Писательские страдания

Творческий кризис в одном действии

В нашей деревне, что затерялась между тайгой и бывшим льнозаводом, Иван Петрович — фигура особая. В прошлом известный писатель, три книги издал, даже в столичной газете рецензию хвалили. А теперь — сидит в сельповской библиотеке целыми днями, читает и вздыхает. Уже пять лет.

— Слыхал, Иван Петрович ничего не публикует? — спрашивает меня сосед Петрович (другой, не Иван).

— Умер, наверное, — говорю.

— Да нет, видел его вчера в библиотеке — сидит, читает свою же книгу. Говорит: «Хочу понять, как я это вообще написал. Я уже пять лет не могу написать ни строчки».

— Это творческий кризис?

— А хрен его знает, — пожал плечами Петрович. — Ты у Кузьмича спроси, он умный.

---

Кузьмич, наш местный гений-самоучка, как раз в тот день мимо проходил. Услышал разговор, заинтересовался.

— Творческий кризис, говорите? — Кузьмич почесал затылок. — Это я могу исследовать. У меня как раз новый прибор поспел — «Писательский сканер». Из старого фильмоскопа, диктофона и микроволновки собрал. Показывает, что у человека в голове творится, когда он вместо текста классиков читает.

Пошли мы в библиотеку. Иван Петрович сидит за столом, перед ним стопка книг — от Толстого до Набокова, от учебников по литературоведению до брошюры «Как написать бестселлер за 30 дней». Сам он худой, бледный, смотрит в одну точку.

— Иван Петрович, — говорит Кузьмич, — давай я тебя к прибору подключу. Посмотрим, что у тебя в голове за эти пять лет накопилось.

Иван Петрович согласился. Ему уже всё равно было, лишь бы от книг оторваться на минуту.

Нацепили на него провода, прилепили электроды к вискам (от коровьего кардиографа — да что ж вы без него, родные, прямо традиция уже), усадили в библиотечное кресло. Кузьмич крутанул ручку, Иван Петрович икнул — и провалился.

---

Очнулся он в странном месте. Вроде как внутри собственной головы, а обстановка — библиотека. Только огромная, бесконечная, стеллажи уходят в небо, и все забиты книгами. Между стеллажами бегают маленькие человечки с тележками, подвозят новые тома. На полу — горы выписок, карточек, стикеров.

А в центре всего этого великолепия, за столом, заваленным бумагами, сидит… Иван Петрович. Только помоложе, в профессорских очках и с очень довольным лицом.

— Здрасьте, — говорит настоящий Иван Петрович. — А вы кто?

— Я — это ты, — отвечает тот, из-за стола. — Твой Внутренний Исследователь. Можно просто Исследователь. Я тут за всё отвечаю, что ты про литературу думаешь, изучаешь и систематизируешь.

— А чего так много всего? — оглянулся Иван Петрович.

— А это, — Исследователь обвёл рукой бесконечные стеллажи, — твоя подготовка. Ты же пять лет готовишься великий роман написать. Вот я и коплю материал. Смотри.

Он подошёл к ближайшему стеллажу с надписью «КЛАССИКИ. ВСЕ ТОМА».

— Вот здесь — то, что ты прочитал, чтобы вдохновиться. Толстой, Достоевский, Чехов, Набоков. Хорошие ребята, правильные. Только есть одна проблема.

— Какая? — спросил Иван Петрович.

— Они уже всё написали, — развёл руками Исследователь. — Я тут прикинул: тебе ещё лет триста надо, чтобы прочесть всё, что они написали. А ты читаешь быстро, но не настолько. И чем больше читаешь, тем яснее понимаешь: ну нечего добавить. Всё уже сказано.

Иван Петрович схватился за голову:

— Так я поэтому и не пишу?!

— Ну да, — кивнул Исследователь. — А ты думал. Пошли дальше.

Он повёл его к другому стеллажу с надписью «ЛИТЕРАТУРА О ЛИТЕРАТУРЕ. ТОМ 1-478».

— Это ты потом читать начал. Когда понял, что классиков не перечитать, решил изучить, как они писали. Критика, исследования, мемуары, дневники. Тут тоже хорошо, но засада: они все пишут, что писать надо просто, от души, не заморачиваясь. А ты уже так заморочился, что про душу забыл.

— А это что? — спросил Иван Петрович, показывая на следующий стеллаж с надписью «КАК НАПИСАТЬ ВЕЛИКИЙ РОМАН. ВЕРСИИ 1-500».

— О, это моё любимое, — оживился Исследователь. — Ты уже третью полку заполнил заметками по этим книгам. Тут тебе и «30 дней до бестселлера», и «50 оттенков писательского мастерства», и «1000 способов побороть творческий кризис». Только парадокс: пока ты читаешь про то, как побороть кризис, ты в кризисе и сидишь. Замкнутый круг.

Они подошли к последнему стеллажу. Там было написано: «ИСТОРИЯ БИБЛИОТЕК. В ПРОЦЕССЕ ИЗУЧЕНИЯ».

— А это что? — удивился Иван Петрович.

— А это твой новый этап, — вздохнул Исследователь. — Ты понял, что без истории мест, где хранятся книги, нельзя понять саму литературу. Изучаешь сейчас историю библиотек от Александрийской до сельповской. Скоро закончишь — и можно будет переходить к следующему этапу.

— К какому? — с ужасом спросил Иван Петрович.

— К истории бумаги, — радостно сообщил Исследователь. — Сказал же: тогда точно начнёшь писать. Представляешь, как круто? Ты изучишь, как делали папирус, пергамент, бумагу, все виды переплётов, чернила... И тогда — ух! — сядешь и напишешь. Ну, может, ещё историю книгопечатания надо будет изучить, для полноты картины.

Иван Петрович рухнул на стопку книг.

— Я никогда не начну писать, — простонал он. — Я умру за изучением истории переплёта, и никто не узнает, о чём я хотел рассказать.

Исследователь погладил его по плечу:

— Ну почему никогда? Лет через четыреста, когда всё изучишь, обязательно начнёшь. Если, конечно, к тому времени не появится что-то новое для изучения. Вон, говорят, электронные книги изобрели — про них тоже надо будет почитать...

В этот момент где-то вдалеке раздался голос Кузьмича:

— Иван Петрович! Выходи, сеанс окончен! А то передержу — мозг закипит от переизбытка знаний!

Иван Петрович дёрнулся и вылетел из внутренней библиотеки обратно в реальность.

---

Открыл глаза — сидит в библиотечном кресле, Кузьмич рядом с чаем (уже традиция), а напротив — библиотекарша тётя Зоя смотрит с сочувствием.

— Ну как, Иван Петрович, — спрашивает Кузьмич, — разобрался, почему не пишется?

Иван Петрович помолчал, отхлебнул чаю.

— Разобрался, — говорит. — Я, Кузьмич, пять лет не писал, потому что готовился писать. Вместо того чтобы сесть и строчку написать, я изучал, как это делают другие, читал советы, собирал материал. А материал уже всю голову занял — мыслям места не осталось.

— Так ты бы просто начал, — говорит тётя Зоя. — Сел и написал. Без подготовки.

— Не могу, — вздохнул Иван Петрович. — Я теперь без истории бумаги — как без рук. Привык уже.

Тётя Зоя покачала головой:

— У меня вон внучка в школе сочинения пишет. Садится и пишет. Никакой истории бумаги не изучает. И ничего, пятёрки получает.

Иван Петрович задумался. Посмотрел на стопку книг, на свои заметки, на стеллажи библиотечные.

— А знаете, — сказал он вдруг, — пойду-ка я домой. Попробую без истории бумаги. Просто сесть и написать хоть строчку. Одну.

— А историю библиотек? — испугался внутренний голос, но Иван Петрович его не слушал.

Он встал, собрал свои бумаги и пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся к тёте Зое:

— Вы эти книги не убирайте. Я, может, ещё вернусь. Но сначала — попробую без них.

---

Через неделю встречаю Ивана Петровича — идёт по деревне, в руках тоненькая папка, сам светится.

— Иван Петрович, — говорю, — никак написали?

— Написал, — улыбается. — Рассказ. Маленький, на три страницы. Про нашу деревню. Про Кузьмича, про тётю Зою, про то, как я пять лет готовился и ничего не писал.

— И как, получилось?

— А хрен его знает, — чешет затылок Иван Петрович. — Классики уже всё написали, конечно. Но про Кузьмича с его приборами — вроде никто. Так что, может, и сойдёт.

Он пошёл дальше, а я остался стоять и думать: вот ведь штука какая — творческий кризис. Это когда вместо того чтобы делать, ты готовишься делать. А потом готовишься готовиться. А потом изучаешь историю подготовки. И так до бесконечности.

Но если однажды просто сесть и начать — глядишь, и кризис отступит. Хотя бы на время.

Правда, говорят, Иван Петрович теперь новую проблему нашёл: хочет изучить историю бумаги, на которой его рассказ напечатан. Для вдохновения. Но это уже другая история.