Внучка Живописца

Аниэла была внучкой Живописца.

Именно так — с большой буквы. Иначе его почти никто и не называл. Для стариков он был просто Живописец, иногда Великий, а для детей — что-то среднее между покойным родственником и персонажем сказки, про которого все говорят так уверенно, будто вчера только виделись на улице.

Самого его Аниэла почти не помнила. Он умер, когда она была совсем маленькой, и в памяти осталось только что-то теплое, пахнущее травами, красками и еще чем-то неуловимо праздничным. Мама, пока была жива, говорила о нем просто: дедушка. Но все остальные говорили так, будто в их селе жил не человек, а целая достопримечательность.

Аниэла к этому давно привыкла и, надо сказать, ничуть не страдала от чужого уважения. Наоборот, жить внучкой знаменитого человека оказалось очень удобно.

По утрам она часто прибегала к дому тетушки Марики, которая пекла булочки для всего села. Еще солнце толком не вставало, а по улице уже плыл такой запах свежего теста, масла и корицы, что устоять было совершенно невозможно. Аниэла являлась на этот запах, как перелетная птица по весне, садилась на крыльцо и ждала.

Тетушка Марика, конечно, делала вид, что ужасно удивлена.

— Это что же такое? Опять ты первая? Я еще печь не открыла, а ты уже тут как тут.

Но все равно выносила ей самую красивую булочку — румяную, горячую, скрученную затейливым вензелем. Иногда она садилась рядом и, пока Аниэла ела, рассказывала о Живописце: как из-за него их село прославилось на всю округу, как люди приезжали сюда просто посмотреть, как невесты из соседних мест мечтали найти здесь жениха.

— Потому что, — говорила тетушка Марика, — если человек каждый день смотрит на красоту, ему уже как-то совестно быть полным дураком.

Это Аниэле нравилось. Она не была уверена, что правило действует всегда, но звучало убедительно.

Старый конюх Карсон тоже любил вспоминать Живописца. Он гордился тем, что учился с ним в одном классе и дружил с ним всю жизнь. По осенним вечерам, когда за окнами шумел дождь, Карсон приходил к ним, набивал табаком маленькую трубочку и начинал:

— А было это в тот день, когда мы с ним сбежали с уроков…

Почему-то все его истории начинались именно так. Дальше следовали приключения, в которых они то прятались от школьного сторожа, то забирались куда не следует, то делали что-нибудь очень остроумное и не слишком примерное. Тетушка Хорна обычно смеялась, но каждый раз говорила Аниэле, чтобы она его не слушала и с уроков не вздумала сбегать.

Аниэла и не собиралась. Учиться она любила.

Особенно ей нравились уроки рисования, которые вела тетушка Арнила — высокая, сухая женщина с тонкими пальцами и вечным выражением терпения на лице. Она заставляла детей рисовать самые обычные вещи: кувшин, яблоко, корзинку, камень, ветку, старую кружку. По мнению тетушки Арнилы, сначала человек должен научиться смотреть как следует, а уж потом надеяться на вдохновение.

Аниэле казалось, что у нее получается неплохо. Но тетушка Арнила всякий раз долго разглядывала ее рисунок, потом слегка вздыхала, откладывала лист в сторону и говорила:

— Ничего. Все нормально. Ты еще научишься. Ты же его внучка.

Говорила она это без насмешки, даже ласково, но у Аниэлы всякий раз портилось настроение. Ей чудилось, что от нее все время чего-то ждут, причем чего именно — никто не объясняет.

Красоту Аниэла чувствовала легко и без всякой помощи. Она знала множество прекрасных мест вокруг села, но больше всего любила одну тихую заводь на лесной речке.

Туда лучше всего было приходить к вечеру, когда воздух становился неподвижным, камыши темнели на фоне неба, трава ложилась мягкими волнами, а в воде отражалась черная кромка леса. Было так тихо, что слышно, как где-то в чаще запоздалая птица пробует голос или кукушка кукует далеко-далеко, будто по привычке, а не по делу.

В тот день Аниэла шла на ярмарку.

Ярмарка у них в селе была не просто ярмаркой, а настоящим праздником для глаз. Павильончики и лавки теснились вдоль главной площади, создавая пеструю мешанину украшений и цветов. Один был резной, как шкатулка, с узорными наличниками и крошечными стеклышками в переплетах. Другой выглядел как игрушечный теремок с островерхой крышей. Третий был расписан пестрыми птицами и цветами так густо, что казалось — еще немного, и птицы вспорхнут, а цветы закачаются от ветра. Даже горка там была в виде гигантского дракона, и дети съезжали у него между зубами с таким восторгом, как будто за ними гнался настоящий дракон.

Вообще все село было красивое. Все дома были разные, ни один дом не повторял другой. Один походил на корабль, другой — на домик лесной колдуньи, третий — на башню из доброй сказки. Где-то крыша напоминала распростертые крылья птицы, где-то наличники были вырезаны в виде переплетающихся трав, где-то над воротами улыбались деревянные звери. Многие приезжали сюда просто погулять и посмотреть, а местные жители говорили, что этим тоже обязаны Живописцу.

Правда, в дальней, новой части села дома были совсем другими: серыми, скучными и какими-то обиженными на жизнь. Про них обычно говорили с досадой, а заодно вспоминали дядю Дарида, сына Живописца.

— Шалопай, — вздыхала тетушка Марика.

— Лодырь, — соглашался Карсон.

— У него и талант был, и возможности, а толку чуть, — говорила тетушка Хорна.
Аниэла не понимала, почему взрослые так сердятся. Ее дядя тоже был художником, хотя великим его никто не называл. Он любил шумные компании, поздние возвращения, веселых друзей и обещания, которые почти никогда не исполнялись. Но временами бывал удивительно обаятелен, и тогда на него трудно было долго злиться.

На ярмарке Аниэла первым делом подошла к знакомой палатке, где сидел необычный торговец в цветастом халате и странном головном уборе. Он продавал множество вещей, о назначении которых можно было только гадать: стеклянные шарики, бронзовые коробочки, какие-то щипцы, старые карты, тонкие цепочки, фигурки зверей, раковины и книги.

Книги Аниэла любила особенно. Больше всего ей нравилась одна — большая, немного потертая, с рисунками животных из далеких стран. Там были удивительные звери, и среди них — огромная кошка с густой гривой и тяжелыми лапами.

— Это лев, — говорил торговец.

Аниэла могла смотреть на него очень долго. Ей казалось, что этот зверь должен быть не страшным, а теплым, важным и спокойным. Хотелось уткнуться лицом в его гриву и положить руку на большую лапу, просто чтобы проверить, действительно ли он такой, каким кажется на рисунке.

Торговец всегда с удовольствием показывал ей книги и рассказывал о дальних краях. В этот раз он успел рассказать ей про страну, где море бывает зеленым, а потом Аниэлу перехватили тетушка Дариса и дядя Арнис — родственники по маминой линии, приехавшие из соседнего поселка.

Они принялись рассказывать, что в городке Таросе, на другом берегу озера, появилась удивительная лодка в виде лебедя. У лодки была выгнутая шея, белые крылья по бокам и хвост такой красоты, что люди ходили смотреть на него отдельно.

— Эх, — вздохнула тетушка Дариса, — вот если бы Живописец был жив…

И после этих слов почему-то очень внимательно посмотрела на Аниэлу. Но Аниэла, как и раньше в таких случаях, не поняла, чего от нее ждут.

После ярмарки она решила пойти к озеру и попытаться нарисовать скалу с одинокой сосной, которая далеко выдавалась в воду. Дорога туда шла через лес, и сначала Аниэла шагала вполне уверенно, думая о том, как поймает на бумаге наклон ствола и линию берега.

Но по пути, чуть в стороне от тропинки, за кустами, она заметила большой белый цветок. Он рос один, будто нарочно спрятанный, и был так хорош, что скала с сосной сразу перестала казаться срочным делом.

Аниэла сошла с тропинки, пробралась через кусты, села рядом с цветком и достала папку с бумагой и карандашами. Она попробовала его зарисовать, но цветок на бумаге получался каким-то скучным и плоским, а настоящий — светился и жил своей собственной жизнью.

И тут она услышала шаги.

По дороге шли двое мужчин и разговаривали, не особенно таясь. Лес был тихий, и слова доносились очень отчетливо.

— Говорят, она еще только учится? — спросил один.

— Ничего, сможет, — ответил другой. — Она же внучка того самого, Живописца. За одно имя уже кучу денег дадут.

— Думаешь, выкрасть ее будет трудно?

— Справимся.

Аниэла сначала не поверила, потом поняла, что говорят именно о ней, и испугалась так быстро, что даже подумать толком не успела. Она вскочила и бросилась бежать.

Треск веток выдал ее сразу. Мужчины обернулись, увидели ее и с руганью кинулись следом.

Сначала Аниэла бежала по тропинке, потом сообразила, что на открытой дороге ей не уйти, и свернула в лес. Она была маленькая, легкая и юркая, могла проскальзывать между кустами там, где взрослым приходилось ломиться напролом, и это было ее единственное преимущество.

Некоторое время ей даже казалось, что она уходит. Но потом лес начал меняться: земля пошла вверх, деревья стали реже, между ними показались серые выступы камня, и вскоре перед ней выросли скалы.

Аниэла заметила узкую расщелину, по дну которой бежал тоненький ручеек, и полезла туда. Подъем был крутой, ноги скользили по глине, а несколько раз пришлось карабкаться почти на четвереньках. Она надеялась, что за поворотом укроется от глаз преследователей, но надежда оказалась недолгой.

Расщелина упиралась в огромную гладкую скалу, почти белую, и выше идти было некуда. Из-под камня вытекал ручеек, а сама скала стояла сплошной стеной, без трещин и уступов.
Аниэла подошла к ней и устало оперлась обеими ладонями о прохладную поверхность. Силы кончились, в носу защипало, а когда она обернулась, то увидела, что двое мужчин уже поднимаются снизу медленно, не спеша, переговариваясь и посмеиваясь. Они поняли, что ей некуда деваться, и явно были этим очень довольны.

Она снова посмотрела на скалу, пытаясь найти хоть что-нибудь — трещину, выступ, щель, — но увидела только отпечатки своих ладоней, оставленные глиной. Два закрученных следа почему-то сразу показались ей знакомыми, и вдруг она отчетливо поняла, что это кончик носа большой кошки.

Это пришло так внезапно, что она даже перестала бояться. Будто под гладкой белой поверхностью давно уже прятался кто-то живой и только ждал, пока его наконец заметят.

Аниэла зачерпнула ладонями глину и начала рисовать. Она больше не думала о людях внизу, не слышала их шагов и смешков. Ей было важно только одно: ноздри, глаза, уши, огромные лапы, тяжелая волна гривы.

Рука Аниэлы двигалась быстро и точно. Она не колебалась и не исправляла. Будто не рисовала — вспоминала. Вспоминала того льва из книги, но теперь знала о нем гораздо больше. Он должен был быть не свирепым и не кровожадным, а сильным, спокойным и совершенно своим. Таким, рядом с которым не страшно сидеть, обняв его за шею и положив руку ему на лапу. А еще тем, кто никому не даст ее в обиду.

Когда рисунок был закончен, Аниэла обернулась. Мужчины были уже совсем близко и смотрели на нее с ухмылками, как на что-то заранее пойманное и уже почти принадлежащее им.

И тут за ее спиной качнулся воздух, словно кто-то где-то совсем рядом распахнул и сразу захлопнул огромную дверь. Аниэла медленно обернулась и увидела льва.

Он сидел рядом, чуть наклонив голову, и внимательно смотрел на нее янтарными глазами. Грива у него была густая, теплая на вид, а сам он казался таким настоящим, что Аниэла в ту же секунду поняла все недоговоренности, все вздохи взрослых, все странные слова про дедушку и все их взгляды в ее сторону.

Она осторожно протянула руку и погладила льва по гриве. Тот моргнул, подался к ней и лизнул ее в щеку мягким теплым языком, совсем по-домашнему.

Только после этого Аниэла снова посмотрела вниз. Похитители уже не смеялись. Они стояли открыв рты, на их лицах застыла комичная гримаса неверия и ужаса одновременно.

Лев утробно зарычал и прыгнул в к ним. Оба мужчины одновременно завизжали и бросились наутек, срываясь, цепляясь друг за друга и ломая кусты так, словно за ними гнался не один лев, а по меньшей мере весь зверинец из той книжки. Через мгновение все трое скрылись за поворотом, и теперь оттуда неслись, удаляясь, дикие крики, треск валежника и грозный рык льва.

Аниэла постояла немного, приходя в себя, отряхнула руки от глины и посмотрела на белую скалу. Потом она подумала, как интересно было бы нарисовать лодку в виде лебедя.