Прапорщик Усов и центр удовольствия

Фантастическая быль

Я эту историю от самого прапорщика Усова слышал. А он, надо сказать, врать не мастак — фантазии не хватает. Да и какая фантазия, если ты двадцать лет в одной части оттрубил, сперва солдатом, потом прапором, и главное твое развлечение — наблюдать, как караул в столовую топает?

Короче, дело было в конце девяностых. Служили мы тогда в Забайкалье, в гарнизоне, который на картах не значился, а в народе звался просто — «Глухариная сопка». Места красивые, но тоскливые: сопки, лес, да КПП с хмурым солдатом.

Усов, царство ему небесное, мужик был правильный. Не то чтобы святой, нет — мог и со склада чего уволочь для хозяйства, и солдату подзатыльник отвесить для ускорения мыслительного процесса. Но была в нём одна странность: он всегда знал, как надо поступить по совести. Знал тихо, но уверенно.

— Бывало, — рассказывал он мне как-то в каптёрке, разливая по кружкам жидкий чай, — стоишь перед выбором: то ли по-людски сделать, то ли по-быстрому, чтоб не париться. И тут внутри, знаешь, будто кто шепчет. Тихо так, но чётко. И ведь не ошибается никогда, паразит!

— А чего ж ты тогда не слушаешься? — спросил я.

Усов тяжело вздохнул, почесал щетинистый подбородок:

— Так заглушает кто. Понимаешь? Включается внутри другая сила — и орёт, как старшина на поверке: «Бери, пока дают! Не высовывайся! Все так делают!» И такая это сила мощная, такая сладкая, что прям ноги сами несут туда, куда не надо. А тот, тихий, потом только вздыхает где-то в затылке.

---

Но однажды случилось с Усовым происшествие из ряда вон.

Прислали к нам в часть новое оборудование — секретное, в ящиках зелёных, с кучей сургучных печатей. А при нём — инструкцию в толстой папке и гражданского специалиста, дядьку лет пятидесяти, с хитрым прищуром и фамилией Перельман.

Перельман этот ящики распаковал, внутри оказались два здоровенных кресла с проводами, похожие на стоматологические, только страшнее. И антенна спутниковая сверху.

— Это что, пыточная? — спросил Усов, заглядывая внутрь.

— Хуже, — усмехнулся Перельман. — Это, прапорщик, тренажёр морального выбора. Последняя разработка. Испытываем в войсках. Хочешь испытать?

Усов хотел. Из любопытства. А зря.

Засунули его в это кресло, прилепили датчики к вискам, и сказали: «Сейчас, прапорщик, увидишь своих внутренних демонов в лицо».

И тут Усов провалился.

Очнулся он… внутри себя. Буквально. Перед ним простиралось бескрайнее серое пространство, по которому сновали туда-сюда какие-то искры. А прямо перед ним стояли двое.

Первый — здоровый детина в камуфляже, с красной рожей, маслеными глазками и руками, которые так и тянулись к большому ящику с надписью «ДОФАМИН. ВЫДАЧА УДОВОЛЬСТВИЯ БЕЗ ОЧЕРЕДИ».

— Слышь, командир! — рявкнул детина. — Ты это, не слушай никого! Моя хата с краю! Хочешь кайфа — вали сюда! Вон видишь, в столовой макароны по-флотски дают? А вон там, в штабе, премию неучтённую выписали? Бери, пока не остыло!

Усов узнал его. Это был тот самый голос, который всегда орал громче всех. Центр удовольствия местного разлива.

А чуть поодаль стоял другой. Маленький, щуплый, в старой солдатской шинели, с умным усталым лицом и глазами, которые смотрели прямо в душу. Он не кричал. Он просто смотрел на Усова и кивал куда-то в сторону, где была узкая тропинка, уходящая вверх.

— Ну, командир, — сказал Красномордый, — выбирай! Со мной — пир горой и никаких забот. С ним — одна только морока и вечный пост!

Усов задумался. Красномордый орал так убедительно, так сладко, так… привычно. А Тихий просто стоял и молчал. И в молчании этом была такая сила, что Усов вдруг понял: этот-то и есть настоящий. Который всегда правду говорит, пусть и невкусную.

— А ну цыц! — рявкнул Усов на Красномордого. И шагнул к тропинке.

И тут Красномордый засмеялся. Страшно так, басовито.

— Думаешь, просто будет? — захохотал он. — Да я тебя, прапорщик, всю жизнь тренировал! Ты без меня и шагу ступить не мог! Кто тебе подсказывал, когда с солдата лишний рубль содрать? Кто шептал, когда можно не докладывать? Я! А теперь хочешь уйти?

И Красномордый взмахнул рукой, и из ящика с дофамином вырвался целый ураган соблазнов. Усов увидел себя в ларьке, покупающим дефицитную тушёнку у тамошней продавщицы, любовницы Тоньки Оглоблиной, для своей семьи. Увидел себя, подписывающим липовый акт списания. Увидел себя, проходящим мимо солдата, который явно нуждался в помощи, но было лень останавливаться.

Картинки были яркие, сочные, пахли свежим хлебом и дешёвым одеколоном «Шипр».

Усов даже зажмурился.

А Тихий в шинели подошёл ближе и положил руку ему на плечо. Рука была лёгкая, но Усов вдруг почувствовал опору.

— Ты меня слышишь, — сказал Тихий. — Значит, не всё потеряно. Слышишь ведь. И знаешь, что я прав. Не потому, что так Бог велел или устав. А потому, что по-другому — стыдно. А стыд, прапорщик, это единственная вещь, которая нас людьми держит.

Усов открыл глаза. Красномордый всё ещё махал руками, искры летели, дофаминовый ящик гудел.

— Ладно, — сказал Усов. — А если я сейчас выберу тебя, — кивнул он Тихому, — что дальше? Красномордый-то никуда не денется. Опять орать начнёт, как только я ослабну.

— Не денется, — согласился Тихий. — Но ты теперь знаешь, где паузу нажать. Помнишь, как ты в армии новобранцев учил: сначала подумай, потом сделай? Так и тут. Между ним и мной есть щель. Микросекунда. В эту щель ты и можешь втиснуть своё решение. Научись её видеть. И каждый раз, когда втиснешь, я буду крепче, а он — слабей.

Красномордый зарычал, но как-то неуверенно.

---

Очнулся Усов в кресле. Перельман сидел рядом и смотрел с интересом:

— Ну как, прапорщик, экскурсия удалась?

Усов промолчал. Вылез, поправил ремень, надел фуражку.

А через неделю случилось вот что. Приехала комиссия из округа. Майор из продовольственной службы, любитель халявы, намекнул Усову, что надо бы списать лишнюю гречку «налево», а деньги — пополам. Красномордый внутри Усова так и взвился: «Давай! Легкие деньги! Никто не узнает!»

Усов даже рот открыл, чтобы согласиться. И вдруг — увидел ту самую щель. Микросекунду между криком «бери!» и действием.

И в эту щель протиснулся Тихий. Вздохнул и сказал:

— Вспомни, прапорщик, как тебя отец учил. «Не воруй, сынок, даже если все вокруг воруют. Стыдно будет не перед людьми — перед собой».

Усов закрыл рот. Посмотрел на майора и сказал:

— А иди ты, товарищ майор, со своей гречкой знаешь куда?

Майор аж поперхнулся. Но Усов уже повернулся и ушёл. И на душе у него было… чисто.

Потом, правда, ночью не спал, ворочался. Красномордый внутри бушевал: «Идиот! Деньги какие упустил! Кресло это дурацкое тебя испортило!»

Усов повздыхал, повздыхал, а потом встал, налил себе чаю и сказал в пустоту:

— Заткнись. Я, может, в первый раз за двадцать лет человеком себя почувствовал.

И Красномордый заткнулся. Не насовсем, конечно. Надолго ли?

Но Усов понял главное: тот тихий голос — он не робкий. Он просто очень старый и очень мудрый. Он не умеет кричать. Но если научиться слушать — он никогда не обманет.

---

Мы с Усовым потом часто сидели в каптёрке, пили чай с баранками, и он рассказывал мне про этот эксперимент. А я думал: вот ведь штука какая — война в голове у каждого. И оружие у всех одно: пауза. Небольшая такая, в микросекунду.

Щель между хочу и надо.

Усов эту щель нашёл. И я с тех пор тоже ищу. Иногда нахожу. Иногда нет.

Но тихий голос не обижается. Он ждёт.