Как баба Шура свой мозг в гости звала

Баба Шура и тайная жизнь её архива

Деревенские хроники

В нашей деревне, что затерялась между тайгой и бывшим льнозаводом в Иркутской области, баба Шура — человек легендарный. Семьдесят лет, из них пятьдесят — продавщицей в сельпо. Сейчас на пенсии, но характер — бронебойный. Если баба Шура сказала, что жизнь — штука тяжёлая, мужики все козлы, а бабы — дуры, значит, так оно и есть. И не надо ей тут рассказывать про другое.

— Вот смотри, — говорит она мне, сидя на лавочке у своего палисадника с видом на покосившийся забор соседей. — Соседка моя, Нинка, дура набитая, вышла замуж в третий раз. И за кого? За Ваську-тракториста, у которого ни кола ни двора, одна гармонь да похмельный синдром по понедельникам. Я ей говорю: «Нинка, опять наступаешь на те же грабли». А она смеётся, говорит: «Шура, а может, это не грабли, а новые отношения?» Какие, нафиг, новые? Все мужики одинаковые. Я свою жизнь прожила — знаю.

— А может, — говорю осторожно, — у Нинки по-другому будет? Вон Васька вроде непьющий месяц уже, ферму новую строят, говорят, деньги платят.

Баба Шура смотрит на меня как на умалишённого, который в курятнике ночевал и головой ударился:

— Ты что, с печки упала? Я сорок лет в сельпо отстояла. Я через таких мужиков, как Васька, каждой бочке затычка — тысячу штук пропустила. Они все одинаковые. Приходят, глазами зыркают, то дай в долг, это дай, а как до отдачи — так нету их. Нинка дура, попомни моё слово, наплачется. Я ей ещё на первой свадьбе говорила, и на второй говорила, и сейчас говорю. И всегда права была.

Я замолкаю. Спорить с бабой Шурой — себя не уважать. Она любой разговор сведёт к тому, что жизнь — боль, и все кругом враги. И ведь не переубедишь. Потому что у неё на каждый мой аргумент — свой, железобетонный, проверенный пятидесятилетним опытом работы в сельпо и двумя неудачными замужествами.

— Вот вчера, — продолжает она, размахивая руками, — Нинка пришла, хвалится: «Шура, а Васька мне новую кофту купил! Красную, в горошек, как я хотела!» А я ей: «Купил, а завтра пропьёт всю получку вместе с кофтой». Она нос накривила, ушла, даже чай пить не осталась. А сегодня прибегает — и правда, Васька вчера с получки половину пропи;л, правда, кофту не пропил, но это пока. Я ей: «Ну что, я не права была? Рано радовалась?» Молчит. То-то же.

Я слушаю и думаю: а ведь баба Шура радуется. Не тому, что у Нинки проблемы, а тому, что её картина мира подтвердилась. Что она, Шура, опять права оказалась. И внутри у неё, наверное, такой тёплый электрический разряд идёт по нейронам: «Я же говорила! Я знала! Всё, как я предсказывала!»

---

И надо ж такому случиться — как раз в тот день приехал к нам в деревню Кузьмич, местный гений-самоучка. Тот самый, что из тракторного генератора, старого телевизора «Рекорд» и микроволновки сперва «Душескоп» смастерил, потом «Правдомер», а теперь и вовсе собрал агрегат под названием «Смотритель архива» — для глубокого погружения в подсознание и исследования личных убеждений.

Увидел он бабу Шуру на лавочке, подошёл, поздоровался.

— Шура, — говорит, — дай-ка я тебя к своему прибору подключу. Интересно мне, что у тебя в голове творится. Ты ж у нас человек с твёрдыми убеждениями, характер — кремень. На тебе хоть пахать, хоть танцевать — всё выдержишь.

Баба Шура сперва отмахивалась: «Чего я там не видела, в голове своей? Опять всякую херню придумаешь, Кузьмич, у тебя руки не из того места растут». Но Кузьмич — мужик умелый, он и не таких уговаривал. Пообещал, что после эксперимента напоит чаем с мёдом и даст посмотреть «Поле чудес» в записи по его спутниковой тарелке, а ещё поможет крыльцо подремонтировать. Баба Шура подумала и согласилась. Любопытство, оно и в семьдесят лет любопытство, да и крыльцо совсем развалилось.

Нацепили на неё провода, прилепили электроды к вискам (от коровьего кардиографа, традиция уже), усадили в кресло-качалку на веранде. Кузьмич крутанул ручку, баба Шура крякнула, икнула — и провалилась.

---

Очнулась она в странном месте. Вроде как внутри собственной головы, а обстановка — ну чисто её воспоминания, только материализованные. Длинный коридор с бесконечными полками, как в сельпо, только вместо банок с тушёнкой и ящиков с вермишелью — стопки фотографий, газетных вырезок, магнитофонные кассеты с подписями, какие-то старые квитанции, письма, платки. В углу стоит большой деревянный шкаф с надписью «АРХИВ БОЛИ. НЕ ТРОГАТЬ. ОПАСНО ДЛЯ ПСИХИКИ». А за столом, в очках и с вязанием в руках, сидит… баба Шура. Только помоложе, лет пятидесяти, в халате и с очень строгим, я бы даже сказала — суровым, лицом.

— Здрасьте, — говорит настоящая баба Шура, оглядываясь. — А вы кто? И где это я?

— Ты дома, — отвечает та, из-за стола, не прекращая вязать. — Я — это ты. Твоя Хранительница Истории. Можно просто Хранительница. Я тут за всё отвечаю, что ты про жизнь думаешь, как интерпретируешь события и какие выводы делаешь. Садись, раз пришла. Только надолго не задерживайся, у меня работа.

Баба Шура села на табуретку, огляделась:

— А чего тут всё такое… знакомое? И почему у тебя лицо недовольное, как у меня после получки, когда цены подняли?

Хранительница отложила вязание, сняла очки, посмотрела строго:

— Лицо у меня такое, потому что работа тяжёлая. Я тут, Шура, архив твоей жизни храню. Всё, что с тобой было, — здесь лежит, систематизировано, подписано, разложено по полочкам. Видишь полки? Там — подтверждения твоей правоты. Я их собираю годами, как грибы в сезон. Без них ты бы давно запуталась, кто ты и зачем живёшь.

Она встала, подошла к полке с крупной надписью «МУЖИКИ — КОЗЛЫ. ПОДТВЕРЖДЕНИЯ», достала здоровенную папку, раскрыла.

— Вот здесь, смотри, — Хранительница провела пальцем по фотографиям. — Вот твой первый муж, Колька, который запил и ушёл к буфетчице из райцентра. Вот здесь — второй, Петрович, который руку поднял, ты тогда с дочкой к маме ушла. Вот здесь — зять, который с Людкой развёлся, сволочь такая. А вот, свеженькое, — она показала фотографию Васьки-тракториста, — уже готовое дело, хотя он тебе ничего плохого не сделал. Но сделает. Обязательно сделает. Я в этом уверена.

— А зачем? — удивилась баба Шура. — Он же вроде ничего, дрова Нинке колет, не пьёт месяц. Может, у них всё хорошо будет?

Хранительница усмехнулась и покачала головой:

— Затем, что у нас система. Ты пятьдесят лет строила картину мира, где мужики — козлы, жизнь — тяжёлая штука, и на добро надеяться нечего. Это твоя история. Я её берегу как зеницу ока. Мозгу, Шура, дешевле обрабатывать знакомую информацию, даже если она плохая, чем строить новые нейронные связи под какую-то там радость. Радость — она непредсказуемая. А тут всё ясно: мужик — значит, козёл. И жить спокойно.

— Так это я, выходит, сама себе жизнь порчу? — баба Шура даже привстала. — Чтобы свою историю подтвердить?

— А ты думала, — Хранительница развела руками. — Мы, Шура, очень себя любим. Любим подтверждать то, во что уже верим. Это называется «когнитивные искажения». Я специально вон ту книжку читала, — она кивнула на полку с надписью «УМНОЕ», — Кузьмич оставил, когда прошлый раз к нам в голову лазил. Там всё по полочкам разложено.

Она подошла к другой полке, с надписью «РАЦИОНАЛИЗАЦИЯ», сняла с неё папку.

— Вот смотри. Помнишь, ты в позапрошлом году на юбилей к сестре не поехала? Сказала, что денег нет и дорога дальняя. А на самом деле боялась, что у неё дом лучше, муж заботливее, дети устроены. И ничего, что деньги были, и дорога не дальше, чем в райцентр. Я тебе такое логичное объяснение придумала — закачаешься! «Денег нет» — и все дела. Никакого диссонанса.

Баба Шура всплеснула руками:

— Так это ты мне в уши шептала? А я думала, сама додумалась!

— Сама, сама, — успокоила Хранительница. — Я — это ты. Просто я за правду не отвечаю, я за стабильность отвечаю. Чтобы тебе привычно было. Чтобы мир не рушился. Ты же если вдруг поверишь, что жизнь может быть хорошей, а мужики — нормальными, тогда что? Тогда весь твой архив рухнет. Вся боль, которую ты носила, — она обесценится. А ты без этой боли кто? Ты же на ней, как на фундаменте, стоишь.

— На боли, значит, стою, — задумчиво сказала баба Шура. — А я думала — на характере.

— Характер — это и есть твоя история, — вздохнула Хранительница. — Ты привыкла быть несчастной, обиженной, всё знающей наперёд. Это дёшево и сердито. А счастье — оно дорогое. Энергии много требует, нейроны новые строить, старые ломать. Мозг не любит, когда ломают. Он любит, когда всё по накатанной.

Она подвела бабу Шуру к шкафу с надписью «ТРАВМЫ. ОСОБО ЦЕННЫЕ».

— Вот здесь самое главное лежит. Твоё детство, отец пьющий, мать вечно уставшая. Они тебя, конечно, любили, как умели, но нам с тобой выгоднее думать, что не любили. Потому что если признать, что они любили, но просто жизнь такая была, тогда придётся простить. А простить — это опять новые нейроны. И вообще, вдруг окажется, что мир не злой, а просто разный? Страшно же.

Баба Шура притихла. Она смотрела на шкаф и чувствовала, как внутри что-то шевелится — то ли обида старая, то ли жалость к себе, то ли злость на Хранительницу.

— И что теперь? — спросила она тихо. — Мне так и жить с этим архивом? Всегда всех ненавидеть и радоваться, когда у других плохо?

— Ну почему сразу ненавидеть, — Хранительница пожала плечами. — Можно просто не лезть никуда. Сидеть на лавочке, осуждать, ждать плохого — и дожидаться. Энергии мало тратится, а подтверждения капают. Иллюзия контроля над реальностью — вот наше всё. Ты же не можешь повлиять на мир, но можешь его предсказать. Хотя бы для себя.

В этот момент где-то вдалеке раздался голос Кузьмича:

— Шура! Выходи, сеанс окончен! А то передержу — мозг закипит!

Баба Шура оглянулась, а когда повернулась обратно — Хранительница уже сидела за столом и снова вязала, делая вид, что разговора не было.

— Иди, Шура, — сказала она, не поднимая головы. — Иди, живи как живёшь. Нам и так хорошо.

— А если я не хочу как живу? — спросила баба Шура. — Если хочу по-другому?

Хранительница подняла глаза, и в них впервые мелькнуло что-то живое — не то страх, не то надежда.

— Тогда, — сказала она тихо, — тогда придётся архив чистить. Самое страшное — не боль терпеть, а признать, что боль была не главным. Что можно было иначе. Что можно сейчас иначе. Но это так трудно, Шура. Это как заново родиться. Нейроны новые растить — это ж не шутка.

Баба Шура хотела ответить, но тут её дёрнуло, закрутило, и она вылетела из своего внутреннего мира обратно в кресло-качалку.

---

Открыла глаза — Кузьмич стоит, чай с мёдом протягивает.

— Ну как, Шура, сходила в гости к себе?

Баба Шура молчала долго. Потом взяла чай, отхлебнула.

— Слушай, Кузьмич, — говорит. — А вот та книжка, что ты про когнитивные искажения читал, — её в сельповской библиотеке взять можно?

Кузьмич аж поперхнулся:

— Ты чего, Шура, заболела? Ты ж всегда говорила, что книжки — это для городских дурачков, а в деревне жизнь настоящая.

— А может, — баба Шура посмотрела куда-то вдаль, — я тоже городской дурачкой заделаться хочу. Чтоб с новыми нейронами.

Кузьмич только головой покачал и пошёл за книжкой.

---

Через неделю встречаю бабу Шуру — идёт с сумкой из сельпо, а навстречу Нинка с Васькой, под ручку, оба весёлые.

— Шура, здравствуй! — кричит Нинка. — А мы в город едем, Васька путёвку на море выиграл на работе!

Баба Шура остановилась. Посмотрела на них. Нинка напряглась — видно, привыкла к прогнозам.

А баба Шура вздохнула и сказала:

— Ну, счастливого пути. Отдыхайте хорошо.

И пошла дальше.

Нинка аж рот открыла. Васька тоже удивился.

Я потом подошёл к бабе Шуре, спрашиваю:

— Что ж ты им ничего не предсказала? Ни про то, что море холодное, ни про то, что деньги украдут, ни про то, что Васька напьётся?

Баба Шура остановилась, посмотрела на меня устало:

— А я, милок, теперь не знаю, что предсказывать. Хранительница моя там, внутри, молчит. Сидит, вяжет, но молчит. Видно, нейроны новые растить начала. А пока они растут, я лучше помолчу. А то вдруг накаркаю, а оно не сбудется? Тогда моя картина мира совсем рухнет.

Она вздохнула и пошла к своему палисаднику.

А я остался стоять и думать: вот ведь штука какая — мозг наш. Он, оказывается, не враг, а так… архивариус вредный. Но если с ним по-хорошему, может, и договориться можно?

Или нет?

Поживём — увидим.