О том как Егорыч сам с собой договаривался

Егорыч и тайная жизнь бессознательного

Деревенские этюды

В деревне нашей, что в Томской области затерялась между сопками и болотами, мужики — народ основательный. Торопиться не любят, потому как если в Сибири начнёшь торопиться — либо в сугроб упадёшь, либо медведя спугнёшь не вовремя. Но есть у нас один чудак — Егорыч. Пенсионер, тракторист бывший, а ныне — просто кладезь житейской мудрости и хронического нежелания что-либо делать.

Егорыч — мужик правильный. Дом у него крепкий, баня чёрная, огород в порядке, хоть и небольшой. Но есть у него одна беда, которую он сам называет «утренний ступор» или, по настроению, «вечерний приступ безволия».

— Вот смотри, — говорит он мне, сидя на лавочке у своего забора. — Надо бы крышу перекрыть, пока дожди не пошли. Шифер есть, гвозди есть, руки — тоже вроде на месте. А как до дела доходит — хоть ты тресни. Сижу и сижу. Телевизор смотрю про охоту. Или просто в окно гляжу. А внутри будто кто сидит и шепчет: «Сиди, Егорыч, не рыпайся. Успеешь ещё. Вон как хорошо сидится-то».

— Лень, — говорю я.

— Ага, — кивает Егорыч. — Только почему я, когда надо в магазин за водкой, бегу быстрее молодого? Или когда сосед попросил трактором прицепить — я первый. А на своё, на полезное — как цепями к лавке прикованный.

Тут я ему и рассказал про теорию одну, которую от заезжего психолога слышал. Про то, что есть в голове у каждого «сопротивление» — охранительная система, которая бережёт нашу энергию и не пускает нас к новому, полезному, но трудному. И что сила воли тут как лом — можно пытаться сломать, но пружина только сильнее бьёт.

Егорыч слушал, слушал, козью ножку крутил, потом сплюнул:

— Это кто ж там у меня в голове сидит, паразит, и сопротивляется? Надо бы с ним по-свойски поговорить.

И надо ж такому случиться — как раз в тот день приехал к нам в деревню Кузьмич, местный изобретатель-самоучка. Мужик с прибабахом, но руки золотые. В прошлом году он самогонку на кедровых орешках настаивал так, что трактор заводился с пол-оборота, если в бак плеснуть. А в этом году он смастерил «Душемысль» — аппарат для чтения мыслей и погружения в подсознание. Из старого телевизора «Рекорд», микроволновки и тракторного генератора.

— Хочешь, Егорыч, — говорит Кузьмич, — я тебя внутрь себя запущу? Посмотришь, кто там тобой командует.

Егорыч, конечно, согласился. Любопытство у него было сильнее любого сопротивления, даже самого охранительного.

Нацепили на него провода, электроды от кардиографа (коровьего) прилепили к вискам, усадили в кресло-качалку, и Кузьмич крутанул ручку настройки. Егорыч крякнул, икнул и провалился.

---

Очнулся он в странном месте. Вроде как внутри собственной головы, а обстановка — ну чисто его дом. Русская печь, полати, стол с клеёнкой в цветочек, на стене календарь с прошлого года. Только всё какое-то чуть призрачное, будто сквозь туман.

А на печи, на самом почётном месте, сидел… Егорыч. Только молодой, лет тридцати, в тельняшке, но с ленцой в глазах и с балалайкой в руках.

— Здорово, — говорит настоящий Егорыч. — Ты кто?

— Я — это ты, — отвечает тот, с печи. — Бессознательный твой. Можно просто Бес. А можно — Охранитель. Я тут за всё отвечаю, что ты без команды делаешь.

— Чего ж ты тогда меня крышу ремонтировать не пускаешь? — нахмурился Егорыч. — Я ж тебе не чужой.

Охранитель отложил балалайку, свесил ноги с печи:

— А ты поднимись сюда, на печку, посиди со мной. Тепло, уютно, калачики вон на противне. Энергия копится. А на крыше что? Ветер, шифер этот колючий, гвозди гнуть, спину ломать. А вдруг упадёшь, ногу сломаешь? А вдруг сердце схватит? А вдруг соседская собака под забором гавкнет, ты вздрогнешь и кувыркнёшься? Рисков много. А польза? Ну, протечёт крыша — дыру ведром подставишь. Не окупается.

Егорыч аж рот открыл:

— Так это ты меня каждое утро держишь? Это ты шепчешь «посиди, успеется»?

— Ну не я один, — Охранитель махнул рукой в сторону чулана. — Вон, видишь, погреб с соленьями? Там у нас удовольствия хранятся, дофамин по-научному. Как только ты собираешься дело делать, мы сразу вентиль перекрываем. На кой напрягаться, если можно на печи полежать, в окошко посмотреть, как вороны летают? Экономия энергии — наше всё!

Егорыч заглянул в чулан. Там на полочках стояли банки с огурцами, кадушка с квашеной капустой, а рядом — стопочкой — приятные воспоминания: вот он с удочкой на озере, вот он с Кузьмичом за разговором, вот он просто на завалинке сидит, семечки лузгает.

— А почему тогда, — спрашивает Егорыч, — когда Кузьмич зовёт самогон пробовать, я бегом бегу? Там же тоже энергия тратится!

— Так то ж Кузьмич! — оживился Охранитель. — У него разговоры душевные, закуска, тепло. Там дофамин — фонтаном! А на крыше — пыль, грязь, шифер этот противный. Нет уж, уволь.

Егорыч сел на лавку, крякнул. Перед ним сидел он сам, только молодой, наглый и ленивый до безобразия. И этот «он сам» рулил всей жизнью, а он, Егорыч, так — приложение.

— И как мне теперь быть? — спрашивает Егорыч. — Мне ведь и правда крышу надо перекрыть. Дожди скоро. А ты не пускаешь.

Охранитель пожал плечами:

— А никак. Дави на себя, ломай. Чем сильнее давишь, тем сильнее я пружину сожму. Я ж охрана. Меня на понт не возьмёшь.

В этот момент за печкой что-то загудело, и из-за заслонки вышел… Кузьмич. Только маленький, ростом с табуретку, в ватнике и с паяльником в руке.

— Ну что, Егорыч, знакомишься с внутренним оппозиционером? — улыбнулся Кузьмич. — А теперь давай-ка по-умному. Ты с ним не борись, ты договорись.

— С этим? — Егорыч ткнул пальцем в Охранителя. — Да он же мне всю жизнь поломал! Я из-за него полдеревни не переделал!

— А ты его пойми, — сказал Кузьмич. — Он же о тебе заботится. По-своему, по-дурацки, но заботится. Ты ему спасибо скажи за заботу, а потом предложи сделку. Он любит, когда уважают.

Егорыч вздохнул, повернулся к печи:

— Слышь, Охранитель. Понимаю я тебя. Энергию бережёшь, спину мою жалеешь. Спасибо тебе, дураку. Но мне крыша нужна. Давай так: ты меня попустишь на полчасика, а я тебе… ну, вечером в баньке попаришься вместо телевизора. Там же тоже удовольствие, и даже полезнее. С веничком-то.

Охранитель на печи задумался. Почесал пятку, почесал затылок.

— Банька — это хорошо, — протянул он. — Там жарко, парко, веником похлопают… Дофаминчик знатный капает. Но в баню же идти надо! Опять энергия!

— Да какая энергия? — вмешался Кузьмич. — Баня у него в пяти метрах от крыльца. Дошёл, открыл, попарился. А за это — полкрыши сегодня, полкрыши завтра. Идёт?

Охранитель явно колебался. Тогда Кузьмич подмигнул Егорычу:

— Предложи ему уменьшить масштаб. Пусть не всю крышу сразу, а хоть один лист постелить.

— Слышь, — сказал Егорыч, — а давай так: я сейчас не всю крышу делать буду. Я просто выйду, шифер один подниму наверх, положатрясу и положу. Один лист. Пять минут. А ты за это получишь… ну, я вечером в баньке тебя с мятным отваром попарю, как ты любишь.

Глаза у Охранителя загорелись.

— С мятным? Это который в огороде растёт?

— Ага. И с берёзовым веником.

— А не обманешь?

— Егорычи не обманывают.

Охранитель тяжело вздохнул, слез с печи, подошёл к какому-то рычагу на стене и переключил его.

— Ладно. Пробуй. Но только чур — не перенапрягаться! Чуть что — я опять заблокирую.

И тут Егорыч открыл глаза.

Сидит в кресле-качалке, провода с висков свисают. Кузьмич рядом стоит, в блокнот записывает, на какой странице «Охотничьих рассказов» остановился, пока ждал.

— Ну как? — спрашивает.

Егорыч прислушался к себе. Встать? Не хочется, конечно. Сидеть мягко, солнышко светит. Но внутри как будто щёлкнуло что-то. Вспомнил он про уговор. Про баньку. Про веник.

— А пойду-ка я, — сказал Егорыч сам себе. — Просто выйду и шифер один положу. Один, не больше.

Встал. Ноги — как ватные, но идут. Вышел во двор, взял шифер, приставил лестницу. Полез. Минута — и он на крыше. Положил лист, прикрутил гвоздём. Постоял, оглядел деревню сверху. Соседский пёс залаял. Ветерок подул. Красота.

Слез. Постоял.

И вдруг почувствовал — легкость какую-то. Будто инерция покоя сломалась, и теперь можно жить дальше.

— А ничего так, — сказал он вслух. — Живой. И даже не устал.

А внутри — тишина. Охранитель молчит. Ждёт, видимо, вечерней бани.

Вечером Егорыч баню истопил. С мятой, с берёзовым веником. Парился долго, с чувством, с расстановкой. И всё прислушивался: ну как там, внутри?

А внутри было спокойно и довольно. Как будто кот сытый мурлычет.

Наутро Егорыч проснулся — и сам себе удивился. Вместо того чтобы лежать и думать «надо бы встать», он встал сразу. Вышел на крыльцо, посмотрел на небо, потянулся. Потом взял ещё один лист шифера и полез на крышу.

Охранитель внутри только крякнул, но спорить не стал. Уговор дороже.

---

Я через неделю зашёл к Егорычу. Сидит он на лавочке, чай пьёт с вареньем. Крыша — новая, блестит на солнце.

— Ну как, — спрашиваю, — договорился со своим?

— А то, — довольно кивает Егорыч. — Я теперь знаю: с ним не бороться надо, а дружить. Он, оказывается, не враг, а так… завхоз. Энергию мою сторожит. Ты ему покажи, что новое дело — тоже удовольствие принесёт, и он сам помогать начнёт.

— А если не помогает?

— Тогда хитростью. Я теперь так: хочу что-то сделать — сразу думаю, как это дело уменьшить. Не баню помыть, а просто тряпку намочить. Не огород перекопать, а одну грядку. И сразу делаю, чтоб он, Охранитель этот, опомниться не успел. А там — понеслось. Инерция, говорит Кузьмич, штука великая.

Я посмотрел на Егорыча, на его новую крышу, на довольную физиономию.

— А с Охранителем ты теперь как?

— А мы теперь в доле, — усмехнулся Егорыч. — Я ему — баньку да пирожки, он мне — разрешение на дела. Компромисс, понимаешь.

Помолчали. Где-то вдалеке трактор затарахтел.

— Слушай, — говорю, — а может, он и есть самая главная сила? Не тот, который кричит «надо», а тот, который шепчет «не хочу»?

Егорыч подумал, почесал затылок (точно так же, как тот, с печи):

— А кто ж его знает. Но одно я теперь понял: пока я с ним воюю — я проигрываю. А как договариваюсь — так и дело спорится, и на душе легко. И главное — энергии больше становится. Не той, которую он бережёт, а той, которая от дела идёт. От живого.

Он встал, потянулся, хрустнул суставами.

— Пойду дрова поколю. Надо же, сам хочу!

И пошёл. Легко так, по-молодому.

А я остался сидеть и думать: вот ведь штука какая — война в голове у каждого. И оружие у всех одно: не сила, а хитрость. Уменьшить, договориться, пообещать, начать быстро.

И тогда инерция покоя сменяется инерцией движения. И ты уже не лежишь на печи, а колёсики крутишь.

А Охранитель — он довольный. Потому что банька-то вечером будет. С мятой.