На вторую ночь

Пролог

То, что было эпилогом в рассказе «На третью ночь», стало прологом здесь.

Средь бела дня — почему-то снова именно в уборной — пришло знание без слов: сегодня подвезут осознание во сне.

Послание явилось ощущением, будто кто-то стоит у двери.
Ты решаешь проверить, заглядываешь в глазок, а там — прозрение… колышется в воздухе, словно падающий с дерева лист, и смотрит на тебя в ответ — твоим же глазом.

Я тихо обрадовался…

На этот раз решил не повторять прошлую ошибку, а последовать своему же совету, которым я поделился в упомянутом выше рассказе:

«Получил послание? Скажи спасибо. А затем… забудь.»

Вроде бы и забыл. Но не тут-то было. Через пару часов мысль сама всплыла снова.
Подумалось: может, просто напоминание? Или подтверждение?

И так тихо-тихо, потирая ручки в предвкушении грядущего, отметил это. Но при этом сам себе — строго так:

— Ша… Цыц. Граждане расходимся. Ничего не было.

А оно, сволочь, опять возьми и всплыви на поверхность сознания — словно оглушённая рыбина. Я догадался: никакое это не подтверждение, а обычная диверсия ума.

Я снова это сделал — предвосхитил события, наступил на те же грабли и этим нарушил естественный ход событий. Разумеется, в ту ночь, как и следовало ожидать, никакого осознания себя во сне не случилось.

Я расслабился и забыл о послании — было, да и сплыло.
И что бы вы думали?

В точности, как и в прошлый раз, но только не на третью ночь, а на вторую после послания — осознание во сне таки пришло.


 I. Сообщение. (Время: 01:40)

Наш дом…
Я в правой половине. В гостях родня. Супруга задерживается уже довольно долго, и я отправляюсь искать её  в левую часть дома. С порога слышу, как звонит её мобильник — узнаю рингтон. Иду на звук… нахожу телефон на диване, у подушки.
Поднимаю. На экране — короткое сообщение:

«Будет звонок из Европы.»

Она прислала его мне, но на свой же телефон.

Куда она могла уйти, когда у нас гости… что мне теперь со всеми делать? Почувствовал, что всё на мне. Я в недоумении… Возмущаюсь про себя:

«Сбежала с „бала“, не предупредив меня, и нарочно не взяла с собой телефон, чтобы нельзя было с ней связаться.»

Пришла мысль…

«Она бросила меня и сбежала.»

Её сменила другая — куда более пугающая:

«Может быть, она умерла, а я об этом просто не помню? И все эти родственники там…»

Я запаниковал…
Но ненадолго. На смену тревожных мыслей пришло спокойствие:

«Всё в порядке. Всё идёт как должное.»

В душевой расчёсываю волосы и одновременно вижу себя со стороны — волосы длинные, прямые, думаю:

«Расчёсывать длинные волосы — это к дороге…»

Проснулся…
Лежу и размышляю:

«За образом супруги, которая во снах почти всегда выглядит иначе и совсем не похожа на себя, стоит спутница. Она ничего не делает без причины: мне вдруг подумалось, что, возможно, она намеренно оставила телефон, чтобы ей не мешали, но при этом всё равно помогает на расстоянии.

В последнее время во снах она как бы отстранилась — не контролируя, а скорее доверяя.
Словно понимая, что «ребёнок» уже может ходить сам.

Реже показывается на глаза, хотя её присутствие всё равно постоянно ощущается где-то позади, на периферии моего внимания.»


 II. «Звонок из Европы.» (Время: 6:58)

Грохот, лязг, звон битого стекла и шум — похоже произошла авария.

Грузовик пронесся мимо входа и звонко во что-то врезался неподалёку. Мы сидели в уютном кафе и мой попутчик успокаивал меня, гипнотично шепча в левое ухо:

«Здесь надёжно и безопасно. В этом месте нам ничего не грозит.»

От его слов я действительно почувствовал себя так, будто нахожусь в самом надёжном бункере на планете.

Мы вышли посмотреть, что случилось…
Снаружи никаких следов катастрофы. На дворе обычное течение городской жизни. Нежаркий солнечный полдень, лениво дремлющий в тени деревьев. Под зелёным зонтиком ветвей платана мы неторопливо двинулись по улице города, который ощущался как старая Одесса.

Она совсем не похожа на себя — моя внутренняя Одесса, будто модница, наряжающаяся каждый раз, как ей вздумается, чтобы удивить и застать врасплох. Если бы не чувство узнавания, это вполне мог быть любой другой европейский город.

По пути я разглядывал красивую архитектуру начала прошлого века…

Шагая по немноголюдной улице мимо столбов с объявлениями слева, вывесками и витринами справа, мы совершенно неожиданно встретили Стаса Подлипского — одесского певца. Поздоровались и зашли к нему домой попить чаю и поболтать. Его квартира оказалась в доме на втором этаже, прямо здесь, на этой же улице.

Подъезд давно не красили и не белили. На потолке были пятна сажи от сгоревших спичек, подброшенных в воздух от скуки какими-то местными жонглёрами своего прозябания.

В просторной прихожей квартиры Стаса на журнальном столике лежал полуразвёрнутый лист ватмана, придавленный с одной стороны кружкой. Внимание сразу привлёк написанный разборчивым почерком текст, вероятно, его песни. Я пытался прочесть, но слова всё время ускользали от меня, не желали складываться ни в предложения, ни в смыслы.

Так захотелось узнать, о чём песня…

Я терпеливо и настойчиво продолжал свои попытки. Среди нечитаемых слов наконец-то стали попадаться две ясно читаемые буквы. Буквосочетание «ос», написанное мелким шрифтом. Оно появлялось всё чаще и чаще среди неуловимых слов, а в завершение развернулось в любопытную фразу:

«Мы все живём ради осознанных снов…»

Захотелось запомнить её…

Всё своё время в гостях я провёл за чтением текста — ни чая, ни разговоров не помню, это занятие поглотило меня целиком. Вроде и было какое;то общение на краю уха, но я в нём не участвовал. А когда дочитал, мы сразу ушли.

Стояли на переходе минуту или дольше, ожидая, когда автомобильный поток прекратится и даст наконец перейти дорогу. Рядом со мной остановился молодой человек с каким;то непонятным большим рулоном — почти в человеческий рост.

Я стал на цыпочки и зачем-то заглянул внутрь…

Там было сумрачно, тесно от множества странных объектов, похожих на железнодорожные вагоны, и всё было покрыто пылью. Я будто заглянул в заброшенный мрачный туннель и, находясь в нём, живо представил себе, что если продолжу вглядываться, то угол зрения станет меняться: взгляд сверху вниз перевернётся, я спущусь из-под потолка и окажусь стоящим на ногах, глядя прямо перед собой…

Ещё немного и затянуло бы внутрь.

Я вовремя вернул внимание назад, стряхнул пыль наваждения с ресниц, развеял видение и посмотрел на дорогу.
Машины остановились. Мы быстро перешли на другую сторону улицы, повернули налево и стали неспеша прогуливаться теперь в обратном направлении.

Только сейчас заметил — я что-то жевал всю дорогу. Приятно хрустящее, наподобие чипсов, но почти безвкусное. Поднес правую руку к лицу, чтобы выяснить, что же это, и увидел зажатую между большим и указательным пальцами свою недоеденную, но надкушенную уже более чем на половину кредитную карточку!

На раскрытой ладони была ещё небольшая стопка других пластиковых карточек, менее важных…
Меня охватило чувство досады и раздражения на себя самого:

«Ну, бли-и-ин! Были же с собой другие. Почему не посмотрел заранее и сожрал именно кредитку?»

Однако меня сразу успокоила мысль — я вспомнил, что основная кредитка дома, а эта была как бы запасной, которую я носил с собой на всякий случай.

«Всё равно жалко.»

Это событие на время поглотило всё моё внимание, а когда я поднял голову, то обнаружил нас идущими по странной тёмной луже. Даже не лужа, а обширная водная гладь, из плена которой вырывались время от времени яркие блики света, точно вспышки отражений на коньках невидимых танцующих фигуристов.

Здания, улица, город… всё исчезло, словно свернулось в непроявленное. Освещение изменилось, стало более приглушённым — серые сумерки, но окружающее по;прежнему хорошо различимо. Вокруг стояла тишина, зажатая пространством ограниченной видимости и близким горизонтом.

Вода едва доходила до подошв, но её уровень постепенно менялся.

И вот ноги уже утонули по щиколотку, появилась обеспокоенность промочить обувь… и таки да — вода попала в неё холодом и сыростью. Я расслабился: всё равно это уже произошло. И в этот самый момент я плавно и мягко осознал, что сплю.

«Мы?»

«Кто это — мы?»

Слева от меня, рука об руку, шагало моё ощущение — то самое, благодаря которому я весь сон чувствовал себя не один. Посмотрел на попутчика. Крепкий мужчина, неприметного вида, спортивного телосложения, лицо обычное, не выдающееся, такое трудно запомнить. Возраст тоже неопределённый. Ему могло быть за тридцать, а то и за все пятьдесят.

Он воспринимался как страж, хранитель, я бы даже сказал — телохранитель.

Подумал:

«Может, это спутница почему-то приняла такой облик?»

Но эта мысль не выдерживала никакой критики. Ощущение, исходившее от него, не имело с ней ничего общего — будто другая энергетическая подпись. В противоположность ей — совсем не женственное, а напротив грубое и мужское, но при этом он ощущался таким же своим, как и спутница. Только тихий, незаметный.

Телохранитель — лучшего определения и не придумаешь.

Он, должно быть, всегда был рядом, просто я его не замечал.
Я смотрел на него прямо в упор, пристально разглядывая, и спросил в лоб:

— Ты кто?

— Ты ведь не спутница… тогда кто ты?

Я осознавал, что он часть меня, как и спутница, только какая-то другая. Честно говоря, не ждал, что ответит. Вспомнилось: в других осознанных снах это никогда не срабатывало. Сон либо распадался и я просыпался, либо он просто молчал. А если всё же отвечал, то ответ, как правило, был невнятным, едва различимым, и приходилось не раз переспрашивать — лишь для того, чтобы получить тот же результат.

Но он ответил!
От неожиданности у меня аж челюсть отвисла.

— Плюрибус Множественный, — представился мой попутчик.

Он произнёс оба слова — латинское и русское — как единое имя, будто титул. Громко, чётко, внятно и, мне показалось, с подчёркнуто официальной интонацией — как если бы объявлял визит важной особы при королевском дворе.

Мы шли с ним по щиколотку в тёмных разливах лужи и разговаривали. Но стоило мне задать вопросы, которые он, похоже, не хотел обсуждать — о нём самом или о его роли — как он вдруг терял дар речи и начинал говорить какую-то бессвязную тарабарщину.

Я чувствовал, что вторгаюсь в области, куда, похоже, мне не следовало соваться — будто расстраивал его речь такими вопросами. Не зная, что делать в такие моменты, я извинялся — это единственное, что приходило в голову, чтобы исправить ситуацию.

И это помогало. Он возвращался в обычное состояние и снова говорил нормально. За время беседы таких случаев было несколько. Я старался избегать подобных вопросов, чтобы не спугнуть наше общение.

Когда уровень воды ещё чуть повысился, он сказал так уверенно, что не поспоришь:

— Дальше идти не стоит.

И, не дожидаясь моего решения, резко повернул назад. Я последовал за ним — ноги сами понесли. Освещение снова стало меняться прямо на глазах. Вскоре показались дома и улицы, вынырнув из сумерек и омывшись ясным солнечным днём. Лужа тоже исчезла, асфальт был совершенно сухой.

Плюрибус Множественный сказал, что ему пора уходить и пообещал:

— Я приду к тебе в три часа дня со своим чесноком.

Произнёс это так чётко, словно говорил о чём;то принципиально важном.

Я подумал:

«У меня ведь тоже есть чеснок… зачем ему свой?»

И тут же мелькнула мысль в ответ:

«Приведёт свой чеснок к моему.»

С этой нелепой мыслью проснулся.

В комнате — по-утреннему светло. Слышу многоголосое пение птиц и жужжание транспорта за окном. Говорят, если глянуть в окно сразу после пробуждения, то сон забывается. Я отвернулся от окна и принялся всё записывать в тетрадь. Особое внимание уделил нашему разговору.

Исписал целую страницу: она была вся вдоль и поперёк исчёркана спросонья неровным, пляшущим почерком…
Решил, что потом разберусь.

Положил голову на подушку, закрыл глаза, надеясь вспомнить ещё какие-нибудь детали, но, похоже, больше ничего не всплывало. Я расслабился, отпустил этот сон, и поскольку было ещё слишком рано, попытался опять заснуть.

Остановил внутренний монолог.
Странно…
Мыслей нет, а состояние почему-то ничуть не меняется — ровное, как взлётная полоса.

Открыл глаза.
Освещение сумеречное, предрассветное…

Я — снова проснулся!

Мля! Какая тетрадь? Я же давно всё записываю в телефон!
Львиная доля всего, особенно наш разговор, совсем ушла из памяти, навсегда осталась там, словно сухие цветы, запертые между страницами той тетради во сне.

Делать нечего.
Записал в телефон те фрагменты сна, которые всё же удалось вспомнить.

«Интересно… если осознание пришло, когда я стоял в той воде всего лишь по щиколотку, что бы произошло, если бы мы зашли гораздо глубже?»

С этими мыслями незаметно для себя и задремал…


 III. Плюрибус Множественный. (Время: 9:21)

У дома моего детства — старой хрущёвки, с той боковой стороны, где были окна моей спальни, — мы прохаживались с другом детства… или тем, кто казался им. Я не мог определить, кто именно это был, да это и не имело значения: по ощущению я знал, что на самом деле передо мной стоял он — мой телохранитель Плюрибус Множественный.

Мимо нас с севера на юг пробежала стайка детей. Что-то прокричали и унеслись прочь, звеня как пустые консервные банки, привязанные к хвосту ленивого дворового кота. Что именно прокричали и нам ли — не знаю, не обратил внимания.

Но Плюрибус Множественный тут же озабоченно умчался вслед за ними, выяснить, что происходит. Тем не менее я по-прежнему ощущал себя в полной безопасности. Он, казалось, оставил рядом со мной незримую часть себя.

Справа вдруг запищала мелкая собачка. Две другие, чуть побольше, но такие же мелкие дворняжки, лаяли на неё и делали угрожающие выпады. Не драка — возня и визг. Мелькнула мысль, что они могут забыть о своих разногласиях и переключиться на меня.

С такой проблемой во снах я уже сталкивался: бывало откуда ни возьмись появлялась собака и атаковала меня, выталкивая из осознанного сна. Но не в этот раз — я спокойно наблюдал, зная, что они просто не посмеют даже тявкнуть в мою сторону.


Эпилог

«Будет звонок из Европы». Теперь я слышу эту фразу иначе.
Звонок действительно был — но не телефонный и не внешний.

Сначала он тихо прозвенел на узких улочках моей внутренней Одессы, среди старых фасадов и нечитаемых строк. Потом усилился, когда буквы «ос» стали проступать сквозь текст. А затем, когда этого оказалось недостаточно, появился он:

Плюрибус Множественный.

Тот, кого я прежде не замечал.
Тот, кто всегда шёл рядом, скрываясь за чужими лицами.

Он назвался.

Теперь я знаю его походку.
Узнаю его молчание.
И ту уверенность, с которой он говорит:

«Дальше идти не стоит.»

Если спутница уходила — значит, так было нужно.
Я остался не один.

Из множества — проступило ещё одно.
Теперь он различим среди любого множества…


13.02.2026


Послесловие

И он сдержал своё обещание — пришёл наяву…


Обычный понедельник.
По понедельникам мы традиционно закупаем в супермаркете продукты на неделю.

Весенний солнечный день на аллее ярко-фиолетового цветения деревьев, по которой мы идём к автобусной остановке. Они  выстроились по левую руку от нас в ряд — один за другим в длинной очереди на юго-восток. Пустая улица, около половины двенадцатого.

По пути не встретили ни одного человека. Когда дошли до пешеходного перехода, нас неожиданно обогнал парень в одежде походного вида.

Стоим с супругой в стеклянной оправе автобусной остановки, недалеко от перекрёстка. Ждём автобус.
Кругом по-прежнему ни души и редкое движение на дороге в ленивом и монотонном шуршании шин…
Как вдруг я ощущаю резкий толчок под дых и пустоту — слева от меня чего-то не хватает…

Я глянул на левую скамейку с мыслью:

«Может сумку поставил на скамью и испугался, что забуду?»

Она пуста…
И тут до меня доходит: спутница отсутствует!
А ещё через миг я осознаю:

— Я же не сплю! Это — явь.

Я впервые осознал её отсутствие в мире повседневности…

Воистину: «Не знал, да ещё и забыл».

В реальности для меня её никогда будто не существовало. А теперь я остро осознал её отсутствие — как если бы она всегда была частью меня и здесь. Она словно напомнила о себе, легонько ткнув меня в живот.

Я посмотрел на супругу, сидящую на правой скамейке остановки…
Она даже не подозревала, что я только что оказался на миг в сновидение наяву.
Я поведал ей о том, что произошло. Она отнеслась к моим словам с интересом и шутливо заметила:

— А я тут, что, пустое место?

Супруга читает мои тексты и помогает их редактировать — она, можно сказать, мой главный редактор. У меня нет от неё секретов и она всегда в курсе происходящего.

Подошёл наш автобус. Мы заняли места в задней части салона, супруга как всегда — у окна. Всю дорогу ехали молча, каждый думал о чём-то своём: я о событии на автобусной остановке, она о своём…
Как вдруг она неожиданно заговорила, совершенно вне контекста:

— Вот видишь, какая у тебя жена? Со мной ты можешь писать. А была бы другая — требовала бы больше денег, гоняла бы на какие-нибудь подработки, а я тебя понимаю и поддерживаю.

Я оторопел от её заявления и поначалу даже не знал, что ответить. В её словах не было ни упрёка, ни скрытых мотивов — ничего особенного. Она будто рекламировала себя… зачем? Мы вместе уже очень давно и отлично ладим. Никогда за всю жизнь не было ни упрёков, ни даже разговоров на подобные темы.

В былые времена я бы отреагировал, как обычно — её чувство собственной значимости запустило бы моё и разговор перешёл бы в традиционное мерение достоинств и недостатков. Такая перепалка легко могла пойти по двум направлениям: шутливый конфликт или серьёзный. Наговорили бы друг другу гадостей, а потом извинялись бы.

Но не в этот раз. Меня словно вырвало морально, психически или духовно, даже не знаю, как точнее описать, в ответ на её слова. Моё чувство собственной важности почему-то не включилось. Вместо этого я неожиданно для себя твёрдо остановил её, сказав без раздражения, что её слова — отвратительны и мне неприятно это слышать.

Именно так я себя чувствовал в тот момент, это было совершенно искренне. Я также мягко заметил, что подобными словами она себя унижает.

При этом она не казалась мне неприятной, я не был на неё сердит, не чувствовал себя оскорблённым, и это не было защитой моего „я“. Просто то, что она принесла, оказалось мне не нужно. Моя реакция была отторжением — вроде:

«Извините, с этим не ко мне.»

Её ни чуть не задел мой выпад — напротив, осталась спокойной, пояснила, что ничего такого не имела в виду, и шутливо добавила:

— Сама себя не похвалишь — никто не похвалит.

На этом всё и закончилось.
Мы сошли на остановке, и по пути к супермаркету я продолжал размышлять о своей необычной реакции…

Уже в магазине меня вдруг осенило: я понял почему моё ЧСВ не включилось — более того, оно отторгло чужое. Будто телохранитель проявил себя в яви, точно как и обещал: пришёл днём со своим чесноком.

Я тут же рассказал о своём открытии супруге:

— В автобусе ты увидела Плюрибуса, который на миг выглянул из меня и помахал нам обоим рукой.

Придя домой, я вдруг осознал, почему жена сказала в автобусе те слова — она приревновала меня! Это была ревность к спутнице. Супруга тоже её почувствовала — там, на остановке, своим женским чутьём. Для неё она перестала быть лишь той, о которой она читала в моих снах-рассказах, а стала той, кто может отнять меня у неё.

Я рассказал супруге о том, что я понял, и спросил, так ли это. Она задумалась, прокрутила в голове события дня и подтвердила: всё было именно так. Её действительно это задело. Она сказала:

— Ладно там что-то во снах происходит, но в её реальности — это уже через край.

Спутница и Хранитель очень мягко, но при этом достаточно очевидно дали о себе знать в мире повседневности. И сделали это так, что сомнений почти не осталось — вовлекая в это и мою супругу. Мы оба словно провалились под лёд реальности и оказались в озерце совместного сновидения наяву, глядя на окружающий реальный мир сквозь тонкую плёнку грёзы. Ей пригрезилось, что она играет роль какой-то другой версии себя, а мне — другой версии меня.

Случай на остановке длился меньше минуты, но послевкусие растянулось шлейфом на весь день.


16.03.2026