История умертвий выморочного рода. Г-да Головлёвы

Георг ХАКЕН

ИСТОРИЯ УМЕРТВИЙ ВЫМОРОЧНОГО РОДА ГОСПОД ГОЛОВЛЁВЫХ

Пьеса в 2 действиях с прологом по романам «Господа Головлёвы» и «Пошехонская старина» М.Е. Салтыкова-Щедрина


Действующие лица:

Головлёвы:
Владимир Михайлович
Арина Петровна
Их дети:
Анна Владимировна
Степан Владимирович
Порфирий Владимирович
Павел Владимирович
Сыновья Порфирия Владимировича:
Петенька
Володенька
Внучки Арины Петровны:
Аннинька
Любинька
Семён Гаврилович Уланов-Головастиков, корнет из Петербурга, жених Анны Владимировны
Евпраксеюшка, экономка Порфирия Владимировича
Улитушка, ключница
Крепостные девушки в доме Головлёвых:
Полька
Юлька
Баба, из Дубровино


ПРОЛОГ. СЕСТРИЦЫН ПОБЕГ

1854 год. Меблированная квартира, в одном из арбатских переулков Москвы со старой мебелью, покрытой рваной волосяной материей. Входят барыня Арина Петровна и её дочь Анна Владимировна.

АРИНА ПЕТРОВНА. Вот говорили: в Москве женихи! А на поверку выходит пшик, наша невеста сидит словно заколдованная. Целую прорву деньжищ зря разбросали, лошадей, ездивши по магазинам, измучили, на одни наряды сколько денег ухлопали – и хоть бы те один! Сватался за тебя Аннушка, генерал этот... А ты хоть бы глазом на него повела.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Вот ещё! Стану я... Старик!
АРИНА ПЕТРОВНА. Нечего: старик! Привередничать-то бросить надо, не век на шее у матери сидеть!
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Не пойду я за старика!
АРИНА ПЕТРОВНА. А не пойдешь, так и сиди в девках! В твои-то года я уж троих ребят принесла! Молодой-то пожил с тобой – и пропал по гостям, да по клубам... А старик дома сидеть будет, не надышится на тебя!
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Как папенька, например?
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну что папеньку трогать! Папенька сам по себе. (Кричит в боковую комнату.) Улитушка!

Входит Улитушка, ключница Головлёвых.

Да неужто и на примете никого нет?
УЛИТУШКА. Сказывали намеднись, будто на днях из Ростова помещика ждут. Богатый. С тем будто и едет, чтоб беспременно жениться.
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, это ещё улита едет, когда-то будет.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Старик?
УЛИТУШКА. Немолод. А впрочем, в силах. Даже под судом за эти дела находился.
АРИНА ПЕТРОВНА. За какие «за эти» дела?
УЛИТУШКА. А вот, за эти самые. Крепостных девиц, слышь, беспокоил.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Не надо! Не надо!
УЛИТУШКА. А мой совет таков: старый-то муж лучше. Любить будет. Он и именье на жену перепишет.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. А вы заметили, маменька, гусара, который в церкви подле правого крылоса стоял? Из Петербурга, корнет Семён Гаврилович Уланов-Головастиков.
УЛИТУШКА. Очень они Анну Владимировну взять за себя охотятся. Так она им понравилась! Очень, говорит, у вас барышня хороша.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Да, меня, маменька, вчера Семён Гаврилович спрашивал, можно ли ему к нам приехать? Я... позволила. Мне, маменька, какое платье сегодня готовить?
АРИНА ПЕТРОВНА. Нечего очень-то рядиться! Надень барежевое диконькое... Не бог знает какое «рандеву»...

Слышится звук подъехавшего экипажа.

АННА ВЛАДИМИРОВНА. Чу, кто-то приехал. (Выглядывает в окно.) Это он! (Скрывается в боковой комнате.)
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ (входит, раскланиваясь). Семён Гаврилович Уланов-Головастиков!
АРИНА ПЕТРОВНА. Милости просим, Семён Гаврилович! Вот обрадовали! Мы за дочерью триста незаложенных душ даём и надежды в будущем.
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. И у меня капиталец какой-никакой имеется.
АРИНА ПЕТРОВНА. Капиталец кому угодно занятие даст. Всяко его оборотить можно. Имение, например... очень дело выгодное!  Если на свое имя приобрести неудобно, можно на имя супруги, что ли...
АННА ВЛАДИМИРОВНА (выходя из боковой комнаты). Ах!
АРИНА ПЕТРОВНА. Семён Гаврилыч! Дочка моя, Аннушка! Прошу любить да жаловать!
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Помилуйте! Это я должен просить их о благосклонном внимании! (Протягивает коробку.) Барышне-с! Коробка конфект от Педотти.
АРИНА ПЕТРОВНА. Какой вы, однако ж, баловник! Сейчас видно, что дамский кавалер! Аннушка! Что ж ты! Благодари!
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Мерси, мсьё.
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Помилуйте-с! За счастье себе почитаю... По моему мнению, конфекты только для барышень и приготовляются.
АРИНА ПЕТРОВНА. Это справедливо, пускай сладеньким пользуются. Горького-то и впереди испытать успеют.
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Зачем же-с? Можно и без горького жизнь прожить! Если барышня приличную партию себе найдёт!
АННА ВЛАДИМИРОВНА. А вы, мсьё, бываете на балах?
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. И на балы приглашения получаю.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Говорят, это что-то волшебное!
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Не знаю-с. Да я, признаться сказать, балов недолюбливаю.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Дома оставаться предпочитаете?
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Да, дома. Надену халат и сижу. Трубку покурю, на гитаре поиграю. А скучно сделается, в трактир пойду. Встречу приятелей, поговорим, закусим... И не увидим, как вечер пройдёт.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Вот женитесь – молодая жена в трактир-то не пустит.
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. А это неизвестно-с.
АРИНА ПЕТРОВНА. Улитушка! Принеси чайку!

Улитушка уходит и выносит на подносе угощение

Ужина не будет, не обессудьте, но закуску по случаю приготовили. Икра, семга, колбаса – купленные; грибы, рыжики – свои, дубровинские. Милости просим закусить! Водочки!
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Не откажусь-с. (Подходит к судку с водкой.) Первая – коло;м, вторая – соколо;м, третья – мелкими пташками! (Сряду выпивает три рюмки.) Для сварения желудка-с. Признаться сказать, я дома уж два пуншика выпил. Да боюсь, что горло на морозе, чего доброго, захватило. Извозчик попался: едет не едет.
АРИНА ПЕТРОВНА. А вы разве своих лошадей не держите?
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Не держу-с. Целый день, знаете, в разъездах, не напасешься своих лошадей! То ли дело извозчик: взял и поехал!
АРИНА ПЕТРОВНА. Однако ж, когда вы женитесь, неужто и супругу на извозчиках ездить заставите?
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Вероятно, если женюсь, то лошадей, сударыня, недолго завести, а вот жену подыскать – это потруднее будет. (Подходит к судку и выпивает рюмку.)
АРИНА ПЕТРОВНА. Вы с чем чай-то пьете? С лимончиком? Со сливочками?
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. С ромом-с! Нынче хороший ром клопами должен пахнуть. Клоп, я вам доложу, совсем особенный запах имеет. Раздавишь его... (Подходит к судку и выпивает рюмку.)
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Ах, мсьё!
АРИНА ПЕТРОВНА. Не многовато ли будет?
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Виноват. Забылся-с.
АРИНА ПЕТРОВНА. Улитушка! Убери водку! Целый стакан давеча влили, а он уж почти всё слопал!
УЛАНОВ-ГОЛОВАСТИКОВ. Ну, до свиданья, добрейшая Арина Петровна! Спешу откланяться. А-ревуар! (Уходит.)
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Не удержались-таки! Нагрубили!
АРИНА ПЕТРОВНА. В первый раз в дом приехал, а целый графин рому да пять рюмок водки вылакал! Триста душ ему... эка невидаль! Сначала триста душ спустит, потом пустит и жену, и всю семью по миру... По трактирам шляется, водку пьет, лошадей не держит. Улитушка! Когда этот шематон в другой раз явится, скажи, что не велено принимать!
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Если вы это сделаете, маменька, клянусь вам... или убегу от вас, или вот этими руками себя задушу! Не вам выходить замуж, а мне.
АРИНА ПЕТРОВНА. Замолчи... наглая! Ты до того ошалела, что рада всякому встречному на шею повеситься! Смотри! Была любимкою, а сделаешься постылою!
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Очень мне нужно! (Скрывается в боковой комнате.)
АРИНА ПЕТРОВНА. Ишь ведь, сразу так и врезалась! Нет чтобы в обстоятельного человека влюбиться, – непременно что ни на есть мерзавца или пьяницу выберет! А сколько я в одну зиму деньжищ на её наряды ухлопала – содержанье всего дома столько не стоит! А что, ежели она с ним сбежит? А брильянты? Чай, и брильянты с собой унесёт! И зачем я их ей отдала! Хранила бы у себя, а для выездов и выдавала бы... (Стучит к ней в комнату.) Аннушка!
АННА ВЛАДИМИРОВНА (выйдя из комнаты). Если вы ругаться сюда пришли, так гораздо бы лучше у себя в комнате сидели!
АРИНА ПЕТРОВНА. Ах, да! Давно хочу я тебя спросить, где у тебя брильянты?
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Где? В шифоньерке спрятаны!
АРИНА ПЕТРОВНА. Целы ли? Приезжаешь ты по ночам, бросаешь зря... Отдала бы их мне на сохранение, а я тебе, когда понадобится, выдавать буду.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Ах, да возьмите! Тоже... брильянты! Разве такие брильянты бывают?
АРИНА ПЕТРОВНА. Каких ещё надо брильянтов! Фермуарчик, брошка, три браслета, трое серег, две фероньерки, пряжка, крестик...
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Фермуарчик! Крестик! Ещё что не забыли ли? Колье обещали – где оно?
АРИНА ПЕТРОВНА. И колье сделаем, когда замуж выходить будешь.
АННА ВЛАДИМИРОВНА. Не пойду я за ваших женихов! Берите ваши брильянты! Любуйтесь ими! Вот вам! Всё тут! Не беспокойтесь! Ни одного не украла!
АРИНА ПЕТРОВНА. Ладно, после с тобой справлюсь. Посмотрю, что от тебя дальше будет!
АННА ВЛАДИМИРОВНА. И посмотрите, и увидите!

Пока Арина Петровна проверяет брильянты, Анна Владимировна выходит из квартиры.

АРИНА ПЕТРОВНА. Цыц, змея! Пойдёт она теперь за старика!  А впрочем... как же она не пойдёт, коли я прикажу? Скажу: извольте одеваться, к венцу ехать – и поедет! А своей волей не поедет, так силком окручу! Я же мать: что хочу, то и сделаю. И никто меня за это не охает. Я и в монастырь упрячу, ни у кого позволенья не спрошу!
УЛИТУШКА. Барыня... Барыня... Не извольте гневаться!
АРИНА. Господи! Да что такое случилось?
УЛИТУШКА. Анна Владимировна с корнетом Улановым сбежали-с.
АРИНА ПЕТРОВНА. Сбежала! Скатертью дорога! Да она на другой день приедет с муженьком прощенья просить! Да ещё хорошо, коли он кругом налоя обведёт, а то и так... Придёт с обтрепанным подолом, как последняя... И на порог не пущу! Слышь, Улита! Когда умру, чтоб даже ноги её у гроба моего не было! И для кого я всю эту прорву коплю! Для кого я припасаю! Ночей недосыпаю, куска недоедаю... У, подлая!


ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ


Картина первая. СЕМЕЙНЫЙ СУД

Прошло пять лет. 1859 год. Усадьба Головлёво. Две комнаты: ярко освещённая большая комната – столовая и полутемная комната папеньки. Старший сын семейства Головлёвых Степан Владимирович входит в комнату папеньки. Старик дремлет в постели, покрытый белым одеялом, в белом колпаке.

СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Папенька…
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Стёпка!

Отец и сын обнимаются.

ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Вернулся блудный сын в Головлёво, на родную землю...
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Да, вылетел я, папенька, в трубу, опять пришёл к родным пенатам! Будут мои братцы при капитале! А вот я так ни при чем остался!
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Были, Степа, и у нас денежки – и нет их! Расплата за угар...
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Я, папенька, коли при деньгах, ничего не пожалею, только чтоб в своё удовольствие пожить! Пить скверно, да не пить нельзя – потому сна нет!
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Сегодня ты сыт и пьян, живешь в свое удовольствие, трубочку покуриваешь... А завтра – где ты, человек? Был человек – и нет его!
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Вот так и со мною будет... А всё-таки пришёл сюда. Да не прийти не мог. А почему? Другой дороги нет для меня – вот почему...
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Всё на свете сём пустое,
Богатство, слава и чины!
Было бы винцо простое
Да кусочек ветчины!
Ну а у матери-то был? Что она, ведьма старая, говорит?
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Покуда, говорит, живи. Вот братья приедут: как решат так я с тобой и поступлю. Сама на душу греха брать не хочу!
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Чёрт! Попался к ведьме в лапы! Съест!
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Да, съедят они меня на судилище этом! И ведь всегда-то она меня. ведьма, ненавидела! И не только меня! Вот братец её, дяденька Михаил Петрович, по прозвищу "Мишка-буян", жил в людской, пил и ел из одной чашки с собакой Трезоркой. Вот сестрица ваша, тётенька Вера Михайловна, жила из милости и умерла "от умеренности", потому что корила она её каждым куском.
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. У старой ведьмы много кусков!
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Только не про меня – так, что ли, хотите сказать?
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Да, Степка, деньжищ у неё – целая прорва, а для тебя будет медного пятака жаль!
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. И ведь всегда-то она меня, ведьма, ненавидела! За что? Ну, да теперь с меня взятки-то гладки, я и за горло возьму! Выгнать меня вздумает – не пойду! Есть не даст – сам возьму! Не объем же я её, а куска-то хлеба как не найтись!  Я, папенька, отечеству послужил – теперь мне всякий помо;чь обязан! Одного боюсь: табаку не будет давать – скверность!
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Да, уж, Степка, с табачком, видно, проститься придётся!
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Привезёт ли брат Павел табаку? А может, и денег отвалит!
Вот Павел-брат – тот душа-человек! Скажу ему: дай, брат, служивому на вино... Как, чай, не дать! Даст!
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Вот Порфишка-Кровопивушка – тот не даст...
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Одно слово – «Иудушка»...
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Стёпка!.. Бросься ты к ведьме в ноги, вымоли прощения!
А впрочем, Иудушка её, старую ведьму, со временем порешит; он и именье и капитал из неё высосет – я на эти дела провидец!

В столовой в ожидании матери прохаживаются Порфирий Владимирович в чиновничьей одежде и Павел Владимирович в военной. В комнату входит маменька Арина Петровна. Две девки Юлька и Полька поддерживают её под руки. Молча подаёт она руку для целования и приглашает сесть.

АРИНА ПЕТРОВНА. Балбес-то ведь явился! Думала, всё, довольно с меня бед! Вначале Аннушка, сестрица ваша... Я ведь чаяла сделать из неё домашнего секретаря и бухгалтера, а она вместо того скандал учинила на весь уезд. Бежала с корнетом. Так, без родительского благословения, как собаки, и повенчались! Выбросила я им кусок, отделила капитал в пять тысяч и деревнюшку в тридцать душ, а они как капитал прожили, то корнет неизвестно куда бежал, а Анютка, постылая, как жила беспутно, так и умерла. Да ещё мне на шею двух своих щенков навязала. Так теперь вот ещё балбес...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Слышали, маменька, слышали!
АРИНА ПЕТРОВНА. Пришёл, словно и дело сделал: сколько бы, мол, я ни кутил, ни мутил, у старухи матери всегда про меня кусок хлеба найдётся! Сколько я в своей жизни трудов приняла, чтоб его на службу-то втереть! – и всё как с гуся вода! Дай, думаю, выкину ему кусок: дом для него в Москве высмотрела, двенадцать тысячек серебром, а он его с аукциона в восьми тысячах спустил! Каково мне было узнать, что он родительское благословение, словно обглоданную кость, в помойную яму выбросил?

На лестнице, незамеченный никем, появляется папенька Владимир Михайлович.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ах, маменька! Это такой поступок! А главное, что он с родительским благословением так низко поступил!
АРИНА ПЕТРОВНА. У меня, голубчик, деньги-то не шальные; я не танцами да курантами приобретала их, а хребтом да потом. Так вот я затем вас и призвала, судите вы меня с этим злодеем! Его осудите – он будет виноват, меня осудите – я виновата буду. Только уж вспомните мать, как в могилке лежать будет, вспомните – да поздно уж будет!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Маменька! Оставьте эти черные мысли!
АРИНА ПЕТРОВНА. Умирать, мой друг, всем придётся! Хирею я, детушки! Ничего-то во мне прежнего не осталось – слабость да хворость одна! (Юльке и Польке.) Юлька! Полька! Нечего ушами хлопать. Ступайте в девичью.

Юлька и Полька уходят. 

АРИНА ПЕТРОВНА. Даже девки-поганки заметили это – и в ус не дуют! Я слово – они два! Заглянула я как-то в погреб, а там Юлька с Полькой за обе щеки сало уписывают! И как ты им что-нибудь скажешь! А как крепостное право отменят, на них, и суда не будет!
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Мытаря судить приехали?..
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Папенька!..
АРИНА ПЕТРОВНА. Уйди, ветряная мельница!..
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Вон!..
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Папенька!..
АРИНА ПЕТРОВНА. Уйди, бесструнная балалайка!
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Вон, фарисеи!..
АРИНА ПЕТРОВНА. Вон, постылый!
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Ведьма! Чёрт!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ (бросается к матери, та отмахивается от него). Не хорош он у вас, добрый друг маменька! Не жилец он у вас!
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, поскрипит ещё! (Павлу.) А ты что?
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Мне что ж!
АРИНА ПЕТРОВНА. Как что! Всё же отец тебе – можно бы и пожалеть!
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Что ж – отец! Отец как отец... Десять лет он такой!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вы позволите мне, милый друг маменька, выразить моё мнение: дети обязаны повиноваться родителям, слепо следовать указаниям их, покоить их в старости. Вы говорите: судите меня с ним! Воля ваша, но это будет святотатство, а не суд!
АРИНА ПЕТРОВНА. Коли ты говоришь, что не можешь меня судить, так оправь меня, а его осуди!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Нет, голубушка маменька, и этого не могу! Брат Степан поступил низко, но как вам угодно решить участь брата Степана, так пусть и будет.
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, а ты как, Павел Владимирович?
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Мне что ж! Разве вы меня послушаетесь? Известно, виноват... На куски рвать... В ступе истолочь... Вперед известно...
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, ты, я вижу, по Степкиным следам идти хочешь... Ах, не ошибись, мой друг! Покаешься после – да поздно будет!
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Я что ж! Я ничего!..
АРИНА ПЕТРОВНА. А ты и на мать-то, как мышь на крупу, надулся! Не укуси, сделай милость!
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Я ничего!.. Я говорю: как хотите!
АРИНА ПЕТРОВНА. Молчи, тихоня! Так, значит, вы оба от судбища отказываетесь? Так вот какое моё решение будет: отделю ему папенькину вологодскую деревнюшку, и пусть себе живёт на прокормлении у крестьян!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Маменька! Вы больше, чем великодушны! А что, ежели брат Степан, по свойственной ему испорченности, и с этим вашим родительским благословением поступит точно так же, как и с первым?
АРИНА ПЕТРОВНА. Вологодское-то именье ведь папенькино, рано или поздно всё-таки придётся ему из папенькиного имения деревнюшку отделить.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Промотает он её, голубушка! Дом промотал – и деревню промотает!
АРИНА ПЕТРОВНА. А промотает, так пусть на себя и пеняет!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. К вам же ведь он тогда придёт!
АРИНА ПЕТРОВНА. Сказывай, какая твоя мысль! В Головлёве, что ли, его, у матери на шее, оставить хочешь!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Точно так, маменька, да и бумагу насчёт наследства от него вытребовать.

Никем не замеченный, в комнате появляется Степан Владимирович.

СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Сегодня я все бумаги подписал. Отка;зные всё. Чист теперь! Ни плошки, ни ложки – ничего теперь у меня нет, да и впредь не предвидится! Вам, маменька, с Порфишкой-иудушкой теперь спокойней будет. Я ведь всё слышал, что вы тут на архиерейском служении...  Суд ваш семейный...
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну хорошо. В Головлёве так в Головлёве ему жить! Ну, только слушай! Потом, как мы оба с папенькой поколеем, если ты его за порог выгонишь или в люди заставишь идти – нет тебе моего благословения!

Порфирий Владимирович встаёт и целует у маменьки ручку.

АРИНА ПЕТРОВНА. Ступайте теперь к балбесу! Чай, он и буркалы-то свои проглядел, вас высматриваючи!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Эх, брат, брат, ну как же это ты друга милого маменьку так огорчаешь. Ты и одет, и сыт, слава богу. И теплёхонько тебе, и хорошохонько. Живи-ко, брат, тихо да смирно – и маменька будет тобой довольна. Мать – ведь она добрая!
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Добрая-то добрая, только солониной протухлой кормит!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ.  А кто над родительским благословением надругался? А именьице-то какое было! Вот кабы ты повел себя скромненько да ладненько, ел бы ты и говядинку и телятинку, а не то так и соусцу бы приказал. И всего было бы у тебя довольно: и картофельцу, и капустки, и горошку... Так ли, брат, я говорю?
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Так-то, брат!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А вот тебе и денежки. Маслица в лампадку занадобится или богу свечечку поставить захочется – ан деньги-то и есть!
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Иудушка!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Брат, брат!..
ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Фарисеи...Фарисеи!.. Вон, вон!  (Скрывается.)

Братцы уходят. Темнота. Прошли сутки. В комнату почти вносят усилиями Юльки и Польки пьяного Степана Владимировича. Устраивают его около окна. Появляется маменька Арина Петровна.

АРИНА ПЕТРОВНА. Юлька! Полька! Кто Степану Владимировичу водку доставал?
ПОЛЬКА. Не знаю, барыня.
АРИНА ПЕТРОВНА (грозно). Кто?
ЮЛЬКА. Павел Владимирович Степану Владимировичу перед отъездом денег дали.
ПОЛЬКА. А Степана Владимировича сегодня ночью мужики привезли.
АРИНА ПЕТРОВНА. Как привезли?
ЮЛЬКА. В леску пьяного нашли.
АРИНА ПЕТРОВНА. Господи! В леску пьяного!
ПОЛЬКА. В полубесчувственном состоянии.
ЮЛЬКА. Весь побитый.
АРИНА ПЕТРОВНА. А вы, поганки, куда смотрели? Полон дом дармоедок, а что в вас проку, только хлеб зря едите! Подите вон. Прочь с глаз моих! Да болтайте поменьше!

Юлька и Полька убегают.

АРИНА ПЕТРОВНА. Ты куда ж это от матери уходил? На всю ночь! Убить тебя надо! Убью – и не отвечу! И бог меня за это не осудит, потому что я мать! Знаешь ли, как ты мать-то обеспокоил, балбес? Хоть бы ты подумал, какая через тебя про мать слава пойдёт! Скажут, что и не кормила-то, и не одевала-то! И чем тебе худо у матери стало! А ежели ты чем недоволен был, разве не мог ты матери откровенно объяснить? Маменька, мол, душенька, прикажите печеночки или там ватрушечки изготовить – неужто мать в куске-то отказала бы тебе? Или вот хоть бы и винца тебе захотелось – ну и Христос с тобой! Рюмка, две рюмки – неужто матери жалко?
СТЕПАН ВЛАДИМИРОВИЧ. Рюмка, две рюмки! Кому? Человеку, окончившему университет, степень кандидата имеющему? Эх, кабы околеть! Снова я на этой постылой земле, которая родила меня постылым, вскормила постылым, выпустила постылым на все четыре стороны и теперь, постылого же, вновь принимает в свое лоно. Двери склепа растворились, пропустили меня и – захлопнулись. (Шепотом.) Гроб! Гроб! Гроб!

Маменька крестится, берёт папку с бумагами в руки, надевает очки, проверяет бумаги, считает на счётах. В комнату робко входит папенька.

ВЛАДИМИР МИХАЙЛОВИЧ. Чёрт!.. Ведьма!.. (Скрывается.)


Картина вторая. ФАНТАСМАГОРИИ БУДУЩЕГО

1861 год. Прошло два года. Порфирий Владимирович в комнате ожидает маменьку Арину Петровну, которую поддерживая под руки, ведут Юлька и Полька.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Голубушка маменька!
АРИНА ПЕТРОВНА. Что? Как? Что в Петербурге о реформе поговаривают?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Хорошего нам, милый друг маменька, ждать нечего.
АРИНА ПЕТРОВНА. Неужели по всей России крепостное право отменили?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. По всей России мужикам вольную дали!
АРИНА ПЕТРОВНА. Нет, ты в моё положение войди! У меня одних поганок в девичьей тридцать штук сидит – как с ними поступить? Ежели они на моём иждивении останутся – чем я их кормить стану? А ведь тогда я сама за всем на базар побеги, да за всё денежки заплати, да купи, да подай – где на этакую ораву напасешься! Не знаю, что из этого выйдет!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А то и выйдет!
АРИНА ПЕТРОВНА. Нет, ты не смейся, мой друг! Как-никак, а и меня пристроить ведь надобно. Ведь мы какое воспитание-то получили? Потанцевать да попеть да гостей принять – что я без поганок-то без своих делать буду? Ни подать, ни принять, ни сготовить – ничего ведь я, мой друг, не могу! Как это я Польку звать будут? Чай, Полюшкой... а может, и Полиной Федоровной величать придётся! Как представлю: поганки в людскую забрались и жрут! Жрать надоест – под стол бросают! Ступайте прочь!

Юлька и Полька убегают.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Бог милостив, маменька!
АРИНА ПЕТРОВНА. Был милостив, мой друг, а тоже с расчётцем: были мы хороши – и нас царь небесный жаловал; стали дурны – ну и не прогневайтесь! Уж я что думаю: не бросить ли всё!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А что так, милый друг маменька?
АРИНА ПЕТРОВНА. Прошлого года, как ещё покойник папенька был жив, сидела я у себя в спаленке одна и вдруг слышу, словно мне кто шепчет: съезди к чудотворцу! Да ведь до трех раз! Я этак, знаешь, обернулась – нет никого! Однако думаю: ведь это – видение мне!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вот теперь вы – паинька! Ах! Хорошо, голубушка, коли кто с богом в ладу живёт!
АРИНА ПЕТРОВНА. Постой! Я ещё не всё досказала! Вот с этих пор я себе и положила: уеду я к Сергию-троице с Аннушкиными сиротками к чудотворцу. Куплю себе на посаде домичек около папенькиной могилки, да и буду жить да поживать! Огородец выкопаю, – всего у меня довольно будет!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А имениями кто же распоряжаться будет?
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, не маленькие, сами и распорядитесь! Разделю имение между вами, тебе покамест Головлёво достанется, а Павлу – Дубровино.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Добрый друг маменька, прошу вас управлять моим имением безотчётно, получать с него доходы и употреблять по своему усмотрению, а что вы мне, голубушка, из доходов уделите, я всем, даже малостью, буду доволен.


Картина третья. ПО-РОДСТВЕННОМУ

 1869 год. Прошло восемь лет. Усадьба Дубровино. В гостиной – Арина Петровна с внучками Аннинькой и Любинькой. Они вяжут. На антресолях закашлял Павел Владимирович.

АННИНЬКА. Бабушка, расскажи про маменьку нашу. Ты же обещала всё рассказать…
АРИНА ПЕТРОВНА. Погодите вы... Ну, господи!..
ЛЮБИНЬКА. Ну, расскажи, бабушка, расскажи...
АРИНА ПЕТРОВНА. Да что про неё рассказывать... Она месяца через три после вашего рождения скончалась.
ЛЮБИНЬКА. А дальше, бабушка, дальше...
АРИНА ПЕТРОВНА. Дальше вы у меня остались. Одну дочку бог взял – двух дал! Вот я для вас денежки и прикапливаю, а что вы прокормлением да уходом стоите – ничего уж с вас не беру! За мою хлеб-соль, видно, бог мне заплатит!

В дверях своей комнаты на антресолях появился Павел Владимирович.

АРИНА ПЕТРОВНА. Что ты, Павлуша, ты иди к себе, ложись в постель...
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вот у кровопивца в Головлёве: нужен был дождик – и вчера проливной был; не нужно дождя – и нет его! Ну, и растёт там всё... А у нас кругом тучи ходят – и хоть бы те капля на наш пай – всё напротив! И зачем только это Дубровино мне досталось?
АРИНА ПЕТРОВНА. Чем же Дубровино не усадьба! Земля хорошая, всего довольно... И что тебе вдруг вздумалось!
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. А то и вздумалось, что, по нынешнему времени, совсем собственности иметь не надо! Деньги – это да! Деньги взял, положил в карман и удрал с ними! А недвижимость эта...

Пробегает ключница Улита в черном платье и в черном платке, проносит поднос, на котором стоят графин с водкой и две тарелки с колбасой и икрой.

АРИНА ПЕТРОВНА. Да неужто он у вас пьет?
УЛИТУШКА. Занимается-с. Велено на антресоли снесть. Им там свободней будет заниматься-с.
АРИНА ПЕТРОВНА. Павлуша, дозволь мне приструнить Улиту. Уж больно ворует нагло. Давеча видела, как она сахар...
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Маменька! Надобно, чтоб кто-нибудь один в доме распоряжался! Я знаю, что мои распоряжения глупые, ну и пусть будут глупые. А ваши распоряжения умные – ну и пусть будут умные! Умны вы, даже очень умны, а Иудушка всё-таки без угла вас оставил! Ко мне, к дураку перебрались.
АРИНА ПЕТРОВНА. Не оставил – сама ушла. Тошно стало и горько. Весь капитал свой на него извела: и землицы, и покосцу прикупила, а как я без денег осталась Порфишка петлю на меня и накинул. Отчёты стал требовать, скопидом. Я и слыхом-то не слыхала, чтоб крыжовник под отчёты-то подходил. Этими отчётами крыжовника меня и извел. Господи! И в кого я этаких извергов уродила! Один – кровопивец, другой – блаженный какой-то!

Павел Владимирович двинулся к себе на антресоли. Арина Петровна пошла за ним, следом за ней идёт Улитушка.

АРИНА ПЕТРОВНА. Ты бы, голубушка, вниз пошла!
УЛИТУШКА. Это ещё что за новости!
АРИНА ПЕТРОВНА. Мне с Павлом Владимирычем поговорить нужно. Ступай!
УЛИТУШКА. Помилуйте, сударыня! Как же я их оставлю? А ежели что вдруг случится?
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Что там?
АРИНА ПЕТРОВНА. Прикажи, мой друг, Улите уйти. Мне с тобой переговорить нужно.
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ступай.
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну что? Как ты сегодня себя чувствуешь?
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. А вы как скоро собираетесь меня хоронить?
АРИНА ПЕТРОВНА. Мы все когда-нибудь умрём...
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Папенька умер. Брат Степан умер. А теперь Иудушка думает, чай, вот братец Павел умрёт – и ещё, по милости божией, именьице мне достанется!
АРИНА ПЕТРОВНА. И после всех именья пойдут... законным наследникам...
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Только не кровопивцу. Собакам выброшу, а не ему!
АРИНА ПЕТРОВНА. Можно бы, друг мой, и то в соображение взять, что у тебя племянницы-сироты есть. Ну и мать тоже... Всякому человеку предел жизни положен...
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну, и ждите!
АРИНА ПЕТРОВНА. В твоем положении нечего и думать, чтобы распоряжения делать... Порфирий – законный наследник, ну пускай ему недвижимость и достается... А движимость, а капитал-то можно бы при жизни из рук в руки передать.
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Палочкина историю вспомнили! Тот тоже из рук в руки жене капитал отдал, а она с любовником убежала!
АРИНА ПЕТРОВНА. У меня, мой друг, любовников нет!
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так без любовника убежите... с капиталом! Смотрите, какие штуки-фигуры придумали – капитал им из рук в руки передай! А сам чтоб – в монастырь, что ли, да оттуда глядеть, как вы моим капиталом распоряжаться будете?

Послышался шум подъезжающего экипажа. В гостиную входят Аннинька, Любинька и приехавшие Порфирий Владимирович с двумя сыновьями – Петей и Володей.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Маменька!.. А вы всё унываете! Нехорошо это, друг мой! Посмотрите на меня, каким я молодцом хожу! Не раз, может быть, и всплакнул... Всплакнешь, да и опомнишься: а бог-то на что! Поразмыслишь эдак – и ободришься. Так-то и всем поступать надо! И вам, маменька, и вам, племяннушки! А вы, стрекозы, туда же в слезы! Извольте сейчас улыбаться! Вот и брат Павел...
АРИНА ПЕТРОВНА. Да, и Павел...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да, да... Раненько бы! Не любил меня брат, крепко не любил, – может, за это бог и посылает ему!
АРИНА ПЕТРОВНА. В этакую минуту можно бы и забыть про старые-то дрязги! Человек на ладан уж дышит!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ничего, мой друг! Может быть, и отдышится! А ведь я к вам, маменька, погостить приехал, по-родственному! Ведь вы позволите?
АРИНА ПЕТРОВНА. Какие я позволения могу давать! Сама здесь гостья!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну я между тем тогда по-родственному... на антресоли к брату поплетусь.

Порфирий вошёл в комнату Павла.

ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Зачем? Откуда? Кто пустил?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ах, брат, брат! Какая ты бяка сделался! А ты возьми да и прибодрись! Встань да и побеги! Труском-труском – пусть-ка, мол, маменька полюбуется, какими мы молодцами стали! Фу-ты! ну-ты!
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Иди, кровопивец, вон!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А-а-ах! брат, брат! Я к тебе с лаской да с утешением, а ты... Постой-ка, я лучше подушечку тебе поправлю! Вот так! Вот теперь славно! Лежи себе хорошохонько – хоть до завтрева поправлять не нужно!
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Уйди, кровопивец!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Я ведь знаю, что ты это не от себя, а болезнь в тебе говорит. Я, брат, привык прощать – я всем прощаю.
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Иуда! Предатель! Мать по миру пустил!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну, ну, ну! Успокойся, голубчик! А ведь я, брат, об деле с тобой поговорить приехал насчёт имения... Очень хорошенькое именьице у тебя. Земля даже лучше, чем в Головлёве: с песочком суглиночек-то! Ну, и капитал у тебя... А впрочем, наверное, ты насчёт его распоряжение сделал! Не сделал? Ну, и тем лучше, мой друг! По закону – оно даже справедливее. Ведь не чужим, а своим же присным достанется.
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Уйди... ради Христа... уйди!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну-ну-ну! Успокойся! Уйду! Знаю, что ты меня не любишь... Очень стыдно родного брата не любить. Вот я так тебя люблю!
ПАВЕЛ ВЛАДИМИРОВИЧ. Кровопивец!

В другой комнате Арина Петровна с внуками пьет чай с вареньем.

АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, ты как теперь, Петенька?
ПЕТЕНЬКА. Ничего, бабушка, вот на будущий год в офицеры выйду.
АРИНА ПЕТРОВНА. Выйдешь ли? Который уж ты год обещаешь! Экзамены, что ли, у вас трудные – бог тебя знает!
ВОЛОДЕНЬКА. Он, бабушка, на последних экзаменах срезался.
АРИНА ПЕТРОВНА. Ах, детки, детки! На вид какие вы шустрые, а никак науку преодолеть не можете. И добро бы отец у вас баловник был... Что, как он теперь с вами?
ВОЛОДЕНЬКА. Всё то же, бабушка. Надоедает уж очень.
АРИНА ПЕТРОВНА. Этого я что-то уж и не понимаю. Как это отец надоедать может?
ВОЛОДЕНЬКА. Очень, бабушка, надоедает. Он, бабушка, за нами у дверей подслушивает. Только на днях его Петенька и накрыл...
АРИНА ПЕТРОВНА. Что ж он?
ПЕТЕНЬКА. Ничего. Я ему говорю: это не дело, папенька, у дверей подслушивать; пожалуй, недолго и нос вам расквасить! А он: ну-ну! Ничего! Я, брат, яко тать в нощи!
ВОЛОДЕНЬКА. Он, бабушка, на днях яблоко в саду поднял да к себе в шкапик и положил, а я взял, да и съел. Так он потом искал его, искал, всех людей к допросу требовал...
АРИНА ПЕТРОВНА. Что это! скуп, что ли, он очень сделался?
ПЕТЕНЬКА. Нет, и не скуп, а так как-то... пустяками всё занимается.
ВОЛОДЕНЬКА. А ведь он, бабушка, вас боится!
АРИНА ПЕТРОВНА. Чего меня бояться... не пугало, чай!
ВОЛОДЕНЬКА. Боится – это верно; думает, что вы проклянете его. Он этих проклятиев – страх как трусит!
АРИНА ПЕТРОВНА. Володя! Ты, голубчик, легонький! Сходил бы потихоньку да подслушал бы, что у них там?
ВОЛОДЕНЬКА. С удовольствием, бабушка.

 Володенька на цыпочках направляется к дверям и исчезает в них.

АРИНА ПЕТРОВНА. Петенька, как это вы к нам сегодня надумали?
ПЕТЕНЬКА. Мы, бабушка, давно собирались, а сегодня Улитушка прислала с нарочным сказать, что не нынче, так завтра дядя непременно умереть должен.
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, а насчёт наследства... был у вас разговор?
ПЕТЕНЬКА. Мы, бабушка, целый день всё об наследствах говорим. Мы и бумажку видели, на которой он вычисления делал: и ссуды, и долги дядины... Мы его, бабушка, этой бумажкой чуть с ума не свели! Он её в стол положит, а мы возьмем да в шкап переложим; он в шкапу на ключ запрёт, а мы подберём ключ да в просвиры засунем... Раз он в баню мыться пошел, – смотрит, а на полке бумажка лежит!
АРИНА ПЕТРОВНА. Веселье у вас там!

 Возвращается Володенька; все устремляются на него.

ВОЛОДЕНЬКА. Ничего не слыхать, только и слышно, что дядя говорит отцу: уйди, кровопивец!
АРИНА ПЕТРОВНА. А насчёт "распоряжения"... не слыхал?
ВОЛОДЕНЬКА. Кажется, было что-то, да не разобрал... Очень уж, бабушка, плотно отец дверь захлопнул. Жужжит – и только. А потом дядя вдруг как крикнет: "у-уй-дди!" Ну, я поскорей-поскорей, да и сюда!
АРИНА ПЕТРОВНА. Хоть бы сиротам...
АННИНЬКА. Бабушка! Что ж это такое будет! Что ж это дядя с нами делает!
ЛЮБИНЬКА. Господи! Какой этот дядя глупый!
ПЕТЕНЬКА. А вы, кузина, мамзель Лотар видели? В "Прекрасной Елене"... она на театре Елену играет.
ЛЮБИНЬКА. Ах да... Елена... это Парис? «Будучи прекрасен и молод, он разжег сердца богинь»... Знаем! знаем!
АРИНА ПЕТРОВНА. Да ты об театрах, что ли, болтаешь? Так им, мой друг, не по театрам ездить, а в монастырь...
ЛЮБИНЬКА. Вы, бабушка, все нас в монастыре похоронить хотите!
ПЕТЕНЬКА. А вы, кузина, вместо монастыря-то, в Петербург укатите. Мы вам там всё покажем! Мы бы вас, кузина, всему-всему научили! В Петербурге ведь таких, как вы, барышень очень много: ходят да каблучками постукивают.
ВОЛОДЕНЬКА. Дядя... Умер!..
АРИНА ПЕТРОВНА. Прокляну!..
АННИНЬКА. Бабушка!

 Из комнаты Павла вышел Порфирий в слезах.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Чувствовал! Хотел он что-то сказать, да я остановил. Нет, говорю, нечего об распоряжениях разговаривать. Что ты мне, брат, по милости своей, оставишь, я всему буду доволен, а ежели и ничего не оставишь – и даром за упокой помяну! Только и молвил: прощай, брат! Новопреставленному! Вечная память! Ах, брат, брат! Оставил ты нас! А кому бы, кажется, и пожить, как не тебе. Дурной ты, брат, нехороший! Помянем недоброго! Маменька! А я-то, простофиля, уписываю – ах, грех какой! Закусочки! Рыжичков! Дубровинские ведь рыжички-то! Знаменитые! Садитесь, маменька, на хозяйское место!
АРИНА ПЕТРОВНА. Нет, ты здесь хозяин – ты и садись, куда тебе хочется!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вы, маменька, везде хозяйка! И в Головлёве, и в Дубровине – везде!
АРИНА ПЕТРОВНА. Нет уж! Где мне хозяйкой бог приведёт быть, там я и сама сяду, где вздумается! А здесь ты хозяин – ты и садись!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так мы вот что сделаем! Мы хозяйский-то прибор незанятым оставим! Как будто брат здесь невидимо с нами сотрапезует... Он хозяин, а мы гостями будем! Что там за шум! В кабак, что ли, забрались?
АРИНА ПЕТРОВНА. Не кричи, сделай милость! Это мои сундуки перетаскивают. Будешь, что ли, осматривать? Да ешь, Христа ради: нам ведь двадцать пять верст ехать. Кабы не поминки, встала бы да ушла.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Крепко вы меня обижаете, добрый друг маменька!
АРИНА ПЕТРОВНА. И чем это я так... крепко тебя обидела?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Очень обидно... В такую минуту... уезжать! Всё жили да жили... и вдруг... И наконец эти сундуки... осмотр... Обидно!
АРИНА ПЕТРОВНА. Уж коли ты хочешь всё знать, так я могу и ответ дать. Жила я тут, покуда сын Павел был жив; умер он – я и уезжаю. А что касается до сундуков, так Улитка давно за мной по твоему приказанью следит.

В дверях появляется Улитушка.

АРИНА ПЕТРОВНА. А по мне, лучше прямо сказать матери, что она в подозрении состоит, нежели, как змея, из-за чужой спины на неё шипеть.

В комнату входят одетые в дорогу Аннинька и Любинька.

АННИНЬКА. Бабушка, бабушка... Мы готовы.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Маменька! друг мой! Да вы... да я...
АРИНА ПЕТРОВНА. Говорю тебе: я высказалась – и оставь. Отпусти меня, ради Христа, с миром. Тарантас готов.

На дворе раздались бубенчики и стук подъезжающего экипажа. Арина Петровна встала из-за стола, за ней поднялись и прочие.

Ну, теперь присядемте на минутку, да и в путь!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Значит, окончательно надумали, маменька... И тарантас уж на ходу.
АРИНА ПЕТРОВНА. Мне в Погорелке спокойней будет с сиротами...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ах, маменька, проказница вы – право! Пожили бы в Дубровине, посмотрите-ка, как здесь хорошо! Велите-ка тарантас-то отложить, да с богом на старое гнездышко...
АРИНА ПЕТРОВНА. Нет, мой друг, будет! Нельзя мне здесь оставаться! Не у чего!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так тарантас-то, маменька, как же? Вы сами доставите или прислать за ним прикажете?
АРИНА ПЕТРОВНА. Тарантас – мой! Мой! Мой тарантас! У меня доказательства... свидетели есть! А тебя... ну, да уж подожду... посмотрю, что дальше от тебя будет!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Помилуйте, маменька! Я ведь не в претензии... Если б даже тарантас был дубровинский...
АРИНА ПЕТРОВНА. Мой тарантас, мой! Не дубровинский, а мой! Не смей говорить... слышишь! А то...
УЛИТУШКА. Тихо, грех...
АРИНА ПЕТРОВНА. Пошли, сиротки!..
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так вы, голубушка, не забывайте нас... попросту, знаете, без затей! Мы к вам, вы к нам... по-родственному! По-родственному!

Тарантас дрогнул и покатился мелкой рысцой по дороге. Иудушка стоял на крыльце, махал платком и, покуда тарантас не скрылся совсем из виду.

Улитушка, у брата золотенькие запоночки были... хорошенькие такие, ещё он их по праздникам надевал... и куда только эти запоночки девались – ума приложить не могу!

Улита, опустив голову, медленно выходит.

Кто там?

В комнату входит баба.

Чего тебе, убогая?
БАБА. Должок за мной покойному Павлу Владимирычу был. Три целковых. Записок промежду нас не было – так вот!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Спасибо, спасибо... Я их на маслице для "неугасимой" отдам. И ты, горемычная, будешь видеть, и все будут видеть, а душа покойного радоваться будет. Может, он что-нибудь и вымолит там для тебя! Ты и не ждешь – ан вдруг тебе бог счастье пошлёт! Ну, ступай, ступай себе подобру-поздорову! Чего встала-то?


ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ


Картина первая. СЕМЕЙНЫЕ ИТОГИ

1874 год. Прошло пять лет. Усадьба Головлёво. Зима. А в комнате тепло, светло, много образов, залитых огнём лампад. Арина Петровна и Евпраксеюшка, экономка Порфирия Владимировича, играют в карты.

АРИНА ПЕТРОВНА. А ну-ко, сколько ты раз сегодня дурой осталась?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Не осталась бы, кабы сама не поддалась. Вам же удовольствие сделать хочу.
АРИНА ПЕТРОВНА. Сказывай. Видела я, какое ты удовольствие чувствовала, как я давеча под тебя тройками да пятерками подваливала. Я ведь не Порфирий Владимирыч: тот тебя балует, всё с одной да с одной ходит, а мне, матушка, не из чего.

Входит Порфирий Владимирович.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Маменька!
АРИНА ПЕТРОВНА. Хорошо я к тебе засветло добралась. Метель-то, видно, взаправду взялась, визжит да повизгивает!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну и пущай повизгивает. Она повизгивает, а мы здесь чаек попиваем – так-то, друг мой маменька! И с сахарцем, и со сливочками, и с лимонцем. А захотим с ромцом, и с ромцом будем пить. Сверх нужды пить не станем, а сколько нужно, столько и выпьем. В карточки захотелось поиграть – в карточки поиграем. А отчего это так? От того, милый друг маменька, что милость божья не оставляет нас.
АРИНА ПЕТРОВНА. Это что и говорить! Велика для нас милость божия! Помнится, я в двадцать четвертом году в Москву ехала...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Позвольте, маменька. Человек обо всем богу молится, потому что ему всего нужно. Иногда даже чего и не нужно, а он всё, по слабости человеческой, просит. Ан богу-то сверху виднее. Ты у него маслица просишь, а он тебе капустки либо лучку даст; ты об вёдрышке да об тепленькой погодке хлопочешь, а он тебе дождичка да с градцем пошлёт. И должен ты это понимать и не роптать. Вы, маменька, что-то хотели рассказать, что с вами в двадцать четвертом году было?
АРИНА ПЕТРОВНА. Должно быть, всё об ней же, об милости божьей. Не помню, мой друг, не помню. Ништо уж я позабыла!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да, маменька, в свое время вы-таки были... министр!
АРИНА ПЕТРОВНА. Министр не министр, а могу бога благодарить: не растранжирила, а присовокупила. Вот и теперь поедаю от трудов своих праведных: вишни-то в Головлёве ведь я развела!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. И спасибо вам за это, маменька, большое спасибо!
АРИНА ПЕТРОВНА. И тебе спасибо, что мать покоишь! А ведь у меня новость есть, письмо вчера от сироток получила.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Молчали-молчали, да и откликнулись. Видно, туго пришлось, денег просят?
АРИНА ПЕТРОВНА. Нет, не просят. Вот полюбуйся.

Появляются Аннинька и Любинька. Они произносят текст своего письма.

ЛЮБИНЬКА. "Дорогая бабушка, вы, больше нам ни индюшек, ни кур не посылайте. Денег тоже не посылайте, а копите на проценты. Мы не в Москве, а в Харькове, поступили на сцену в театр, а летом по ярмаркам будем ездить.
АННИНЬКА. Я, Аннинька, в „Периколе“ дебютировала,
ЛЮБИНЬКА.А я, Любинька в „Анютиных глазках“.
АННИНЬКА. Меня несколько раз вызывали, особенно после сцены, где Перикола выходит навеселе и поёт: я гото-о-ва, готова, готооова!
ЛЮБИНЬКА. И я, Любинька тоже очень понравилась.
АННИНЬКА. А директор театра положил мне жалованья по сту рублей в месяц и бенефис в Харькове, а Любиньке по семидесяти пяти в месяц...
ЛЮБИНЬКА. …и бенефис летом, на ярмарке. Кроме того, подарки бывают от офицеров и от адвокатов.
АННИНЬКА. Только адвокаты иногда фальшивые деньги дают, так нужно быть осторожной.
ВМЕСТЕ. Милая бабушка!
АННИНЬКА. Вы всем в Погорелке пользуйтесь, а мы туда никогда не приедем и даже не понимаем, как там можно жить. Вчера первый снег выпал, и мы с здешними адвокатами на тройках ездили.
ЛЮБИНЬКА. Один – чудо, как хорош! Поставил на голову стакан с шампанским и плясал трепака – прелесть как весело!
АННИНЬКА. И так почти каждый день проводим то с офицерами, то с адвокатами. ЛЮБИНЬКА. Катаемся, в лучших ресторанах обедаем, и ничего не платим.
АННИНЬКА. А вы, бабушка, ничего в Погорелке не жалейте, и что там растёт: хлеб, цыплят, грибы – всё кушайте. Мы бы и капитал с удово... Ну вот, приехали наши кавалеры, опять на тройках кататься зовут. прощайте! Я, Аннинька.
ЛЮБИНЬКА. И я тоже – Любинька".

Аннинька и Любинька исчезают.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вы им, маменька, ничего ещё не отвечали?
АРИНА ПЕТРОВНА. Нет ещё, и письмо-то вчера только получила; с тем и поехала к вам, чтоб показать.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Не отвечайте. Лучше.
АРИНА ПЕТРОВНА. Как же я не отвечу? Ведь я им отчётом обязана. Погорелка-то ихняя. А я всё об том думаю, как они себя соблюдут в вертепе-то этом? Ведь это такое дело, что тут только раз оступись – потом уж чести-то девичьей и не воротишь! Ищи её потом да свищи! Кто потом эдакую-то за себя возьмёт?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Нынче, маменька, и без мужа всё равно что с мужем живут. Дошли до куста, под кустом обвенчались – и дело в шляпе. Это у них гражданским браком называется. Конечно, иногда по нужде... Коли ежели человек в силах и притом вдовый... по нужде и закону перемена бывает!
АРИНА ПЕТРОВНА. Что говорить! В нужде и кулик соловьем свищет. И святые в нужде согрешили, не то, что мы, грешные!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так вот оно и есть. На вашем месте, я бы от них полную доверенность на Погорелку вытребовал.
АРИНА ПЕТРОВНА. А ты, знаешь ли, какой сегодня день?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Двадцать третье ноября, маменька.
АРИНА ПЕТРОВНА. Да помнишь ли ты, что двадцать третьего-то ноября случилось? Про панихидку-то небось позабыл?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ах, господи! Да так ли? Позвольте-ка, я в календаре посмотрю.

Порфирий Владимирович приносит календарь и отыскивает в нём вкладной лист.

"23 ноября. Память кончины милого сына Владимира". Евпраксея, поди, глянь кто приехал! "Покойся, милый прах, до радостного утра! И моли бога за твоего папу, который в сей день будет неуклонно творить по тебе поминовение и с литургиею". Вот тебе и на!
АРИНА ПЕТРОВНА. Не бог знает что случилось – и завтра панихидку отслужишь. Всё я, старая, виновата. С тем и ехала, чтобы напомнить, да всё дорогой и растеряла.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ах, маменька! Золотая у вас душа – право! Кабы не вы – ну что бы я в эту минуту делал! Ах, Володя! Не добрый ты сын! Видно, не молишься богу за папу, что он даже память у него отнял!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Молодой барин Пётр Порфирьич приехали!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вот так сюрприз!

Порфирий встал и застыл на месте. Евпраксеюшка убежала. Вошел Петенька в офицерской форме.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А я-то сижу да думаю: кого это, прости господи, по ночам носит? И как это тебе вдруг вздумалось?
ПЕТЕНЬКА. Так вот, вздумалось и приехал.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну, спасибо тебе! Вспомнил про отца! обрадовал! Чай, и про бабушку-старушку вспомнил?
ПЕТЕНЬКА. И про бабушку вспомнил.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да тебе, может быть, вспомнилось, что сегодня годовщина по брате Володеньке?
ПЕТЕНЬКА. Да, и про это вспомнилось.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Кажется, как я об вас заботился! А вы всё от меня прочь!
ПЕТЕНЬКА. Да вы что во множественном говорите? Один уж умер...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да, умер, бог наказал. Бог непокорных детей наказывает. И всё-таки я его помню. Вот завтра обеденку отстоим и панихидку отслужим. Господи ты боже мой! Сын к отцу приехал и с первого же слова уже фыркает! Не понимаю!
ПЕТЕНЬКА. И я не понимаю. Приехал я смирно, поздоровался с вами, ручку поцеловал. С чего вы всю эту историю подняли?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Пойду я... Помолюсь.

Все разошлись по своим комнатам. Петенька присел к столу, машинально отломил кусок хлеба, но есть он не стал. Вошёл в комнату Арины Петровны.

АРИНА ПЕТРОВНА. Что ты? В дурачки, что ли, с старухой поиграть решил?
ПЕТЕНЬКА. Нет, бабушка, я к вам за делом.
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, рассказывай, говори.
ПЕТЕНЬКА. Я, бабушка, казенные деньги проиграл.
АРИНА ПЕТРОВНА. И много?
ПЕТЕНЬКА. Три тысячи.
АРИНА ПЕТРОВНА. А ты знаешь ли, что за это и в Сибирь недолго попасть?
ПЕТЕНЬКА. Знаю. Я, бабушка, у вас хотел взаймы попросить...
АРИНА ПЕТРОВНА. Что ты! Да у меня и денег только на гроб да на поминовенье осталось! И сыта я только по милости внучек, да вот чем у сына полакомлюсь!
ПЕТЕНЬКА. Ну, коли у вас своих денег нет, так из сиротских дайте!
АРИНА ПЕТРОВНА. Что ты? Опомнись! Как я могу сиротские деньги давать? Нет, уж не говори ты со мной об этом, ради Христа!
ПЕТЕНЬКА. Так не хотите? Жаль. А я бы хороший процент дал.
АРИНА ПЕТРОВНА. А ты бы к папеньке обратился, да с лаской, да с почтением! Со смешком да с улыбочкой, да ручку поцелуй, да на коленки встань, да поплачь – он это любит.
ПЕТЕНЬКА. Нет уж. Что бы я ни делал, хоть бы лоб себе разбил, кланявшись – всё одно не даст. А что, бабушка, если б вы ему сказали: коли не дашь денег – прокляну! Ведь он этого давно боится, проклятья-то вашего.
АРИНА ПЕТРОВНА. Ну, ну, зачем проклинать! Ах ты, господи! Я, старуха, отдохнуть хотела, даже задремала совсем, а он вон с каким делом пришел!
ПЕТЕНЬКА. Ну, хорошо. Я уйду. Прекрасно-с. По-родственному. Из-за трех тысяч рублей внук в Сибирь должен пойти! Напутственный-то молебен отслужить не забудьте! 

Петенька хлопнул дверью и ушел. Затем вошёл к папеньке в кабинет, залитый огнём зажжённых лампад. Порфирий на коленях молился. Он увидел Петеньку, подрыгал одной рукой в воздухе, в знак того, что ещё не время. Петенька походил немного по кабинету и сел в кресло. Сначала он сидел смирно, потом принялся что-то насвистывать,

ПЕТЕНЬКА. Мне через шесть часов уехать надо
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Говори, зачем ты к нам пожаловал!
ПЕТЕНЬКА. Я, папенька, казенные деньги проиграл: три тысячи, и ежели послезавтра их не внесу, то могут произойти очень неприятные для меня последствия.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Что ж, внеси!
ПЕТЕНЬКА. Откуда же я возьму деньги?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Я, любезный друг, твоих источников не знаю. На какие ты источники рассчитывал, когда проигрывал в карты казенные деньги, – из тех и плати.
ПЕТЕНЬКА. Вы сами очень хорошо знаете, что в подобных случаях люди об источниках забывают!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ничего я, мой друг, не знаю. Я в карты никогда не игрывал – только вот разве с маменькой в дурачки сыграешь, чтоб потешить старушку. И, пожалуйста, ты меня в эти грязные дела не впутывай.
ПЕТЕНЬКА. Позвольте, однако ж, надобно же мне как-нибудь выйти из этого положения!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Надо, голубчик!
ПЕТЕНЬКА. Так помогите же!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А это уж другой вопрос. Что надобно как-нибудь выйти из этого положения – это ты правду сказал. А как выйти – это уж не моё дело!
ПЕТЕНЬКА. Подумайте, однако ж, что со мной будет!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А что богу угодно, то и будет
ПЕТЕНЬКА. Я – последний сын у вас, не забудьте об этом!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. У Иова, мой друг, бог и всё взял, да он не роптал, а только сказал: бог дал, бог и взял – твори, господи, волю свою!
ПЕТЕНЬКА. То бог взял, а вы сами у себя отнимаете. Володя...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну, ты, кажется, пошлости начинаешь говорить!
ПЕТЕНЬКА. Нет, это не пошлости, а правда. Я этого разговора не оставлю! Хуже будет, как при свидетелях начнём разговаривать!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Что тебе от меня, негодяй, нужно... сказывай!
ПЕТЕНЬКА. Мне нужно, чтоб вы заплатили те деньги, которые я проиграл.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Никогда!!
ПЕТЕНЬКА. Убийца! Иудушка!

Приоткрывается дверь и почти в нижнем появляется Арина Петровна.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ты про кого это говоришь?
ПЕТЕНЬКА. Так, про одного знакомого.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так ты так и говори! Ведь бог знает, что у тебя на уме! Ты бы лучше по добру уехал!
ПЕТЕНЬКА. Нет! Я ещё не поеду. Я ещё в церковь пойду, попрошу панихиду по убиенном рабе божием, Владимире, отслужить...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. По самоубийце, то есть...
ПЕТЕНЬКА. Нет, по убиенном.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Кто же его убил?
ПЕТЕНЬКА. Вы!! Вы! Вы! Вы!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Стало быть, по-твоему, я убил Володеньку?
ПЕТЕНЬКА. Да, вы!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А по-моему, он сам себя застрелил. Я в то время был здесь, в Головлёве, а он – в Петербурге. Как мог я его за семьсот верст убить?
ПЕТЕНЬКА. Уж будто вы и не понимаете?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Не понимаю... Видит бог, не понимаю!
ВОЛОДЕНЬКА (появляется из темноты). Дорогой папенька... Все мои просьбы, все мои мольбы о помощи вы отклоняете. Вы не оставили мне иного выхода...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Те-те-те! Так зачем ты женился против желания отца?
ВОЛОДЕНЬКА. Да ведь вы же сами позволили?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Кто? Я? Христос с тобой! Никогда я не позволял!
ВОЛОДЕНЬКА. Но когда я вам писал, папенька: хочу жениться на Лидочке, что вы мне ответили?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну, и что я тебе ответил: хочешь жениться – ну, и Христос с тобой! Женись, мой друг, хоть на Лидочке, хоть на разлидочке – я препятствовать не могу!
ВОЛОДЕНЬКА. А разве это не позволение?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Я сказал: не могу препятствовать. А позволяю или не позволяю – это другой вопрос.
ВОЛОДЕНЬКА. А только без куска хлеба оставить можете. Так вы бы так и писали: хоть я тебе не препятствую, но всё-таки предупреждаю, чтоб ты больше не рассчитывал на денежную помощь от меня.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Нет, этого я никогда не позволю себе сделать! Чтоб я стал употреблять в дело угрозы совершеннолетнему сыну – никогда! Захотел жениться – женись! Ну, а насчёт последствий – не погневайся! На то и ум тебе от бога дан. А я, брат, в чужие дела не вмешиваюсь, да не прошу, чтоб и другие в мои дела вмешивались, и даже... Слышишь ли, дурной, непочтительный сын, – за-пре-щаю!
ВОЛОДЕНЬКА. Запрещайте, пожалуй! Всем ртов не замажете!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. И хоть бы ты понял, что отца обидел! Ну, сделал пошлость – ну, и раскайся: простите, мол, душенька папенька, что вас огорчил!
ВОЛОДЕНЬКА.  Да ведь я объяснял, что мне жить нечем, что дольше терпеть нет сил...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. С отцом не объясняются-с. У отца прощения просят.
ВОЛОДЕНЬКА.  И это было. Всё было, всё!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А хоть бы и так. Попросил раз прощенья, видишь, что папа не прощает, – и в другой раз попроси!
ВОЛОДЕНЬКА. Ах, вы! Нет, уж что от железного попа да каменной просвиры ждать! Про-щай-те!.. (Стреляется.)
ПЕТЕНЬКА. Вот и я... Вот и я...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А кто ж виноват...

Арина Петровна протянула вперед руку.

АРИНА ПЕТРОВНА. Прро-кли-ннаааю!



Картина вторая. ПЛЕМЯННУШКА

1876 год. Прошло ещё два года. В комнату входит Аннинька, рослая, статная женщина с красивым румяным лицом, с высокою, хорошо развитою грудью и с отличнейшей пепельной косой. Она в великолепном шёлковом платье. Порфирий Владимирович. некоторое время семенит на месте, то смотрит на Анниньку, то опускает глаза.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну что, побывала у бабушки?
АННИНЬКА. Побывала.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. И на могилке помолилась? Панихидку отслужила?
АННИНЬКА. Да, и панихидку.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да, да... Вечная память покойнице!
АННИНЬКА. Дядя, вы не рассказывали, как умирала бабушка...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Мирно, тихо, никто и не слыхал! Обо всех вспомнила, всех благословила, причастилась... Ну, а в Погорелке как застала?
АННИНЬКА. А вы зачем, дядя, из Погорелки двух коров увели?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Каких это коров? Чернавку да Приведенку, что ли? Так ведь они, мой друг, маменькины были!
АННИНЬКА. А вы – её законный наследник? Ну что ж! И владейте! Хотите, я вам ещё теленочка велю прислать?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вот-вот! Ты уж и раскипятилась! А как, по-твоему, чьи коровы были?
АННИНЬКА. А я почем знаю! В Погорелке стояли!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А я знаю. Собственный маменькиной руки я реестрик отыскал, там именно сказано: "мои".
АННИНЬКА. Оставим это, дядя. Ах, дядя, как у вас скучно здесь!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А ты поживи с нами: может, и весело покажется!
АННИНЬКА. Нет, неинтересно! Что у вас тут? Снег кругом, соседей нет... Полк, кажется, у вас здесь стоит?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. И полк стоит, и соседи есть, да меня это не интересует. 

Входит Евпраксеюшка с большим животом.

ЕВПРАКСЕЮШКА. Барышня!
АННИНЬКА. А ну, дядя, старый греховодник! Покажите-ка свою кралю! Сколько месяцев-то?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Скоро уж...
АННИНЬКА. Смиренник-то наш дядюшка... Ишь ты какую штуку выкинул! Да и ты, проказница!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Мне что ж! Как "они" хотят! Коли ежели барин прикажут – может ли наша сестра против их приказаньев идти!
АННИНЬКА. От скуки всё... Дядя! Отчего вы в гусары не пошли?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А оттого, мой друг, что всякому человеку свой предел от бога положен. Одному – в гусарах служить, другому – в чиновниках быть, третьему ¬– торговать...
АННИНЬКА. Ах да! четвертому, пятому, шестому... Я и забыла! И всё это бог распределяет... так ведь?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Над этим, мой друг, смеяться нечего. Ты знаешь ли, что в Писании-то сказано: без воли божьей...
АННИНЬКА. Это насчёт волоса? – знаю и это! Но вот беда: нынче все шиньоны носят, а это, кажется, не предусмотрено! Кстати: посмотрите-ка, дядя, какая у меня чудесная коса... Не правда ли, хороша?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Шильон, чай?
АННИНЬКА. Нет, не шиньон, а собственные мои волосы. Я когда-нибудь их перед вами распущу, дядя!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да, хороша коса, ах, егоза! Всё у тебя косы да шлейфы на уме.
АННИНЬКА. Скучно вам, Евпраксеюшка, в Головлёве?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Чего нам скучать? Мы не господа! Скучно – так в окошко погляжу.
АННИНЬКА. Говорит дядя всё что-то скучное и долго как-то.
ЕВПРАКСЕЮШКА. При покойнице, при Арине Петровне, веселее было. При ней он лишнее-то говорить побаивался; нет-нет да и остановит старуха.
АННИНЬКА. Ведь это, Евпраксеюшка, страшно! Страшно, когда человек говорит и не знаешь, зачем он говорит, что говорит и кончит ли когда-нибудь. Ведь страшно? А он ещё меня в Головлёве жить уговаривает!
ЕВПРАКСЕЮШКА. А что ж, барышня! Вы бы и заправду с нами пожили!
АННИНЬКА. Ну нет! Слуга покорная!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А ты иди, Евпраксеюшка, вели закусить приготовить, чайку. Иди!

Евпраксеюшка, держась за живот, уходит.

АННИНЬКА. Кстати, дядя: ведь и Петенька тоже умер?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Умер, дружок, умер и Петенька. И даже жалко мне его до слез, с одной стороны, а с другой стороны – сам виноват! Всегда он был к отцу непочтителен – вот бог за это и наказал!
АННИНЬКА. Не доехал до места ссылки, слёг в одном из попутных городков в больницу и... умер. Только я вот об чем думаю: как это вам, дядя, жить не страшно?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А чего мне страшиться? А страшно, так встану на колени, помолюсь – и всё как рукой снимет! Да и чего бояться? Днём – светло, а ночью у меня везде, во всех комнатах, лампадки горят!
АННИНЬКА. А, знаете ли: ведь Петенька-то перед смертью писал к нам.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Что ж! Как родственник... И за то спасибо, что хоть родственные чувства не потерял!
АННИНЬКА. Да, писал. Уж после суда, когда решение вышло. Писал, что он три тысячи проиграл, и вы ему не дали. Ведь вы, дядя, богатый?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Иногда нам кажется, что у человека золотые горы, а поглядеть да посмотреть, так у него на маслице да на свечечку – и то не его, а богово!
АННИНЬКА. Ну, мы, стало быть, богаче вас. И от себя сложились, и кавалеров наших заставили подписаться – шестьсот рублей собрали и послали ему.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Какие же это "кавалеры"?
АННИНЬКА. Ах, дядя! Да ведь мы... актрисы!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Куда же вы деньги послали?
АННИНЬКА. Не помню. В городок какой-то... Он сам назначил.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Не знаю. Кабы были деньги, я должен бы после смерти их получить! Не знаю, ничего я не получил.
АННИНЬКА. Да ведь мы и не требуем – это так, к слову, сказалось. А всё-таки, дядя, страшно: как это так – из-за трех тысяч человек пропал!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Это нам так кажется, что из-за трех тысяч – вот мы и твердим: три тысячи! А бог...
АННИНЬКА. Ах, дядя! Скука какая у вас!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну вот, опять скука да скука! Вот постой-ка, я тебе что-то покажу! На-тко, прочти!
АННИНЬКА. "Сегодня я молился и просил боженьку, чтоб он оставил мне мою Анниньку. И боженька мне сказал: возьми Анниньку за полненькую тальицу и прижми её к своему сердцу".
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так, что ли?
АННИНЬКА. Фу, дядя! какие гадости! Я поеду... Кибитка уж готова, вещи уложены.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вот я уж давно с тобой поговорить хотел. Ведь не бог же знает какое сокровище – театр! Поживи у меня!
АННИНЬКА. Нет, дядя! Оставьте это! Прошу вас!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Дядя добра тебе желает, а ты говоришь: оставьте! Дядя к тебе с лаской да с приветом, а ты на него фыркаешь! А между тем знаешь ли ты, кто тебе дядю дал? Бог тебе дядю дал – вот кто! Бог! Теперь, может быть, ты слушаешь меня да думаешь: фяка-дядя! Старый ворчун дядя! А как поживешь с моё – другое запоешь, скажешь: пай-дядя! Добру меня учил! Так вот оно, мой друг, что дядя-то значит!
АННИНЬКА. Да я и благодарна вам, дядя!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А коли благодарна дяде, так не фыркай на него.
АННИНЬКА. Я сама понимаю, что жить одной, вдали от родных, не совсем удобно... Но, во всяком случае, теперь я решиться ни на что не могу. Надо подумать.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да чего же тут думать!
АННИНЬКА. Дядя, вы забываете, что у меня есть сестра!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. По крайней мере, приедешь, что ли? Говори!
АННИНЬКА. Нет, дядя, не приеду! Страшно с вами!


Картина третья. НЕДОЗВОЛЕННЫЕ СЕМЕЙНЫЕ РАДОСТИ

В комнату вбегает Улитушка. Порфирий Владимирович стоит на молитве перед иконами.

УЛИТУШКА. Евпраксию схватило. Как бы Евпраксеюшка-то у нас богу душу не отдала! Что рукою-то дрыгаете! Плоха, говорю, Евпраксеюшка!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Сколько раз я просил не тревожить меня, когда я на молитве стою! Ну что ещё такое у вас там?
УЛИТУШКА. Точно в первый раз слышите... Евпраксеюшка мучится, разродиться не может! Хоть бы взглянули!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Что же смотреть! Доктор я, что ли? Да и не знаю я, никаких ваших дел! Знаю, что в доме больная есть, а чем больна и отчего больна – об этом и узнавать, признаться, не любопытствовал! Вот за батюшкой послать, коли больная трудна – это я присоветовать могу!
УЛИТУШКА. Да батюшка уже приехали. Пришли бы! Взглянули бы! (Убегает.)
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Не приду, потому что ходить незачем. Кабы за делом, я бы и без зова твоего пошел. За десять верст нужно по делу идти – за десять верст пойду! И морозец на дворе, и метелица, а я пойду! Потому знаю: дело есть, нельзя не идти!

Вбегает Улитушка, держа в руках ребенка, завернутое в белье.

УЛИТУШКА. Разродилась Евпраксеюшка! На-тко те! Погляди-тко те!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Нет, нет! Боюсь я их... Не люблю! Ступай...
УЛИТУШКА. Да вы хоть бы спросили: мальчик или девочка?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Нет, нет... и незачем... и не моё это дело! Ничего я не знаю, и знать мне не нужно... Уйди от меня, ради Христа! Что, мальчик?
УЛИТУШКА. Мальчик. Володимером назвали!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вот и слава богу! Одного Володьку бог взял, другого – дал! Вот оно, бог-то! В одном месте теряешь, думаешь, что и не найдешь – ан бог-то возьмёт да в другом месте сторицей вознаградит! Ну, так слушай меня, надо нам Володьку пристроить!
УЛИТУШКА. Известно, надо пристроить! Не щенок – в болото не бросишь!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так вот я и говорю: Первое дело, Евпраксеюшку пожалеть нужно. Прислуга она усердная, верная, а вот насчёт ума – не взыщите! Оттого и впадают они... в пре-лю-бо-де-яние! А второе дело – и его человеком сделать.

Порфирий смотрит на Улиту, та – на него.

УЛИТУШКА. Мне, что ли, в воспитательный-то везти?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ах-ах! уж ты и решила... А почем ты знаешь: может, я и не думаю об воспитательном? Может, я другое что-нибудь для Володьки придумал?
УЛИТУШКА. Что ж, и другое что – и в этом худого нет!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вот я и говорю: хоть, с одной стороны, и жалко Володьку, а с другой стороны, выходит, что дома его держать нам не приходится!
УЛИТУШКА. Известное дело! Что люди скажут? Откуда, мол, в головлёвском доме чужой мальчишечка проявился?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. И это, да ещё и то: пользы для него никакой дома не будет. Мать молода – баловать будет; я, старый, хотя и сбоку припека, а за верную службу матери... Нет-нет – да и снизойдешь. А мне хочется, чтоб из него со временем настоящий человек вышел. Оттуда, слышь, и в учителя некоторые попадают!
УЛИТУШКА. Из воспитательного-то? Прямо генералами делают!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Генералами не генералами, а воспитывают их там – отлично!
УЛИТУШКА. Чего лучше... для незаконных!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так мы вот как с тобой, голубушка, сделаем. Возьми-ка ты проказника Володьку, заверни его тепленько да уютненько, да и скатай с ним в Москву. Ах, Володька! И жаль расстаться с тобой, а делать, брат, нечего! Сам после будешь благодарить!
УЛИТУШКА. Известно: будет благодарить, коли благодетелей своих отыщет.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ах да разве мы без билета его туда отдадим! По билетцу-то мы и сами его как раз отыщем, со дна морского выудим! Вот выхолят, выкормят, уму-разуму научат, а мы тут как тут: пожалуйте молодца нашего, Володьку-проказника, назад! А на расходы я тебе две двадцатипятирублевеньких отпущу. Знаю ведь я: и там сунуть придётся, и в другом месте барашка в бумажке подарить... Все мы люди, все человеки, все сладенького да хорошенького хотим! Вот и Володька наш! Кажется, велик ли, и всего с ноготок, а поди-ка, сколько уж денег стоит! Ступай!

Улита уходит.


Картина четвертая. РАСЧЁТ

1879 год. Прошло ещё три года. Порфирий Владимирович одетый в старый халат, стоит в кабинете у конторки и бесцельно поглядывает вперёд, о чём-то думает. Входит Евпраксеюшка.

ЕВПРАКСЕЮШКА. Скучно у вас... инда страшно! В доме-то словно всё вымерло! Сказывают, в Мазулине Палагеюшка хорошо живёт! Ейный-то господин, никаких неприятностев ей не делает, ни работой не принуждает, а между прочиим, завсе в шелковых платьях водит! И на всякий день у неё платья разные. Коли господину желательно с ней время провести, господина у себя принимает!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Смотри-тка-те, ни с того ни с сего вдруг шелковых платьев захотелось! Да ты, знаешь ли, бесстыдница, кто из вашего званья в шелковых-то платьях ходит?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Скажите, так буду знать!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да просто самые... беспутные, те только ходят!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Не знаю, почему они беспутные... Известно, господа требуют... Который господин нашу сестру на любовь с собой склонил... ну, и живёт она, значит... с им! И мы с вами не молебны, чай, служим, а тем же, чем и мазулинский барин, занимаемся.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ах, ты... тьфу! тьфу! тьфу! Ну, так что ж?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Об том-то я и говорю, что Палагеюшкино житье очень уж хорошо!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А твоё небось худо житье? Ах-ах-ах, какая ты, однако ж... ненасытная! А ты знаешь ли, как бог за неблагодарность-то наказывает?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Нечего зубы-то заговаривать! Нечего на бога указывать! Не маленькая! Будет! Повластвовали! Потиранили! Ишь ведь, что сделал! Робенка отнял!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну, голубушка! С тобой, я вижу, сегодня не сговорить!
ЕВПРАКСЕЮШКА. И сегодня не сговорите, и завтра не сговорите... Никогда! Будет! Повластвовали! Наслушалась я довольно; послушайте теперь вы, каковы мои слова будут! Уж как же у меня теперича против тебя, распостылого, сердце разожглось! Володя! Володюшка! Рожоный мой! Где-то ты? По крайности, если б у меня теперича ребенок был – всё бы я забаву какую ни на есть видела. А то на-тко! Был ребенок – и того отняли! Барин! Съезжу-ка, что ли, я в Москву? Хоть глазком на Володьку взгляну!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Незачем!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Ан съезжу! И не спрошусь ни у кого, и никто запретить мне не может! Потому, я – мать!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Какая ты мать! Ты девка гулящая – вот ты кто!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Вот как! Уж девкой гулящей звать стали!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да! Девка гулящая! Девка, девка!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Вот уж правду барышня Аннинька сказала, что страшно с вами. Страшно и есть. Ни удовольствия, ни радости, одни только каверзы...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А ведь это – Анюткины штуки! Это она, ехидная, натравила тебя!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Какие же это штуки?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Да вот, что ты разговаривать-то со мной начала... Если ты, девка распутная, ещё когда-нибудь... в кабинет ко мне... Убью! (Уходит.)

В гостиную входит Аннинька. Одета она совсем не по сезону, в городское ватное пальто, больше для вида, нежели для тепла, и, видимо, закоченела.

ЕВПРАКСЕЮШКА. Барышня! Вы ли? Пожалуйте, барышня.
АННИНЬКА. Я. А что? Дядя здоров?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Что дяденька! Так ништо... Вы-то, барышня, все ли здоровы? Сестрица всё ли здорова?
АННИНЬКА. Уже целый месяц, как в Кречетове при большой дороге в могиле лежит.
ЕВПРАКСЕЮШКА. Чтой-то, спаси господи! Уж и при дороге?
АННИНЬКА. Известно, как самоубийц хоронят.
ЕВПРАКСЕЮШКА. Господи! Всё барышни были – и вдруг сами на себя ручку наложили... Как же это так?
АННИНЬКА. А очень просто. Да, сперва "были барышни"! Актерки... По умеренной таксе... Такая жизнь у нас началась... веселая, буйная, шампанское, бенефисы, а потом отравились – только и всего. Что на меня глядите? Хороша? Ну, какова есть... Иззябла я, Евпраксеюшка, очень иззябла, а тут, как нарочно, холодище... Водки бы мне... есть у вас?
ЕВПРАКСЕЮШКА. Да вы бы, барышня, чайку лучше; самовар сейчас будет готов.
АННИНЬКА. Нет, чай – потом, а теперь водки дай... Вы дяде, впрочем, не сказывайте об водке-то покуда... Всё само собой после увидится.
ЕВПРАКСЕЮШКА. Да как же это? Не дай бог Порфирий Владимирович войдёт... Что тогда?
АННИНЬКА. Не войдёт он. Он у себя там молиться будет... О всех, ведь все умерли... Все... Головлёво – это сама смерть. Злобная, пустоутробная, вечно подстерегающая новую жертву. Двое дядей тут умерли, двое двоюродных братьев получили здесь смертельные раны... Дай водки, Евпраксеюшка, мне холодно и страшно! Легче будет... Дай.
ЕВПРАКСЕЮШКА (достаёт графин из буфета). Да что с вами поделаешь, пейте!
АННИНЬКА (пьёт залпом). Господи! Вот я и в Головлёве. Здесь кормили протухшей солониной, поили прокисшим молоком, здесь мы впервые услышали слова «постылые», «нищие», «дармоедки». Здесь ничто не проходило даром. Ни лишний кусок, ни изломанная грошовая кукла, ни стоптанный башмак. Когда мы выросли, мы поняли, что надо бежать отсюда, от этой гнили, туда! Никто не удержал нас от бегства и нельзя было удержать, потому что хуже, постылее Головлёва не предвиделось ничего! Ах, если б всё это забыть!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Не пейте, барышня, что вы! Словно мужик водку хлещете-то... Страшно смотреть!
АННИНЬКА. Страшно жить!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ (входит). Ну вот, ты и приехала! Чего хочешь? Чаю? Кофею? Распорядись!
АННИНЬКА. Дядя! Я к вам!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Ну что ж! Милости просим! Комнат у меня довольно – живи!
АННИНЬКА. Больна я, дяденька, ни одной косточки во мне здоровой нет! Очень, очень больна!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А больна, так богу молиться надо! Я и сам, когда болен, – всё молитвой лечусь!
АННИНЬКА. Умирать я приехала к вам, дядя!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Доигралась?
АННИНЬКА. Да, доигралась. Любинька – та "доигралась" и умерла, а я вот... живу!

Из темноты появляется Любинька.

АННИНЬКА. Любинька! Кончатся наши кутежи, вино и разврат, будут у нас деньги, поедем в Погорелку, начнём хозяйничать.
ЛЮБИНЬКА. А ты думаешь, что этот угар когда-нибудь кончится... дура! Надо умереть. Жить ведь даже расчёту нет... Лучше покончить разом со всем...
АННИНЬКА. Что ж... умр м!
ЛЮБИНЬКА. Вот, наломала головок от фосфорных спичек, сделала два настоя. Один тебе, а другой – сама... Пей... Сестрица, милая, голубушка! Пей! Умрём вместе!
АННИНЬКА. Нет!..
ЛЮБИНЬКА. Пей, подлая, пей!
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так и сказала, значит: Пей... подлая!
АННИНЬКА. Да... Так и сказала. А я пить не стала, струсила. В тот же вечер свезли её и закопали в землю.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Давно ли Любинька-то скончалась?
АННИНЬКА. Да с месяц, дядя. А я вот жить захотела! К вам приехала! Ненадолго, не пугайтесь... умру!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Посмотрю я на вас, барышня, и так мне вас жалко! Так жалко!
АННИНЬКА. А вы выпейте вместе – вот и не жалко будет!
ЕВПРАКСЕЮШКА. Нет, мне как возможно! Меня и то уж из-за дяденьки вашего чуть из духовного звания не исключили, а ежели да при этом...
АННИНЬКА. Ну, нечего, стало быть, и разговаривать.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Так мы завтра ранехонько к обеденке сходим, да кстати и панихидку по новопреставившейся рабе божией Любови отслужим...
АННИНЬКА. Вот и Любинька... Хоть и кажется, что она умерла в Кречетове «по своим делам», но начало положено здесь, в Головлёве. Все смерти, все отравы, все язвы – все идет отсюда... Когда-то в Головлёве было целое человечье гнездо. Как так могло случиться, что и пера не осталось от этого гнезда? Эх, дядя, дядя, отчего, всё что ни прикасалось к вам, всё погибло? Ах, дядя скажите! Ответьте, вы, добрый? Добрый вы?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Бедная ты моя! Слышишь, всенощная началась. Я к себе пойду и помолюсь...

ЭПИЛОГ

Порфирий Владимирыч шагает по дороге к погосту.

ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Один остался... Рядом ни одного живого существа, которое приблизилось, пожалело бы... Зачем один? Надо на могилку к покойнице маменьке проститься сходить... Милый друг маменька, где... все?..

Не успел Иудушка помянуть об Арине Петровне, а она уж и тут как тут.

АРИНА ПЕТРОВНА. Где все, говоришь? Да здесь все... (Указывает на появляющихся представителей семейства Головлёвых.) Вот папенька Владимир Михайлович, в белом колпаке...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Помню стишки его мерзопакостные...
АРИНА ПЕТРОВНА. Вот сестрица твоя Аннушка... Вот братец Степка-балбес... А рядом с ним братец Пашка-тихоня...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Зачем меня Иудушкой звали?
АРИНА ПЕТРОВНА. А вот и последние отпрыски головлёвского рода: сыновья твои, Володенька и Петенька.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Володька и Петька!.. Плохие сыновья, нехорошие…
АРИНА ПЕТРОВНА. Вот племяннушки твои, Аннинька и Любинька...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Аннинька! А зачем ты здесь? Ты же не умерла?
ЛЮБИНЬКА. А я не Аннинька, я Любинька...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А почему же тогда у тебя лицо Анниньки?
ЛЮБИНЬКА. А потому что вы лица моего, дядя, и не помните.
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Вон оно что. Вон как ты лица менять умеешь!
ЛЮБИНЬКА. Разве это я меняю?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. А кто же?
ЛЮБИНЬКА. Ах дядя, какой вы глупый! Вы же и меняете...
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Милый друг маменька, ежели господу богу угодно призвать меня к себе – хоть сейчас готов!
АРИНА ПЕТРОВНА. Хорошо, как к богу, а ежели к сатане угодишь?
ПОРФИРИЙ ВЛАДИМИРОВИЧ. Слышали вы, что за всенощной читали? Слава долготерпению твоему, господи! Ах, какие это были страдания! Ведь только этакими страданиями и можно... И простил! Всех навсегда простил! А вы... простили? Надо меня простить! За всех... И за себя... и за тех, которых уж нет...

Порфирий что-то шепчет, грозит кому-то пальцем, затем кулаком. Темнота.


Автор пьесы – Георг Хакен.
По всем вопросам обращаться: haken@inbox.ru