О том как Емельяныч сам с собой договаривался

Деревенские хроники. Из серии «Тайная жизнь бессознательного».

В деревне нашей, что в Томской области затерялась между сопками и болотами, мужики — народ основательный. Торопиться не любят, потому, как если в Сибири на охоте, например, начнёшь торопиться — либо в сугроб упадёшь, либо медведя спугнёшь не вовремя. Но есть у нас один чудак — Емельяныч.
Отец его, Емельян Игнатьевич, а попросту  - Емеля,  в народе ленью своей прославился.  Сынок евоный, тракторист бывший, а ныне —  пенсионер Фома Емельяныч,  тоже страдал  хроническим нежеланием что-либо делать. Емельяныч — мужик правильный. Дом у него крепкий, баня чёрная, огород в порядке, хоть и небольшой. Но одна беда, которую он сам называет «утренний ступор» или, по настроению, «вечерний приступ безволия».

— Вот смотри, — говорит он мне, сидя на лавочке у своего забора. — Надо бы крышу перекрыть, пока дожди не пошли. Шифер есть, гвозди есть, руки — тоже вроде на месте. А как до дела доходит — хоть ты тресни. Сижу и сижу. Телевизор смотрю про охоту. Или просто в окно гляжу. А внутри, будто кто сидит и шепчет: «Сиди, Емельяныч, не рыпайся. Успеешь ещё. Вон как хорошо сидится-то».

— Лень, — говорю я.

— Ага, — кивает Емельяныч. — Только почему я, когда надо в магазин за водкой, бегу быстрее молодого? Или когда сосед попросил трактором прицепить — я первый. А на своё, на полезное — как цепями к лавке прикованный.

Тут я ему и рассказал про теорию одну, которую от заезжего психолога слышал. Про то, что есть в голове у каждого «сопротивление» — охранительная система, которая бережёт нашу энергию и не пускает нас к новому, полезному, но трудному. И что сила воли тут как лом — можно ею попытаться «сломать» лень, но чаще - не помогает, а наоборот, мешает.

Емельяныч слушал, слушал, козью ножку крутил, потом сплюнул:

— Это кто ж там у меня в голове сидит, паразит, и сопротивляется? Надо бы ему мозги вправить да  по-свойски поговорить.

И надо ж такому случиться — как раз в тот день приехал к нам в деревню Кузьмич, местный изобретатель-самоучка. Мужик с прибабахом, но руки золотые. В прошлом году он самогонку на кедровых орешках настаивал так, что трактор заводился с пол-оборота, если её, родимую, в бак плеснуть. А в этом году он смастерил «Душемысль» — аппарат для чтения мыслей и погружения в подсознание. Из старого телевизора «Рекорд», микроволновки и тракторного генератора.

— Хочешь, Емельяныч, — говорит Кузьмич, — я тебя внутрь тебя запущу? Посмотришь, кто там тобой командует.

Емельяныч, конечно, согласился. Любопытство у него было сильнее любого сопротивления, даже самого охранительного.

Мешкать не стали. Пришли в сарай, где оборудование стояло. Мужик усадил подопытного в кресло-качалку, нацепил на  его голову провода какие-то, электроды от кардиографа (коровьего) прилепил к вискам и крутанул ручку настройки. Емельяныч  крякнул, икнул и … провалился в бессознательное состояние.

---

Очнулся он в странном месте. Вроде как внутри собственной головы, а обстановка — ну чисто его дом. Русская печь, полати, стол с клеёнкой в цветочек, на стене календарь с прошлого года. Только всё какое-то чуть призрачное, будто сквозь туман.

А на печи, на самом почётном месте, сидит он сам, - Емельяныч, только молодой, лет тридцати, в тельняшке, но уже с ленцой в глазах и с балалайкой в руках.

— Здорово, — говорит настоящий Емельяныч. — Ты кто?

— Я — это ты, — отвечает тот, с печи. — Бессознательное твоё. Можно просто Бес. А можно — Охранитель. Я тут за всё отвечаю, что ты без команды делаешь.

— Чего ж ты тогда меня крышу ремонтировать не пускаешь? — нахмурился Емельяныч. — Я ж тебе не чужой.

Охранитель отложил балалайку, свесил ноги с печи:

— А ты поднимись сюда, на печку, посиди со мной. Тепло, уютно, пирожки  вон у бабы твоей на сковороде шкварчат. Да и энергия копится. А на крыше что? Ветер, шифер этот колючий, гвозди гнуть, спину ломать. А вдруг упадёшь, ногу сломаешь? А вдруг сердце схватит? А вдруг соседская собака под забором гавкнет, ты вздрогнешь и кувыркнёшься? Рисков много. А результат не окупается трудами потраченными. Пользы – ноль! Проще,  как протечёт крыша — ведро под дыру подставишь, и всего делов-то!

Емельяныч  аж рот открыл:

— Так это ты меня каждое утро держишь? Это ты шепчешь «посиди, успеется»?

— Ну, не я один, — Охранитель махнул рукой в сторону чулана. — Вон, видишь, погреб с соленьями? Там у нас удовольствия хранятся, дофамин по-научному. Как только ты собираешься дело делать, мы сразу вентиль перекрываем. На кой напрягаться, если можно на печи полежать, в окошко посмотреть, как вороны летают? Экономия энергии — наше всё!

Емельяныч  заглянул в чулан. Там на полочках стояли банки с огурцами, кадушка с квашеной капустой, а рядом — стопочкой — приятные воспоминания: вот он с удочкой на озере, вот он с Кузьмичом за разговором, вот он просто на завалинке сидит, семечки лузгает.

— А почему тогда, — спрашивает Емельяныч ч, — когда Кузьмич зовёт самогон пробовать, я бегом бегу? Там же тоже энергия тратится!

— Так то-ж Кузьмич! — оживился Охранитель. — У него разговоры душевные, закуска, тепло. Там дофамин — фонтаном! А на крыше — пыль, грязь, шифер этот противный. Нет уж, уволь.

Емельяныч сел на лавку, крякнул. Перед ним сидел он сам, только молодой, наглый и ленивый до безобразия. И этот «он сам» рулил всей жизнью, а он, плоть от плоти Емельяныч, так — приложение.

— И как мне теперь быть? — спрашивает Емельяныч. — Мне ведь и правда, крышу надо перекрыть. Дожди скоро. А ты не пускаешь.

Охранитель пожал плечами:

— А никак. Хоть дави на себя, хоть не дави. Чем сильнее давишь, тем сильнее я «пружину» сопротивления сожму. Я ж охрана. Меня на понт не возьмёшь.

В этот момент за печкой что-то загудело, и из-за заслонки вышел друг Кузьмич, только маленький, ростом с табуретку, в ватнике и с паяльником в руке.

— Ну что, Емельяныч, знакомишься с внутренним оппозиционером? — улыбнулся Кузьмич. — А теперь давай-ка по-умному. Ты с ним не борись, ты ДОГОВОРИСЬ.

— С этим? — Емельяныч ткнул пальцем в Охранителя. — Да он же мне всю жизнь поломал! Я из-за него и половины дел не переделал!

— А ты его пойми, — сказал Кузьмич. — Он же о тебе же заботится. По-своему, по-дурацки, но заботится. Ты ему спасибо скажи за заботу, а потом предложи сделку. Он любит, когда уважают.

Емельяныч вздохнул, повернулся к печи:

— Слышь, Охранитель. Понимаю я тебя. Энергию бережёшь, спину мою жалеешь. Спасибо тебе. Но мне крыша важнее. Давай так: ты меня отпустишь поработать на пол часика, а я тебе… ну, вечером в баньке попаримся вместо телевизора. Там же тоже удовольствие, и даже полезнее. С веничком-то.

Охранитель на печи задумался. Почесал пятку, поскрёб затылок.

— Банька — это хорошо, — протянул он. — Там жарко, парко, веником похлопают… Дофаминчик знатный капает. Но в баню же идти надо! Опять энергия! А я ленюсь.

— Да какая энергия? — вмешался Кузьмич. — Баня у него в пяти метрах от крыльца. Дошёл, открыл, попарился. А за это — полкрыши сегодня, полкрыши завтра. Идёт?

Охранитель явно колебался. Тогда Кузьмич подмигнул Емельянычу:

— Предложи ему уменьшить масштаб. Пусть не всю крышу сразу перекрыть, а хоть один лист  шифера положить на то место, где крыша протекает.

— Слышь, — сказал Емельяныч, — а давай так: я сейчас не всю крышу делать буду. Я просто выйду, шифер один подниму наверх, потрясу и положу. Один лист. Пять минут. А ты за это получишь… ну, я вечером в баньке тебя с мятным отваром попарю, как ты любишь.

Глаза у Охранителя загорелись.

— С мятным? Это который в огороде растёт?

— Ага. И с берёзовым веником.

— А не обманешь?

— Емельянычи  не обманывают.

Охранитель тяжело вздохнул, слез с печи, подошёл к какому-то рычагу на стене и переключил его.

— Ладно. Пробуй. Но только, чур — не перенапрягаться! Чуть что — я опять заблокирую.

И тут Емельяныч  открыл глаза.

Сидит он  в кресле-качалке, провода с висков свисают. Кузьмич рядом стоит, в блокнот записывает что-то.

— Ну как? — спрашивает.

Емельяныч прислушался к себе. Надо бы встать, да за дело взяться, но не хочется, конечно. Сидеть мягко, солнышко светит. Но внутри как будто щёлкнуло что-то. Вспомнил он про уговор. Про баньку. Про веник.

— А пойду-ка я, — сказал Егорыч сам себе. — Просто выйду и на крышу залезу, посмотрю  как там что.  А ты, Кузьмич. мне подсоби,  если не против, - шифер будешь подавать. Один-то  я не управлюсь  до вечера.

Встал. Ноги — как ватные, но идут. Вышли во двор. Один взял шифер, другой приставил лестницу. Залез на крышу.  Положил поданный  Кузьмичом лист, закрепил гвоздями. Постоял, оглядел деревню сверху. Ветерок подул. Соседский пёс залаял. Красота.

Слез. Постоял. Подумал. И вдруг почувствовал — легкость какую-то. Будто что- то внутри  выправилось, и теперь можно жить дальше.

— А ничего так, — сказал он вслух. — Живой. И даже не устал.
— А это инерция покоя тебя отпустила на волю

Прислушался к себе Емельяныч, а внутри — тишина. Бес Охранитель молчит. Ждёт, видимо, вечерней бани.

Вечером Емельяныч баню истопил.  Парились с Кузьмичом  берёзовым веником, поддавая ковшом настой из мяты. Парились долго, с чувством, с расстановкой. И  Емельяныч всё прислушивался: ну как там, внутри?

А внутри было спокойно и довольно. Как будто кот сытый мурлычет.

Наутро Емельяныч проснулся — и сам себе удивился. Вместо того чтобы лежать и думать «надо бы встать», он встал сразу. Вышел на крыльцо, посмотрел на небо, потянулся. Потом взял ещё один лист шифера и полез на крышу.

Охранитель внутри только крякнул, но спорить не стал. Уговор дороже.

---

Я через неделю снова зашёл к Емельянычу. Сидит он на лавочке, чай пьёт с вареньем. Крыша — новая, матовым отсвечивает  на солнце.

— Ну как, — спрашиваю, — договорился со своим вторым «Я»?

— А то, — довольно кивает Емельяныч. — Я теперь знаю: с ним не бороться надо, а дружить. Он, оказывается, не враг, а так… завхоз. Энергию мою сторожит. Ты ему покажи, что новое дело — тоже УДОВОЛЬСТВИЕ ПРИНЕСЁТ, и он сам помогать начнёт.

— А если не помогает?

— Тогда ХИТРОСТЬЮ. Я теперь так: хочу что-то сделать — сразу думаю, как это дело приуменьшить. Не баню помыть, а просто тряпку намочить. Не огород перекопать, а одну грядку. И сразу делаю, чтоб он, Охранитель этот, опомниться не успел. А там — понеслось. Инерция, говорит Кузьмич, штука великая, но побороть и её можно.

Я посмотрел на Емельяныча, на его новую крышу, на довольную физиономию.

— А с Охранителем ты теперь как?

— А мы теперь в доле, — усмехнулся Емельяныч. — Я ему — баньку да пирожки, он мне — разрешение на дела. КОМПРОМИСС, понимаешь.

Помолчали. Где-то вдалеке трактор затарахтел.

— Слушай, — говорю, — а может, он и есть самая главная сила в человеке? Не заставлять себя  - «надо», а  шёпотом уговаривать  - «не хочется, но  хотя бы начну»?

Емельяныч подумал, почесал затылок (точно так же, как тот, бес с печи):

— А кто ж его знает. Но одно я теперь понял: пока я с ним воюю — я проигрываю. А как договариваюсь — так и дело спорится, и на душе легко. И главное — энергии больше становится. Не той, которую он бережёт, а той, которая мне от дела идёт. От живого.

Он встал, потянулся, хрустнул суставами.

— Пойду, дрова поколю. Надо же, сам хочу!

И пошёл. Легко так, по-молодому.

А я остался сидеть и думать: вот ведь штука какая — война в голове у каждого. И оружие у всех одно: не сила, а хитрость. Уменьшить, договориться, пообещать, начать быстро.

И тогда инерция покоя сменяется инерцией движения. И ты уже не лежишь на печи, а дело делаешь.

И Охранитель — он довольный. Потому что банька-то вечером будет. С мятой.