перехожу в дру-
гую, «тёплую». «Но знаете, там шумно всё-таки, дорога под ок-
нами, а здесь было тихо. Решайте. Вы потом можете снова пе-
рейти. Как захотите». Шум действительно оглушает, особенно
мотоциклисты-байкеры, каждый раз вздрагиваю. Может, попро-
бовать закрыть ставни? Ставни возраста самого дома складыва-
ются в четыре раза, толстые, из породы какого-то тяжёлого дере-
ва. Крючки широкие, пригоняют намертво. Сразу стало тише и
наступила тьма непроглядная. Картины, обступавшие меня со
всех сторон и рассказывавшие длинные и неожиданные истории
про грузино-русские отношения, мгновенно исчезли, и стало
как-то не по себе, зато потеплело.
За утренним чаем при обсуждении прошедшего дня сказала,
что была на блошином рынке. – «Вы были на Сухом мосту? Ба-
бушка моя, а потом и все мы там рядом жили. Дедушка купил ей
пятикомнатную квартиру, на втором этаже углового дома, как
раз у входа на мост. Да, это целая история. Дедушка у меня был
военным; родители его жили в деревне (имение у них там было),
а выучился он в Тифлисе, но в деревне женился. Ему было 17
лет, а ей 14. Бабушка была малообразованная, только четыре
класса гимназии кончила. И вот дедушка попал на войну, на
Первую мировую; его там ранило, и, раненый, он попал в име-
ние под городом Владимиром, к местному помещику, а у него
была дочь, и она его выхаживала. А он уже жил без жены девять
лет и влюбился в дочь этого помещика, Веру Дмитриевну Тара-
сову, – образованная была женщина, не то что бабушка. Ну, раз
влюбился, то и женился – ситуация очень романтическая. То,
что уже был женат, конечно, скрыл. Так они и жили, там у них
сын родился. А бабушка все эти годы в деревне жила с тремя
детьми. После революции дедушка перешёл на сторону красных
и дослужился до начальника штаба. И вот его назначили в Гру-
зию, дали им с Верой Дмитриевной жильё при штабе, и всё было
прекрасно. Но тут бабушке в деревне знающие люди (видели же,
наверное, его в городе) сказали: “Твой муж женился, и они при
штабе в Тифлисе живут”. Бабушка собралась и поехала. Её в во-
енную часть не пропускают, говорят: “Вы кто?” – А она умная
оказалась, нашлась: “Я его родственница”, её и пропустили. Но
дедушки дома не было, а была Вера Дмитриевна, и она ей всё
про себя рассказала. Та была женщина интеллигентная, и они
подумали и решили, что дедушка бабушке с детьми купит квар-
тиру в городе. Он и купил в этом угловом доме, у моста, где и я
потом росла. Постепенно так получилось, что дедушка вернулся
к бабушке, а Вере Дмитриевне во дворе купил ещё одну кварти-
ру. Они с бабушкой очень подружились, и тут же сын её рос. Да,
а дедушка к тому времени в Советской власти разочаровался и
как-то пришёл в штаб и партбилет на стол положил. Его, конеч-
но, тут же хотели расстрелять, но жизнь иначе повернулась. Его
эхинококк спас. Он вообще всегда был страстным охотником,
очень любил собак, и, когда напивался после охоты, он этих со-
бак целовал, обнимал и таким образом заразился эхинококком.
Да, и тут вовремя попал в больницу, но в очень тяжёлом состоя-
нии, думали, умрёт, и про него забыли – он долго болел. А когда
выздоровел, ситуация в государстве изменилась.
Вы про Троицкий храм? Он сейчас самый популярный. На
него молодёжь большие надежды возлагает. Его лет шесть назад
построили. Большой очень, отовсюду виден, и все, глядя на него,
крестятся. Не знаю…
Почему наша улица называется Костава? Это диссидент был
такой, его революционером называют, мы с ним вместе в школе
учились. Очень активный был, и его на Колыму отправили. А
потом он вернулся и стал очень популярен. Вы сегодня куда
идёте?».
На углу рядом с метро Руставели каждый день прохожу ми-
мо мужика, торгующего пармскими фиалками. У фиалок вид
очень бывалый. Некоторые букетики уже явно продать невоз-
можно, как будто бы кто-то их основательно обгрыз, но они так
и лежат в ожидании неизвестно чего.
Музеев, необходимых мне, много, но почти никто не знает,
где они находятся. Нужно спрашивать, а там как повезёт. Но я
не против: чем больше неожиданных мест, тем лучше. И сколько
дворов… Везде галереи, галереи, витые чугунные лестницы: не-
понятно, как всё умещается, лепят впритык, и почему-то держат-
ся. А на улицу выходит самая парадная часть – легкие ажурные
балкончики. Правда, похоже, выживает всё это из последних
сил. Зашла во двор, женщина на галерее расправляет на протя-
нутой на всю длину верёвки груды шерсти, зашитые в тюлевые
занавески: значит, пришло время в очередной раз перестёгивать
одеяло. Мамина подруга говорила: «Армянские (значит, и тби-
лисские тоже) одеяла – незаменимая вещь, я с ними никогда не
расстанусь, от них и здоровье, и тепло, что вы, только под ними
и можно спать». Я её теперь вспоминаю каждый вечер, влезая в
гостинице под эту тяжеленную гору, и думаю: «Не задохнуться
бы ночью». Женщина проверяет, насколько просохла шерсть, и
останавливается в задумчивости. «Как вы тут живете?» – Улы-
баясь: «Тяжело, конечно, но нам нравится, мы тут всю жизнь
прожили и уезжать не хотим, не дай Бог!».
После Музея кустарных промыслов – Музей евреев, а потом
Азербайджанского искусства. Успею?
К Музею евреев нужно идти по переулкам Старого города,
мимо уже рухнувших домов, – тяжёлая картина, кажется, что
слышишь их стоны. Директор, дяденька очень радушный, тут же
пригласил в гости к себе домой. Музей заново собирает по кро-
хам, даже вывесил вышивки матери и жены и не унывает: «Всё
получим: другие музеи передадут, они обещали. Ещё кафе сдела-
ем, а на эту трещину в стене не смотрите: заделаем со временем.
Нет, я не еврей, я грузин, но это же всё история моего города».
Спускаюсь вниз; напротив, через Куру, виден Авлабар: сей-
час это разрушенная и изуродованная современными зданиями
старая армянская часть, превращённая в безликое настоящее. Ко-
гда спрашиваешь – «Авлабар? Там ничего интересного уже нет».
Иду мимо древних, старательно отреставрированных домов
и бань. Серные бани – это предмет местной гордости, о них при-
езжему говорят прежде всего и при этом утверждающе спраши-
вают: «Вы ведь пойдёте?». Когда-то поражённый посещением
русский купец и путешественник середины XVI века Василий
Гагара попытался их описать, сравнивая со своими привычны-
ми: «Божьим созданием тех горячих колодезей есть за шестьде-
сят. И над колодезями учинены палаты вельми красные, а в тех
палатах и в тех колодезях моются христиане и басурмане и трут-
ся кисеями, а не вениками, а веников не знают...».
Если по дороге смотреть влево, то сначала виден мост, над
которым возвышается храм и чья-то статуя, потом – Кура и на-
висающие над ней, вот-вот готовые упасть в воду старые дома.
А если вправо – то крепость Нарикала, точнее её остатки: всё
равно величественно-прекрасные, они с уверенностью и досто-
инством завершают всю древнюю часть города.
Дохожу до Азербайджанского музея. Тут картина совсем
иная – новый роскошный особняк. Вернее, не новый, а отрестав-
рированный, но так, что ощущаю себя в самом настоящем двор-
це. Но музей бездарный – ни духа, ни вещей. Зато с заново воз-
ведённой веранды вид на разваливающиеся дома во дворе: вот-
вот рухнут, но выглядят гораздо живее, чём музей.
Везде, что ли, так: уходит всё, что имело своё лицо, и при-
ходит безликое единообразие. Тоска какая-то.
Ноги отваливаются: все эти ступеньки, переходы, подъёмы,
спуски. Пойду чай пить с хозяйкой: она, наверное, ждёт со сво-
ими рассказами.
«Я вообще сирота; мама умерла, когда мне было два года,
от менингита: всё мечтала быть лётчицей и на учебных полётах
простудилась. Я воспитывалась у тётки в Сухуми, её муж был
министром строительства Абхазии. Мне там было так приволь-
но – до сих пор подружки остались (правда, в Москве живут).
Дяде всегда подавали машину и так возили на работу. Но маши-
на – это грузовик с деревянными бортами, потрёпанный такой,
но всё равно же машина – он так долго на ней ездил. Помню,
когда объявили о победе, все собрались на теплоходе: его только
отбили у немцев, и назывался он “Адольф Гитлер”. Переимено-
вывать было некогда, и Парад Победы все местные власти при-
нимали, стоя на этом “Адольфе”. Его потом переименовали, ко-
нечно. А муж у меня был хороший человек, врач известный. Но
он свою маму любил очень, делал всё, как она говорила. Я у него
третья жена: первые две не выдержали – ушли. Я тоже уходила,
но потом вернулась. Я же сирота, бабушка мне всегда говорила:
“У тебя никого нет, нужно терпеть”. Да, я вспомнила: когда сы-
на родила, прямо после роддома побежала к Вере Дмитриевне,
чтобы её обрадовать; мне казалось, что для неё это будет боль-
шая радость. Она одна жила, сына ещё в первые дни войны уби-
ли. А зима была, снег, я в босоножках (зимней обуви не было),
пока бежала – далеко всё-таки, – замёрзла. А она уже не выхо-
дила. Всегда за собой очень следила: в шляпке, седые волосы
аккуратно уложены. Знаете, сразу видно: благородных кровей.
Да-а, много всего было. Ну, пейте чай. Я Вам не буду мешать. У
Вас завтра, наверное, много дел».
На завтра остался Музей искусств Грузии – красивое здание
в стиле классицизма. Стоит у спуска с центральной площади.
Здесь раньше была семинария, где учился наш общий антихрис-
тианский вождь. Поразительно: как он умудрился отсюда выйти
с таким всепоглощающим чувством вседозволенности?
Дождь льёт с раннего утра. Сыро и от этого очень зябко.
Комната музейных сотрудниц почти у входа, от двери дует. Си-
дят три интеллигентные, вернее очень интеллигентные женщи-
ны, а если честно – то аристократки, о чём говорят и их фами-
лии, в историю, и не только Грузии, давно вошедшие. Меня всё
время поражало здесь, прежде всего среди интеллигенции, с ко-
торой постоянно общалась, отсутствие высокомерия и желания
бравировать, хоть и слегка, хоть и ненавязчиво, своим проис-
хождением. Всегда естественны и доверчивы, но не от наивно-
сти, а от природной христианской уверенности, что лгать недо-
стойно; а поскольку себя обязательно уважают – иначе человеку
невозможно прожить, – то поэтому и не врут. Выслушав мои
проблемы, начинают сдержанно, но при этом участливо обсуж-
дать, чем они могут мне помочь. Вот недавно издали книгу по
церковному золотому шитью. «Мы подумали, что ведь все эти
вещи относятся к XIV, XV, XVI, XVII, XVII, XIX векам; выши-
вали их женщины, которые прекрасно знали Евангелие и Псал-
тырь, да вообще всю Библию. И именно она диктовала им зна-
чение символов, помогала распределить узоры на каждой вы-
шивке. Тут же всё читается, ничего лишнего, нужно только
знать Священное Писание. Да мы тоже всё это не знали, просто
сели и начали изучать. И так несколько лет вещи разбирали. И
стало просто и ясно. Мы Вам можем всё рассказать, только сего-
дня не получится – приходите во вторник, пораньше». Да, всё ис-
тинное действительно просто и ясно, но сколько к нему нужно
было идти... И как они смогли найти этот единственно верный
путь? Может быть, выходило на эту тему что-то ещё? Вдруг в
книжных что-нибудь есть? Только где книжные? Интеллигентный
дяденька, идущий навстречу, остановился, задумался, тяжко
вздохнул: «Книжный? При коммунистах на каждом шагу были, а
теперь не знаю где. Не читают, и книжные магазины не нужны».
Сегодня суббота. Поехала на Центральный рынок. Первое,
что бросилось в глаза, – огромные лепешки «пури». А может,
это и не пури: хлеб имеет абрис коровьей головы с нечётко
намеченными рогами. Тётки почему-то держат его голыми ру-
ками почти над головой, не завёрнутым – вид весьма экзотиче-
ский. Передо мной женщина, проходя мимо ящика с яблоками,
задела его сумкой, и они покатились в разные стороны. Я замер-
ла в ожидании скандала. Но она невозмутимо нагнулась, чтобы
начать поднимать яблоки, а хозяйка, подбежав, стала её успока-
ивать. Вот это да! Женщина спокойно пошла дальше, а торговка
поспешила в поисках яблок, валяющихся под ногами прохожих.
Нужно возвращаться в город, автобусы и машины снуют в
разные стороны. Спрашиваю у значительного вида дядьки с двумя
большими пакетами продуктов: «Как проехать к проспекту Руста-
вели? Может быть, вон у того большого дома автобус останавлива-
ется? Их там много». – «Нет, не там. Подожди и слушай. Куда ты
торопишься? Слушай внимательно. Вон, видишь тот белый дом? –
показывая на тот же, что и я. – Вот за ним, за углом твой автобус и
будет стоять. Иди, только с этой стороны и как я тебе сказал. Поня-
ла?». Оказалось всё наоборот, и я шла лишних двадцать минут, ла-
вируя между машинами, но он был так уверен.
Надо всё-таки поехать куда-нибудь, Грузия – это не только
Тбилиси с работой до угара. Мне бы во Мцхету, подняться до
Джвари, а потом к святой Нине, в Бодбе. Уж она мне каталог
обязательно поможет написать.
Утром за мной приехали минута в минуту – удивительно
для Грузии. Едем группой. Группа – я, русская, два русскогово-
рящих турка, пять филиппинцев и пара из Дубаи.

Поездка. Сначала в Гори, на родину Сталина, – без этого
нельзя, потом пещерный город Уплисцихе, а затем уже Джвари
и Мцхета. В музей Сталина мечтают попасть филиппинцы.
Остальным нужна Мцхета.
Экскурсоводом у нас Лаша, худенький, щупленький, жал-
конький, весь укутанный и очень категоричный: интеллектуал –
он в этом уверен. Говорить будет на русском и на английском.
Мне: «Русский я знаю плохо. У нас молодёжь вообще его не
учит. Это язык врага. Да, все взрослые к русским относятся хо-
рошо – но они же вместе жили. Нет, Лермонтова не читал.
Учусь? На четвёртом курсе. Буду менеджером по туризму».
Гори – невзрачный городок с огромным зданием сталин-
ской постройки в центре (это музей). На продуктовых магази-
нах – необъятные портреты Сталина, вокруг сплошная тоска и
серость. Филиппинцы ходили по музею полтора часа, и мы их
терпеливо ждали на улице: пойти там больше некуда. Слава Бо-
гу, дождались и теперь едем в Уплисцихе – он рядом.
Когда пересекли почти высохшую Куру и встали под
нависшими скалами древнего города, к нам подошёл весьма мо-
ложавый дяденька и представился: «Сталбер. Моё имя означает
“Сталин и Берия”. Отец мой со Сталиным дружил, и в честь этих
двух великих людей меня и назвали. Я здесь всю жизнь живу и в
археологических экспедициях участвую. Лет двадцать назад у
меня были серьёзные проблемы с сердцем, в Москве лежал – не
очень помогло, приехал и начал лечиться старым грузинским
способом: пью вино, немного – литра два-три в день. У меня
своё хозяйство, сам вино делаю, без всякой химии. Не опрыски-
ваю – и никакой филлоксеры: сорта винограда древние, не бо-
леют. Ну ладно, пошли. Всё расскажу и свою книгу по истории
города покажу». И поскакал, как горный козел.
Уплисцихе. Говорят, название можно перевести как «кре-
пость Владыки» или «крепость Бога». Этот пещерный город вы-
сечен в вулканических скалах. Его основали картвельские пле-
мена около двух тысяч лет назад. Поначалу это был культовый
центр с многочисленными храмами, посвящёнными богине
Солнца. Главный храм Солнца находился на самой высокой точ-
ке. После крещения Грузии в IV веке языческий храм был раз-
рушен. В VIII веке, когда Тбилиси захватили арабы, цари Картли
нашли убежище именно в Уплисцихе, и так он стал крупным
торговым центром: мимо него шли караваны из Азии в Европу.
Город был окружён защитным рвом, опоясывавшим его с восто-
ка и севера, и имел четыре входа по сторонам света. Несмотря на
необычный стиль «пещерного строительства», здания в Уплис-
цихе во многом повторяют и образцы наземной архитектуры:
колонны с капителями, арки со сводами, как, например, двухко-
лонный зал приёмов царицы Тамары, которая была здесь коро-
нована в 1178 году в качестве соправительницы своего отца. Ря-
дом, на вершине холма помещена уже не в пещере, а на откры-
том пространстве прекрасно сохранившаяся и виднеющаяся со
всех сторон построенная в X–XI вв. церковь Уплисцули, иначе –
Георгия Победоносца. В 1240 году поселение было захвачено и
разрушено войском Хулагу – внука Чингисхана. Они казнили
более 5000 монахов, тут обитавших.
Нынешняя территория – это половина древнего города. Лю-
ди жили здесь до середины XIX века, а какая-то часть и в начале
XX, с трудом переселяясь на плодородную долину рядом.
Впечатление сильное: свободы и простора много. По крутой
лестнице спускаемся в тоннель и идём к выходу. После всей со-
общённой Сталбером информации, дополненной анекдотами и
своеобразными шутками, книгу уже не купила, чем, по-моему,
очень его обидела.
А дальше уже чисто христианская история Грузии: едем в
Джвари. Наверху туман, и он как-то очень подходит духу мест-
ности, да и самого храма. Вокруг пасутся коровы, овцы. Тури-
стов редкие единицы. Тишина и покой.
Лаша, показывая нам на Джвари: «Его разрушили русские,
это правда, говорю как есть». – «Это когда?» – «Во время рево-
люции». Народу всё равно, он не слышит.
Джвари – Храм Животворящего Креста Господ-
ня. По преданию, святая Нина, какое-то время жившая здесь в
пещере, поставила на месте нынешнего храма поклонный крест.
«Джвари» и переводится как «крест». И этот крест до середины
VI века так и стоял на горе и был виден издалека, и все прохо-
дящие останавливались, чтобы поклониться ему.
Затем был возведён маленький храм, от которого до наших
дней дошли руины, – мимо них и прошли. А чуть выше, на са-
мом верху, церковь, к которой мы тянулись. Она возникла в на-
чале VII века. Храм очень лапидарно украшен резьбой. Навер-
ное, для того чтобы внутреннее сосредоточение не рассеива-
лось. Говорят, что используемая здесь техника кладки состоит
в том, что один камень садился в другой, и поэтому чем больше
проходит времени, тем более прочной становится вся кон-
струкция.
А слева, пройдя через пристроенную арку, можно неожи-
данно увидеть щедро распахнувшийся внизу вид: неспешно те-
кущие две реки, Арагви и Кура, каждая своего цвета. Говорят,
они в этом месте, сливаясь и обходя остров, по абрису напоми-
нают потир. Так бы и стояла в этой обнимающей меня вечности.
Но нужно спускаться вниз, во Мцхету: там стоит каждому из-
вестный старый кафедральный собор Светицховели.
Согласно старинной хронике Давида Багратиони, город был
основан легендарным царем Мцхетосом, сыном Картлоса, пер-
вого правителя Картли, в середине I тыс. до н. э.: «…По смерти
Картлоса, жена его разделила владения сынам своим, из коих
старший был Мцхетос, который построил город и назвал оный
от своего имени – Мцхета».
Светицховели. История храма связана с Хитоном Хри-
ста, хранящимся здесь с I-го века. По преданию, Хитон Господа,
сотканный Богородицей для Сына Своего, был привезен в Гру-
зию мцхетским евреем, раввином Элиозом, который присут-
ствовал при Распятии. Элиоз передал Ризу своей сестре, Сидо-
нии, благочестивой христианке, мечтавшей увидеть и прикос-
нуться к Ней. Приняв в руки святыню, Сидония от потрясения
тут же скончалась, и уже никакими силами не могли вырвать
Хитон из рук усопшей – так её с Ним и похоронили. Позднее на
могиле Сидонии вырос кедр. К этому времени жители Мцхеты
забыли и о ней, и о Хитоне, но заметили, что больные птицы и
звери выздоравливают, поклевав хвою кедра, и стали почитать
дерево как божество.
В начале IV-го века сюда пришла избежавшая резни в Ар-
мении христианка Нина. Она родилась около 280 года в городе
Коластры в Каппадокии. Её отец Завулон был дядей Георгия
Победоносца, а мать Сусанна – сестрой Иерусалимского Патри-
арха. Нина с детства хотела прийти в Иберию для того, чтобы
поклониться великой святыне – Хитону Спасителя. Считают,
что именно по её просьбе над могилой Сидонии, вернее над Хи-
тоном Господа решили воздвигнуть храм Двенадцати Апосто-
лов. Из священного кедра вырубили семь колонн для храма и
стали их устанавливать. Шесть колонн встали, но седьмая никак
не поддавалась, повиснув в воздухе. Нина молилась всю ночь, и
столб «без прикосновения руки людской» встал на своё место
и… замироточил. Чудесное миро излечивало больных от тяжких
недугов. Храм назвали «Светицховели», что означает «Живо-
творящий Столб». Нынешний кафедральный собор был постро-
ен в начале XI века на месте старого.
Красивый он, конечно, и обозрение широкое и вольное – го-
ры до необозримых границ. Но это не Джвари…
Разохотилась. Тяжело, устала, но завтра тоже поеду к свя-
той Нине – в Бодбе, где её мощи почивают. По дороге всех заво-
зят в Сигнахи – это совсем рядом с ней.
Монастырь в Бодбе. По житию, в Бодбе Нина прожила
какое-то время и там же успела в 347 году. Здесь её и похорони-
ли. Правда, царь Мириан решил вывезти тело Нины во Мцхету,
но запряжённые волы не смогли сдвинуть телегу с телом, так
что от затеи пришлось отказаться. Нину упокоили именно на
том месте, где стояла её хижина, и над могилой построили храм,
который со временем разрушился. В IX веке воздвигли новый,
освященный во имя Георгия Победоносца, и в нём доныне хра-
нится саркофаг с мощами святой равноапостольной Нины.
Последняя настоятельница была вынуждена оставить
Бодбе в 1924 году и всю оставшуюся жизнь провела в Тбилиси
при храме Анчисхати. С 1991 года началось возрождение мона-
стыря.
А в конце XIX века в монастыре служила схиигумения Фа-
марь, в миру княжна Тамара Александровна Марджанишвили,
сестра известного режиссёра Котэ Марджанишвили. Меня в своё
время в московском музее Корина среди его образов «Русь ухо-
дящая» поразило её лицо, прежде всего глаза, так много пови-
давшие и сейчас видящие.
Говорят, юной девушкой попав в Бодбийский монастырь,
она вдруг сразу поняла, что её место именно здесь. Вошла под
своды обители светской красавицей, собирающейся поступать в
Петербургскую консерваторию, а вышла инокиней. Потом стала
тут игуменьей. Но после того, как в 1905 году на неё было со-
вершено покушение, указом Синода против воли была переве-
дена в Москву и назначена настоятельницей Покровской общи-
ны сестёр милосердия. А затем под Москвой организовала Се-
рафимо-Знаменский скит.
После революции её посадили в Бутырскую тюрьму, где она
сидела среди уголовниц. И уже когда посылали по этапу в Ир-
кутск, все женщины, сидевшие с ней в камере, подходили под
благословение. В Иркутске у неё открылся туберкулез, и верну-
лась она очень больная, вскоре умерла.
Сегодня день солнечный и какой-то прозрачно-радостный.
Когда приехали, выяснилось, что храм, где хранятся мощи, за-
крыт: там ремонт, и начали его дня три назад. Можно посмот-
реть на новый храм: стоит очень хорошо, на утёсе и построен по
всем правилам средневековой грузинской архитектуры. Вид за-
мечательный – на Алазанскую долину и непрерываемую гряду
снежных гор вдали. Территория очень ухоженная, всё как-то
душевно. Но приехали-то мы к Нине. Говорят, и мощи её сейчас
в храме (из-за ремонта не стали увозить). Уйти не могла. Посто-
яла, постояла и решилась. Зашла в храм, где стояла пыль стол-
бом, сновали рабочие, что-то пилили, кололи, вместо пола – го-
ры мокрого песка. Стоя в пролёте дверей, попросила разрешения
войти: «Специально приехала, очень хочется. Можно?». Добрые
они всё-таки и всегда в глаза смотрят, а если в глаза – то уж не
откажешь. «А где мощи и как пройти?». Показали. Белый мра-
морный саркофаг в отдельном помещении около апсиды, накрыт
полиэтиленом, весь в пыли: «А куда же их вывезти? Пусть так и
покоятся».

Здесь как-то совмещается всё, казалось бы, несовместимое и
почему-то оказывается в гармонии. Наверное, действительно всё
просто, если идти по простоте души.
Сигнахи. Мама моя всё время вспоминала этот городок.
Со слов бабушки, у них здесь дача была, и говорят, за бабушкой
ухаживал местный начальник почты: русский он был – для ар-
мян того времени большая проблема. Сохранилась фотография,
основательно стёртая, где бабушка с компанией молодёжи на
пикнике в Сигнахи. Начальник почты там тоже присутствует.
По дороге из Бодбе видно, как со склона горы спускается
городок, весь покрытый красными черепичными крышами – не
терракотовыми или охристыми, а красными.
Когда-то на месте, где стоит Сигнахи, было небольшое по-
селение. А уже город основал в конце XVII века царь Ираклий
II. Он же и выстроил крепость. В начале XVIII века для развития
города переселил сюда армян, преимущественно ремесленников
и торговцев. Место выгодно располагалось на пересечении не-
скольких торговых путей, что и послужило к процветанию посе-
ления. Постепенно, расширяясь с южной стороны, постройки
вышли за пределы крепостных стен.
Отреставрирован он недавно и чересчур основательно, отче-
го дыхание времени теперь чувствуется только в нескольких
укромных уголках, а так всё уже бесчувственно.
На центральной площади, где нам дали погулять минут пят-
надцать, к гидше подошёл местный дурачок с биноклем, в кото-
рый он периодически всех разглядывал, и, протянув руку, начал
задавать вопросы. Было видно, что ей не до него, да и надоело в
каждый приезд с ним общаться, но она только вежливо улыба-
лась и отвечала на все его глупости. Есть в грузинах уважение к
личности, любой, даже самой жалкой, и это одно из самых цен-
ных их качеств.
Спустившись вниз и пройдя мимо закрытого армянского
храма Святого Георгия, похожего на древний, но, оказывается,
построенного в 1793 году, пошли в сторону крепостной стены,
возведённой в форме многоугольника, около пяти километров
длиной. Поначалу именно она и получила название «Сигнахи»,
впоследствии перешедшее на город. Говорят, в переводе с тюрк-
ского «сигнахи» означает «бункер» или «неприступный». По
преданиям, крепость выдержала осады многих завоевателей.
Стены, имеющие два яруса, в прекрасном состоянии – со всеми
башнями (их 28), воротами, и обозрение отсюда великолепное…
С северной стороны спускается в глубокое ущелье, а остальные
части выстроены на возвышенности на разных высотах. Есть в
ней какой-то простор и полёт. А за ней, вдали – Алазанская до-
лина и горы, горы, горы – все в снегу.
В завершение в этнографическом заповеднике (звучит гром-
ко, а выглядит очень убого, если не считать всё того же вида на
город и долину) сами пекли хлеб «пури» и делали чурчхелы: те-
перь дома попробую сделать сама. По-моему, нетрудно.
Всю ночь под окнами моей комнаты велись какие-то разго-
воры. Утром хозяйка, спрашивая, как я спала, пожаловалась: «А
я совсем не спала, расстроилась. Моя Алла, ну помощница,
опять меня обманула. Купила “Фэйри” (Вы знаете, для мытья
посуды) и так его развела, что одна голубенькая водичка льётся,
ничего не смывает. И мне говорит: “Теперь такой продаётся в
магазинах”. Совсем за дурочку меня считает. Она до этого рабо-
тала в магазине – наверное, там научилась обманывать. А рань-
ше хорошо жила, муж у неё был директором чаеразвесочной
фабрики, а теперь вот так старается где-то урвать, хоть немно-
жечко. Я её отослала, пусть отдохнет дней 10, пока я успоко-
юсь».
До открытия музея ещё есть время, и потянуло в Академию
художеств, о которой с тоской в голосе все говорят: «Развалива-
ется. На реставрацию денег нет. А такой дом... Но Вас не пустят.
Там ужас что творится». Нужно подняться вверх, по узкой доро-
ге, криво, но решительно взбирающейся в гору, и, заглядывая во
все встречающиеся дворы (мимо пройти невозможно), попы-
таться сначала найти это здание, а потом в него проникнуть.
У входа ходит охранник весьма неприступного вида. Меня
обгоняет шустрая старушка; здороваясь с охранником, она бе-
рётся рукой за тяжёлую ручку двери. «Можно, я посмотрю зда-
ние? Я из Москвы, в музее работаю». – У дяденьки вид катего-
рический: «Нельзя». – Старушка оборачивается и голосом, не
терпящим возражений, произносит: «Пойдёмте со мной".
Охранник что-то начинает ей говорить, она машет рукой и при-
держивает для меня дверь: – Ну что же Вы. Идёмте. Я Вам всё
покажу». Просторные пролёты, скульптуры, украшенные пла-
фоны потолков – и тут она открывает дверь, и передо мной всё
начинает сверкать и переливаться. «Что это?» – «Зеркальная
комната. Ну, идите дальше, там много интересного. Комнаты все
разные. А я пойду расписываться за ключи».
Дальше какие-то потолки в расписанных сотах – Альгамбра
просто. Да, реставрировать всё это долго и трудно. А мне надо
идти, в музее ждут. Спасибо ей, добрая женщина.
В музее мы засели на целый день: все принимали участие в
переводе своей книги по шитью, разъяснениях, комментариях.
Хорошо здесь, тепло как-то, несмотря на сырость и дождь. К
концу дня стали расходиться, осталась одна, самая терпеливая:
«Вы знаете, мы сейчас уже кончаем, думаю, успеем, потому что
скоро мне нужно ехать по очень важному делу, – и, посмотрев
мне внимательно в глаза: – Знаете по какому? У меня близкая
подруга сегодня постриг принимает. Она тяжело больна, уже не
встаёт: у неё рак. Она давно хотела уйти в монастырь, но зани-
малась с детьми и очень много делала, поэтому её Илия не бла-
гословлял, говорил: “А кто тебя в этих заботах заменит?”. А те-
перь, когда она уже без сил, благословил. Сказал, что постриг
можно совершить в келье, но она хочет по всем правилам, в
храме. Если хотите, я Вас возьму». – «Конечно, хочу». Всё-таки
удивительно, какой нужно обладать внутренней силой, чтобы
быть такой открытой и доверчивой.
Монастырь находится в районе Авлабара, на горе над обры-
вом; открыли его недавно, это один из двух храмов дворца цари-
цы Дареджан, построенный в конце XVIII века по образцу сред-
невековых церквей. Вид отсюда открывается удивительный,
особенно в сумерки, – на весь город. Народу собралось довольно
много, человек сто – это её подруги.
Вот монахиня ведёт женщину, которая с трудом передвига-
ется, но смущённо улыбается. Все бросаются ей навстречу, об-
нимают, целуют. Мы проходим в храм. Выходит священник с
длинной седой бородой, похожий на библейского пророка, и
начинается обряд пострижения в монахини. Справа у входа сто-
ят три насельницы и поют молитвы. Хорошо поют. Наконец всё
завершено, она переоблачена и стоит в монашеском одеянии. В
руках крест. Все подходят и спрашивают её новое имя – она от-
вечает. Ко мне приближается моя новая подруга: «Вы подошли?
Ну как же, подойдите и спросите: “Имя твоё”». Я протискиваюсь
сквозь ряды женщин и, подходя к только что принявшей по-
стриг, уже совершенно неузнаваемой, наполненной каким-то
одухотворяющим светом монахине, спрашиваю: «Имя твоё?» – и
она с сияющими глазами тихо отвечает: «Тамар». И я уже со-
вершенно другому человеку с переполняющим меня трепетом
целую крест и руку.
А после этого мы, оказывается, едем на открытие выставки
современного костюма. Как здесь всё совмещается? На выстав-
ке, которую все музейщики устраивали вместе, поют и играют
дети, выступает с благословением батюшка, кормят каким-то
огромным тортом – и все радостны и счастливы. Тут же завязы-
ваются знакомства, меня представляют другим каким-то людям,
но в меня это уже не вмещается – правда, кроме торта.
Вечером, придя в гостиницу, вижу новое лицо. «Да, это Ма-
нана, она мне визу в Англию помогает сделать. К дочке хочу
поехать. Манана у нас особа необыкновенная. Английский пре-
красно знает. Три года от Грузии в Миротворческой американ-
ской миссии в Афганистане работала». Манана – женщина лет
45-ти, с копной курчавых волос и очень изучающим, сдержан-
ным взглядом. «Она моя родственница – сестра мужа моей доче-
ри. Может быть, вместе поедем. Вы попейте чаю, я пирожные
купила».
После чая ушла в свою комнату и, разбирая записи, услыша-
ла очень задумчивую, глубокую и гармоничную мелодию. Чем-
то она меня очень задела, какой-то невысказанной печалью, что
ли. Выходить неудобно, но очень хочется узнать, кто играет.
Поколебавшись, выхожу. Играет Манана. «Можно, я послу-
шаю?». – «Конечно, конечно, садитесь, она не против». – «А что
это за мелодия?» – Тихо, без эмоций: «Моя, я сочинила». – «А
ещё что-нибудь сыграйте». Играет, и несомненно своё сочине-
ние – видение мира то же. «Это тоже Ваша?» – И тут вдруг
неожиданно заинтересованный, живой отклик: «Откуда Вы
узнали?» – «Настроение другое, но язык и характер те же, внут-
ренний мир единый». – «Надо же, мне этого никто не говорил.
Как интересно. Обычно не узнают». – «А Вы какого исполните-
ля больше всех любите?» – Непререкаемо, глядя куда-то вдаль:
«Горовица». – «Вы мне пришлите по фэйсбуку свои вещи, хо-
рошо?» – Уже с лёгкой улыбкой: «Хорошо, Вы мне понрави-
лись».
Завтра я уезжаю. За завтраком хозяйка выясняет: «А куда
Вы сегодня пойдёте? У Вас же ещё есть время – полдня. Поез-
жайте на фуникулёре на Мтацминду. И в Пантеон попадёте. Зна-
ете, я составлю Вам компанию. Мне, правда, идти очень трудно,
особенно по лестницам спускаться, но попробую. Я попрошу
Гоцу, он нас отвезёт». Гоца всегда появляется из ниоткуда, и
теперь я поняла – через балкон. Здесь к каждому балкону ведёт
лестница; при такой сложно решённой архитектуре, среди всех
нагромождений она обычно не видна.
По дороге всё те же дома – ни один не повторяется. Удиви-
тельный город. Вот проехали дом с хрустальными дверями и
окнами: до сих пор стоят, с конца XIX века. Как умудрился так
сохраниться?
Наконец и фуникулёр. Наверху вид потрясающий: действи-
тельно можно весь город обозреть вместе с окрестностями. Хо-
лодно только, ветер сдувает. А посередине подъёма – храм и
приникший к нему Пантеон. Нужно обязательно выйти. Спутни-
ца моя вышла, но подняться не может. Тут же выскочил води-
тель нашего вагончика, остановился и встречный, и без просьб и
разговоров, как будто бы так и надо, они оба подняли её на бал-
кон. Да, здесь не пропадёшь.
«Мтацминда» переводится как «Святая гора», ещё её назы-
вают «Гора преподобного Давида». В течение нескольких веков
здесь с перерывами действовал монастырь, в котором некоторые
из грузинских царей закончили свою жизнь. В ХIХ веке на месте
пещеры построили храм Мама Давиди – «Отца Давида». Раньше
сюда вела узкая тропинка, по которой трудно было подниматься.
Кавказский наместник генерал Ермолов распорядился проло-
жить к святому месту доступную для паломников дорогу, что и
было сделано (говорят, всего за месяц). А сейчас сюда ведёт уже
улица, которую так и называют «тропой преподобного Давида».
Официально до революции она была «Давидовской», а потом
почему-то стала «Бесики». Ну да ладно, всё равно «Давидовская» и всё равно святого Давида считают покровителем города.
Проведший в Тифлисе в 1832 г. несколько месяцев русский
офицер Фёдор Торнау писал: «Часто я ходил глядеть, как по
четвергам, до свету ещё, на пустых улицах начинали со всех
сторон собираться чадроносицы, как число их, умножаясь, сли-
валось в непрерывную белую ленту, извивавшуюся по крутой
дороге, пролегавшей к Святому Давиду».
Около обители издавна было кладбище, где хоронили мона-
хов. Затем здесь по завещанию похоронили Грибоедова, позд-
нее – его жену, Нину Чавчавадзе. Когда я была ещё девочкой,
меня очень тронула её безутешная эпитафия на могиле мужа:
«Ум и дела твои бессмертны в памяти русской, но для чего пе-
режила тебя любовь моя».
Незадолго до революции кладбище получило новое назва-
ние «Пантеон», тут стали хоронить разных выдающихся деяте-
лей. Место очень значимое, конечно, но светский пантеон и оби-
тель святого Давида эмоционально для меня несовместимы. Что-
то внутренне разбивается. Но всё равно, хорошо, что съездила. И
компания приятная.
«Знаете, я так к Вам привыкла, не хочется с Вами расста-
ваться, буду скучать. С грузинами легко? Может быть. Нет, ар-
мяне тоже хорошие, ну да, у них характер посложнее, но ведь
какая тяжёлая судьба у народа, всегда так страдал – тут понево-
ле характер изменится. Они наши братья, и талантливые очень.
Давайте чаю попьём, Вы мне такую красивую чашку подарили, я
очень люблю белый цвет».
Время, похоже, подпирает. Уже после двух громких окри-
ков, разлившихся по двору, прошёл через балкон провожающий
меня Гоца и, как всегда, сел в коридоре. Надо ехать, хотя совсем
не хочется.
Удивительно, но это постоянное, доводящее меня до отчая-
ния чувство одиночества здесь как-то отпустило. Есть в этом на-
роде что-то мощно общее, какая-то объединяющая и защищаю-
щая радостная суть.
Жила бы я здесь, только не одна...