Отказ от госпитализации

Что мне понятно сразу?

Что «специалист», который меня собирается «лечить» понятия не имеет ни обо мне, ни об истории моей болезни. Я не в претензии. Откуда он может получить «понятие» обо мне и моих состояниях? Каким чудом? Откуда он возьмёт столько времени? То есть мне изначально понятно, что «специалист» в моём конкретном случае точно не разберётся.
Вот если бы это был мой домашний семейный врач, знающий меня уже лет тридцать, я бы мог осторожно надеяться, что действовать он будет крайне осторожно и очень глубоко продумано.
Увы! Таковыми мы в реальности не располагаем.
Врач, сидящий через стол от меня, предлагает мне госпитализацию.
Чтобы пролечить меня уколами.
Я пишу отказ от госпитализации.

На специально заготовленном бланке от поликлиники я собственноручно пишу оду строчку:
«Отказываюсь от госпитализации» и ставлю там, где мне проставили галочку, свою подпись. Всё! Формальности соблюдены.
И всё-таки, что это было на самом деле?
Версий на самом деле много. Хороших и разных. Есть в чем порыться, есть о чем поразмышлять.
Мне семьдесят три полных года. При цифрах три и семь с меня в момент сдувает хмель… Володя Высоцкий знал толк в числах! Понимал их! Конечно он спел про тридцать семь. Но я аккуратно уточнил текст. Так он выглядит пополнее, помощнее. Тут тебе и семьдесят три года вполне осязаемы.
Версия художественного фильма об эпизоде с клинической смертью Володи за год до ухода включает в себя интересные подробности про игры, шприцы, уколы… Медициной так и несёт с экрана. Но не будем о грустном.
Лучше зададимся вопросом: когда это у меня на самом деле началось?
Вы попросите уточнить: что именно началось?
Ответ будет обескураживающим: «отказ от госпитализации».
А правда: когда?
Начиная с 24-х лет я самым старательным образом избегал клиник, поликлиник, больниц, лазаретов, госпиталей.
По сути моя жизнь превратилась в один сплошной непрерывный тотальный отказ от какой-бы то ни было   госпитализации.
Болел ли я время от времени?
Безусловно!
Я болел непрерывно, тотально, весь, по частям. 
Не помню дня, чтобы у меня что0нибудь не болело, да так, что «мама не горюй».               
Но так или иначе: период с 24 до 70 лет прошел в целом без госпитализаций!!
Поскольку десять лет я прожил в Киеве, там мне госпитализации и не грозили. Чудом было уже прикрепление к поликлинике по месту жительства.
Поэтому правильно будет рассмотреть три периода моих отказов от госпитализаций: детство и юность, зрелость, старость.
Читатель вскоре сам увидит, что без понимания моего детского периода абсолютно невозможно понять меня в старости.

О моей генетике

Узнав что я почти все детство непрерывно болел иной Читатель скажет: «Видимо генетика у вас была маленько того, Алексей Алексеевич!» и будет неправ!
Генетика у меня была замечательная. Потрясающая генетика!
От рождения я был фантастически здоровым младенцем.
Да!
Через час после рождения у меня была температура выше сорока градусов!
Да!
До шестого марта 1953 года (я родился 16 декабря 1952-го года) я не брал у мамы грудь.
Только генетика тут моя не при делах.
Вот вам один факт о здоровье родившей меня мамы.
В Гулаге в мамкинской тюрьме она кормила своей грудью шестерых младенцев! Единственный кто грудь у нее не брал был Ваш покорный слуга.
Вскормить шесть детей  своей грудью, это же каким надо было здоровьем обладать! Это ж какая у мамы была генетика?
Я родился абсолютно здоровым упитанным младенцем с ростом 52 см и весом 3850 граммов.
Но приниммавшая меня на руки медсестра в родильном блоке спокойно ничтоже сумняшеся положила меня – новорожденного - под открытое окно

При температуре за окном минус тридцать три градуса.
И оставила голого на десять минут.
С какой целью?
А чтобы сдох!
Младенцев в мамкинской тюрьме и без меня хватало.
Независимые источники указывают число 544.
Если меня не считать то 543 получается.
Число то ещё, скажу вам по секрету. То ведь стороны егопетского прямоугольного треугольника: 5-4-3. Посчитайте сами катеты и гипотенузу:
16+9=25.
Таким образом в самый первый момент моего пребывания на белом свете мне встретился медицинский работник, выложивший меня на открытое окно под смертельный мороз. Это была самая моя первая встреча с медициной и госпитализацией.
Никто там и тогда не спросил меня: согласен ли я на такую госпитализацию.
Я не подписал ни одной бумажки. Не написал ни одной строчки. И  если бы не моя потрясающая генетика, я бы безусловно там и тогда умер бы прямо не отходя от «кассы».
Как только Сталин умер я впервые взял грудь и имея вес один килограмм пошел на поправку. И в мае месяце уже перед отправкой на свободу врач сказала маме: «Теперь никто и никогда не поверит, что у него был бронхоаденит, то бишь туберкулёз бронхов».
Холодным летом 1953-его года я был привезен эшелоном в Свердловск и впервые попал в наш дом на Карла Маркса 8.

Тоцкий полигон в моей судьбе

В сентябре 1954 года в СССР на Тоцком полигоне были проведены испытания ядерного оружия.
Что известно мне сегодня?
Что нас, полуторагодовалых собрали в Военном госпитале , что располагался в Зелёной Роще рядом с историческим музеем (в прошлом – пятиярусная колокольня Женского православного монастыря). Родным пояснили просто: прививка!
Прививка заключалась в том, что в спинной мозг вставлялась игла шприца и спинномозговую жидкость отсасывали из позвоночника малютки.
Сколько раз и в каких количествах – осталось загадкой. Но кое-что все-таки не ускользнуло ни от внимания родителей, ни из памяти малюток.
Я лично помню себя сидящим по многу часов на горшке в пустом боксе. Только радио в комнате поет «Огонёк! Огонёк!»
Мама мне подробно рассказала, что я два года (два года!!! Прописью!) страдал от судорог, и что у меня был поражен тройничный нерв в челюстно-лицевой области. А у меня на лице на всю жизнь осталось от той «прививки» искривление лица и очертания рта. По сути лицо было изуродовано на всю оставшуюся жизнь. Судороги ко мне вернулись в старости и тройничный нерв вновь воспалён!
Кому и зачем потребовалась спинно-мозговая жидкость малят я могу только предполагать и пытаться догадываться. Мама была на триста процентов уверена, что эти «прививки» использовали для спасения жизней офицеров, пострадавших на Тоцком полигоне.
Таким образом, и вторая госпитализация далась мне крайне тяжело и принесла море боли и непонимания. И ведь там меня вновь никто ни о чем не спрашивал. И права на защиту у меня не было никакого. И шансов на спасение тоже не было. «Как я выжил, будем знать только мы с тобой». Ах Костя, Костя!


Больничный марафон

Колымская «госпитализация» возвратилась ко мне пятнадцатью воспалениями лёгких. Моя ежегодная программа включала в себя: одно воспаление легких (обычно крупозное, обычно с осложнениями), один бронхит, две-три ангины, грипп, Примерно половину года я проводил в больницах.
Время в больнице течет однообразно. Больной лежит. Время от времени палату проветривают. По утрам выдают таблетки. День и вечер больной практически никому не нужен. Вечером наступает время сна. Два три выхода в туалет. Иногда возникает общение в палате. Иногда игры среди сопалатников. Хорошо когда в палате есть радио. Но это как правило роскошь. Время течет медленно и непродуктивно. Спасает чтение книг и писание собственных текстов. обычно в больнице я проводил от двух до четырёх недель. Ля человека внутренне активного пребывание в больнице само по себе очень серьёзное испытание. Лечащий врач обычно посещает больного пять дней в неделю по утрам и общение сводится к вопросам типа: «Как себя чувствуете?»
За первые пятнадцать лет жизни я провел в больницах около восьми лет.
Ничего там такого, чтобы я не встречал и не знал не было.
Главное в больнице «режим».
Выписки домой я каждый раз ждал как Чуда.
И чудо обязательно случалось.


Дома на «больничном»

Необходимо в дополнение к предварительно сказанному хотя бы кратко описать, как именно я «болел» находясь дома. Мы занимали угловую большую комнату с двумя окнами на юг, выходившими во двор. На одном огромном подоконнике росло алоэ. Алоэ было в доме всегда, пока жива была бабушка. Именно листья алоэ служили одним из универсальных домашних лечебных средств. Второй огромный подоконник после смерти Роны безраздельно принадлежал мне. На нем хранились пластилиновые залежи моих армий. Несколько тысяч крошечных всадников и солдатиков из пластилина. Вся эта колоссальная коллекция была подарена однажды Ильюшке Кормильцеву. Ему же перепал и мой самоучитель итальянского языка, который ему очень понравился.
Дом наш тонул в книгах. Книг в домашней библиотеке было тысяч семь. И сложены они были на полках деревянных стеллажей. Когда я болел, я лежал за печкой на своей кушетке и либо читал, либо писал, либо спал. Иногда лепил из пластилина, иногда чертил чертежи домов – ведь я собирался стать архитектором. В доме непрерывно работало городское радио. Чтобы я ничего не делал болея – такое было исклбючено кроме самых тяжелых случаев. При температуре плюс тридцать восемь и выше я всегда был работоспособен. Самая гадкая температура – субфебрильная – 37,1 и 37,2. Вот когда я был  «не в своей тарелке».
Лечение включало ванны для ног и для рук, полоскания, горчичники, компрессы на горло, жевание лука. Уколы (антибиотики) в основном пенициллина.
Когда я не болел, я обязательно утром бегал от трех до десяти-пятнадцати километров. Тренировка обычно была во второй половине дня.  По выходным я бегал от тридцати до пятидесяти километров.
Из игр я увлекался шахматами во всех формах. Охотно играл в разные карточные игры. Любил играть с друзьями в хоккей с шайбой и в футбол.
Генеральной СуперИгрой с Толиком Голомбом у нас был наш ГРИНК (Голомб, Ратушный, и Николаев, Калюжная). Играя в ГРИНК мы выпускали свои журналы  газеты, строили свой Кремль, создавали свои отряды для игры в войнушку с группами из двора и с Гоголя.
Благодаря Роне мы много играли в «города», в «эрудицию» и в головоломки.
Я согдал на стене огромную шахматную доску – диаграмму (метр двадцать на метр двадцать) и для нее бумажные шахматные плоские фигуры и расставлял шахматные задачи перед сном и решая эти композиции засыпал, а утром проверял найденные ответы. Благодаря этой доске я быстро освоил игру вслепую. Кроме этого я посещал Шахматную школу при Дворце пионеров и секцию легкой атлетики на стадионе «Динамо».

Мои учебные книги от Поля де Крюи до Залманова

Особо я должен остановиться на своем круге чтения.
Читал я много. В день две-три толстых книжки.
Мой «рабочий стол» украшали «Братья Карамазовы» и «Идиот» Достоевского, «Война и мир» Толстого, «Лесная газета» Виталия Бианки.
Постоянно под рукой были «Сказы» Павла Бажова и «Северная война и шведское нашествие на Россию» Евгения Тарле. К двенадцати годам я уже перечитал практически всю «классику» из школьной программы и чудовищное множество книг сверх этого. Со второго класса я учился в специальной «английской» школе номер два. (Таких школ в Свердловске было две – вторая и тринадцатая, Люся Саунина училась в тринадцатой). В силу этого стихи на английском я начал писать с девяти лет. Увлекаясь с одиннадцати лет Платоном и его «Диалогами» я понемногу знакомился с древнегреческим, а увлечение медициной влекло к освоению азов латыни.

Тётя Рона

Меня первоначально воспитывала и поднимала тётя Рона.
Без понимания этой фигуры в моём анамнезе разобраться невозможно.
Тётя Рона родилась 15 августа 1922 года в Киеве. Она сразу имела врожденный порок сердца. Что-то там очень неправильное было в митральном клапане. После ареста отца и войны она имела уже три порока сердца. Ходила всегда медленно, была бледная и худая. Говорила нередко задыхаясь. Не менее раза в месяц к ней вызывали «Скорую» или «Неотложку». Она иногда неделями пребывала в реанимации.
Войну она встретила в Златоусте и потому техникум заканчивала уже после войны. Устроилась было сторожем в Свердловский зоопарк но при поездке в Тюмень с передвижным составом на нее в вагоне напала  тигрица сильно порвала ей бедро и Рона едва не истекла кровью в вагоне.
Вот такой больной ей достался я, поскольку мама работала на четырех работах а семья постоянно пребывала в жутких долгах. И в промежутках между кардиологией и реанимацией Рона воспитывала меня, водила нас с Сережей в парки города, в Дендрарий, в Зоопарк, в ЦПКиО.
Иногда Рона водила меня к своей подружке на Добролюбова и там они втроем пели на три голоса украинские песни. Рона была влюблена в Шевченко и в Лесю Украинку. Украинский язык был ей дорог наравне с русским. А ведь она была старшей дочерью русского писателя!
Помню как в октябре 1958 года мы с ней вместе на Добролюбова нашли на вечернем небе звездочку первого спутника Земли. Помню как с ней вместе мы встречали известие о полёте Юрия Гагарина, а потом и Германа Титова.
С Роной связаны для меня и вести с Ангары, и первая фотография обратной стороны Луны. Рона была для меня «его то, то есть весь его мир».
С Роной мы ходили по Радищева в гору на городской рынок. С Роной мы собирали шампиньоны на Пушкинской и других газонах и клумбах. Рона читала мои первые стихи и слушала мои первые песни. Рона очень любила слепленных мною животных.
Но главное – она рассказывала мне о реанимации, о кислородной подушке, о клапанах сердца, о врачах, о составе человеческой крови, о том как сердечники живут и как они потом умирают. Она постоянно напоминала мне, что ей осталось жить совсем немного, и что я должен стараться успеть сделать при ней как можно больше. Однажды я по ошибке выпил полбутылька валерианки. И она придумала как меня спасти кофеином.
Рона была для меня непререкаемым медицинским авторитетом, медицинским гением. С ней и с бабушкой мы обсуждали книгу Залманова. Это была одна из самых важных книг в нашем доме. «Тайная мудрость человеческого тела»! Бабушка особо подчеркивала: «Залманов был личным врачом Ленина!» А книга рассказывала о капиллярах! О роли ванн, О капиллярном кровотоке…
Много воды утекло с тех лет!
А сердце помнит!

Поль де Крюи и мой Поль де Крюи

Поль де Крюи один из самых любимых мною писателей, книгу которого «Борцы со смертью» я читал и перечитывал сотни раз. Его рассказы о врачах были написаны так, что не оторваться. Игнац Саммельвейс – спаситель матерей! Бантинг и Бест – главные герои! Поль де Крюи!
Писатель воспевший подвиг целителей. Воспевший вечный поиск врачей с большой буквы. Но был у меня еще один Поль де Крюи! Мой личный Поль де Крюи. Проживший жизнь под чужим именем. Описавший подвиг врача.
Этим автором был мой дед Порфирий Илларионович Ратушный, автор не только очерков о камнерезах Урала и мастерах Каслинского чугунного литья. Главным произведением его жизни стала не Дорога в Рим, но рассказ «Прозектор Гельман». Глубочайшая книга о большом хирурге.
Между тем у его героя был реальный прототип в жизни!
Потому что действительно большим хирургом был родной отец Порфирия Илларионовича.
Хирургом от Бога.
Он закончил в Киеве медицинский факультет Владимирского Университета!
И медицинская культура в моей семье начинается именно с него! Задолго до рождения своего сына он уже проводил операции на поле боя и собирал анамнез очередного больного на берегу Оби.
Мой прадед был именно хирургом!
Он похоронен в Кустанае с почетом. Поскольку был очень уважаемым в городе человеком. И мало кто знает в Кустанае, что это прах предка первооткрывателя Мерцающих шахмат, фонтана из миллиардов новых интеллектуальных игр человечества.
Да! Главная книга моего деда – рассказ о хирурге.
И потому самое время перебраться к теме «Целостного понимания больного».

Целостное понимание больного

Нельзя поставить диагноз не понимая, кто перед тобой. И в то же время
Иногда опытный врач ставит точный диагноз за мгновения только глянув на больного. Так вот: ситуации бывают двух сортов: срочные неотложные и несрочные отложные.
Трофические язвы требуют пониманий и знаний анамнеза.
Системные сложные заболевания требуют пониманий.
Острый аппендицит требует очень быстрых решений.
Острый панкреатит требует быстрых решений.
Короче: есть ситуации и состояния, когда некогда понимать и рыться в анамнезе и есть ситуации и состояния когда требуется именно понимание и обстоятельно собранный анамнез.
Но в любой момент врач должен иметь целостное понимание больного.
Термин введен немецкими врачами еще до второй мировой войны. Разработан ими и прекрасно описан в специальной литературе.
Я в юности начал было собирать собственную медицинскую библиотеку.
Особое место в ней занимала подборка книжек из серии «Диагностические и тактические ошибки при лечении…» Например «при лечении острого аппендицита». Авторы обработали несколько десятков тысяч случаев! Да! Зарубежные специалисты пролечили два десятка больных и публинуют диссертацию! А у нас тысячи случаев для диссера мало! Тридцать тысяч историй – вот подходящий массив, чтобы делать осторожные предвыводы.
Лично меня эта серия интересовала потому, что я с детства понимал: Человек – существо ошибающееся. Как бы ни поступил – бесспорно ошибся. Классический случай: жениться мне или не жениться? Как бы ни поступил – будещь жалеть о сделанном выборе. И вопроса о том, ошибется врач или не ошибётся для меня лично не стоит. Разумеется ошибётся! Потому что человек устроен на много порядков сложнее, чем кажется, и любой лечение – своеобразная игра, в которой успех возможен только с некоторой вероятностью. И рисков всегда больше, чем выявлено. Целостное понимание по немецким авторам это понимание единства психического и сомы, единство тела и души. Проблемными являются ситуации, когда врач не находит отклонений в соме и адресуется к психике больного. Но целостное понимание утверждает: нет отклонений в психике пока в соме все в полном порядке. В переводе с русского на русский: считаешь, что с психикой у больного не все в порядке – ищи отклонения в соме. И если не находишь, значит плохо искал и ленишься разобраться.
Но на мой непросвещенный взор это узкое понимание существа дела..
На мой взгляд целостное понимание больного это глубокое исследование его истории и максимально полный сбор анамнеза. Только на такой базе возможен выход на серьезную лечебную практику.

Автор как больной

Если в поисковике набрать: «Алексей Ратушный Книги» то ЛитРес сразу покажет вам около пяти десятков моих книг. Но это неверно. Надо добавить одно слово в запросе – имя моего издателя: Ридеро. И тогда вы увидите около сотни книг. На прозе ру у меня более четырех тысяч публикаций. На стихи ру около девяти тысяч. Понятно, что часть публикаций с ресурса ХайВей пропала, как исчезли мои материалы со многих других ресурсов, которые казались поначалу «вечными». И проза ру и стихи ру тоже могут внезапно испариться,. Исчезнуть без следа. «Вот она была и нету!» Исходить необходимо из этого. В научных изданиях я публиковаться не спешил. Не видел необходимости. Но даже беглый обзор моих книг и публикаций в Сети показывает, какой напряженной внутренней жизнью жил автор.
Поскольку на самом деле он непрерывно болел и потому абсолютное большинствл своих «достижений» он достигал именно будучи болезным.
Именно в таких состояниях автор открывал миллионы новых игр, тысячи игротехнических конструкций, сотни парадоксов.
Представить себе себя лежащим без дела на больничной койке я не в состоянии. На мой взгляд я в юности вылежал двойную если не тройную дозу больниц и тут брать с меня Всевышнему уже нечего.
Как я будк лежать в палате без книг, без шахмат, без ноутбука?
Я же просто рехнусь!
А как я перенесу ампутацию ног при гангрене?
Авторы исследований на эту тему указывают, что чем старше пациент, тем с выживаемостью после ампутации хуже. Панически боюсь слепоты к которой неуклонно ведет диабет. Я прожил свой век с глазами и с ногами. Слепоту мне не вынести, без ног я себя не мыслю. Понятно что надо готовиться к неизбежному. Понятно, что от судьбы не уйти. Понятно, что последние мои часы будут ужасны. Но пока я живой, я царапаюсь, цепляюсь за жизнь, пытаюсь писать, пытаюсь творить. Госпитализация для меня неприемлема. По морю, по океану причин. Увы! Наши палаты в больницах не предназначены для таких больных, каковым я сам и являюсь.
Мне требуется кислород. Но кислорода в палате нет. Мне требуется возможность прогуливаться ночью. Мне необходим Интернет и возможность публиковать свои новые работы.
Я категорически против введения мне непонятных мне лекарств. У меня свой режим приема лекарств и пищи.
Я должен был умереть прошлой осенью.
То что я всё ещё дышу – заслуга моего сына.
Если бы не Володя, меня уже тут не было бы.

Но пора рассказать вкратце, как всё развивалось с прошлого лета.
У меня уже много лет развивалась аденома простаты.
Росла, росла и выросла. Она в конце концов сдавила прямую кишку и у меня стала проблемой простая дефекация. Без клизмы из меня просто ничто не выходило.
Одновременно шло постепенное ухудшение по диабету. И добавились большие проблемы при ходьбе. Одышка. Усталость. Я был вынужден останавливаться на улице и ждать пока сердце позволит идти дальше. Ишемия меня доставала. А в конце сентября из меня полилась кровь.
Выглядело это так: я просто мочился кровью. И в моче проскакивали сгустки крови, которые становились все плотнее и больше и грозили просто заткнуть мочеиспускательный канал. Сам факт обильного кровотечения был ужасен. И наконец через три недели мне просто поставили катетер Фолея.
Постепенно кровотечение прекратилось, точнее сгустки крови ползли между стенкми катетера и уретрой. Медленно но верно. И встал вопрос об операции по удалению аденомы простаты и всех вызванных ею проблем.
Параллельно мой офтальмолог Ишмуратова еще летом записала меня на операцию в Ханты-Мансийск на замену хрусталика правого глаза пораженного катарактой. И встал вопрос о лечении катаракты в условиях подготовки к удалению аденомы простаты. В конце ноября (27-го) мне в Ханты-Мансийске удалили больной хрусталик и вставили новый. Госпитализацию я каким-то чудом там пережил. Четвертого декабря меня вывезли самолетами в Москву и восьмого декабря мне сделали операцию ТУР простаты. Таким образом это была уже вторая госпитализация и вторая операция.
Но только эта операция делалась в условиях глубокого наркоза.
Очнулся я с катетером Фолея, прикованный к койке. Через несколько дней меня вывезли самолетами в Урай.16-го декабря я встретил дома 73-летие и встал вопрос о коронаграфии – исследовании сердца. 3 января вновь самолетами я попал в Москву. Четвертого января меня обследовали кардиохирурги и совместно с Володей приняли решения ставить мне стенты в суженную артерию сердца. В итоге 8 января была сделана операция и в сердце поставили пять стентов. Это была уже третья госпитализация за месяц. Через три дня меня поездами вывезли домой в Урай. И теперь я переживаю «адаптацию» в послеоперационном периоде.
Такова предельно кратко «история моей болезни».
Вчера было 12 лет как Крым вернулся в Россию.
Сегодня 19  марта 2026 года.
Семьдесят дней с момента операции на сердце