Глава 1 Дятел

Стайка синиц пролетела куда-то по своим пустяковым делам. Дятел проводил их взглядом и остановился, чтобы перевести дух.
Он сидел на осине, крепко вцепившись в ствол дерева лапками и, упираясь хвостом, долбил кору острым крепким клювом. Осину еще с лета подточили жуки-короеды. Дятел извлекал их из-под коры своим длинным язычком.
Он набирался сил для длинной «барабанной» дроби, которую должен будет исполнить в конце зимы, чтобы привлечь внимание и очаровать самую симпатичную самочку. Потом они будут выбирать место для гнезда, и, выбрав, дятел сообщит об этом всему лесу сдвоенным ударом – гораздо более тихим и спокойным.
А потом появятся дятлята. И они будут кормить их по очереди, а малыши будут тянуть к ним свои раскрытые клювики…
Дятел был красив. Пестренький, с красными, похожими на капельки крови, перышками на голове и в подхвостье. Такого цвета бывают осенью маленькие кленовые листья.
Людей дятел не боялся. Места здешние любил. Здесь было спокойно. Была еда. И были планы на конец зимы. Планы на жизнь.
Внимание дятла привлекла легковая машина, проезжающая по дороге в деревню. Он скосил на нее глаз. Серая машина скользила по накатанной снежной дороге бесшумно, как сани.
Деревенские машины он знал. Все они были громоздкие, шумные, дребезжащие… Но свои. А эта чужая.
А чужое – всегда опасно!
Дятел на всякий случай переместился на другую сторону ствола и продолжил свое занятие…
Машина въехала в деревню и остановилась. Водитель, пригнувшись к стеклу и прищурив глаза от слепящего снега, огляделся и уткнулся в лист бумаги в руке.
В стороне от дороги, за деревянным низким забором, занесенным снегом, стояла школа, отбрасывая голубую тень на сугробы школьного двора. Из трубы вился белый дымок.
В школе шли уроки.
Учительница стояла у окна. Смотрела на машину.
«Номера новосибирские», – отметила она. Вспомнила, как в прошлом году жулики из Новосибирска обманули их директора Владимира Трофимовича, выпросив иконы из школьного музея якобы для выставки.
«…Международной», – усмехнулась, вспомнив тот случай. Вернулся тогда в школу Владимир Трофимович уже один, вспотевший от общения с городскими людьми «на равных» и довольный, что справился с этим.
– Всё. Взяли. Понравилось. Сказали, что нигде такого музея не видали. Вот ведь можем же, когда хочем!
– А что взяли?
– Понравилось всё. Но взяли только иконы.
– А расписку-то они написали? Документы свои показали?
– Ну… Как это… Неудобно, – смутился директор.
– Жулики какие-нибудь!
– Как-то у нас всё с недоверием, Антонида Екимовна. Люди – с областного музея! Городские! Культурные! Обещали вернуть иконы сразу после выставки. Международной, между прочим!
– Облапошили вас эти городские…
Жалко тогда было не иконы, а простодушного, доверчивого директора.
«Может, стыдно им стало? Приехали, чтобы вернуть?» Она и сама была простодушна и доверчива.
Ученики писали сочинение, и у нее было время думать о всякой чепухе.
Водитель тем временем разобрался с картой, и машина уехала.
Учительницу звали Тоня. Или полным именем – Антонина Акимовна Найденова. Она приехала сюда после института по распределению.
Пошел третий год, как она учит деревенских ребятишек русскому языку и литературе. В деревне и школе ее называют Антонида Екимовна. Подружки между собой – Тоськой, как звали в детстве.
Здесь ей все нравилось. Даже деревенский быт без удобств: печка, колодец, дрова, нужник на улице. Она была молодая, здоровая, сильная и со всем этим справлялась. Ее сегодняшняя жизнь была понятна для нее и бесхитростна. В будущее она не заглядывала.
Еще она была красивая. Ученикам это нравилось. Они любили смотреть на нее во время урока, разглядывали ее одежду, прическу, модную сумочку-саквояжик из искусственной замши кофейного цвета. Сумочка была красивая, с пластмассовыми ручками и действовала на учеников просто гипнотически. Тоська ее купила летом в Москве на ВДНХ, в чешском павильоне.
Ученики любили Антониду Екимовну за доброту, за интерес к ним, за красивую улыбку и старались ничем ее не разочаровывать.
Она еще постояла у окна, любуясь зимним лесом, белыми сугробами, обступившими школу. Голубоватый свет от снега заполнял класс, ученики тихо сопели и писали сочинение: «Зима в стихотворениях Пушкина». Было тепло и уютно. А на душе – спокойно и светло.
 
***

Когда урок закончился, она собрала тетради и пошла в учительскую.
«Товарищи учителя! Всем внимание! Напоминаю, что сегодня в клубе состоится репетиция концерта. В семь часов! Явка всех обязательна! Без опозданий! Молодежь, слышите?» – непрерывно оповещала всех завуч школы Таисия Матвеевна, женщина крупная, с лихорадочным цветом лица, зычным голосом и темпераментом, которого было, пожалуй, даже чересчур. Она руководила хором учителей и сама составляла репертуар из песен высокого идейного уровня, напевных, про Родину.
Городские училки с удовольствием пели в хоре: «Зацветает сте-епь  цвета-а-ми…» На вопрос, чья это песня, Таисия Матвеевна  с шумным хлюпаньем утирала нос ладонью (за ней водилась такая привычка), неопределенно пожимала полными плечами и авторитетно отвечала: «Народная, чья же еще…»
Таисия Матвеевна  знала всё. Она была всесторонне образованным завучем. И даже – более того…
  Однажды ее за организаторские успехи наградили грамотой и послали в Новосибирск на какую-то конференцию. Вернулась Таисия Матвеевна недовольная. Привычным жестом утирая нос, она с возмущением делилась с коллективом своими впечатлениями.
Как человек культурный, она сходила  в филармонию. Исполняли Первый фортепианный концерт Чайковского, но первая скрипка – тут Таисия Матвеевна морщилась, как от зубной боли – так страшно фальшивила, что она не смогла  дослушать концерт и вынуждена была уйти.
– Надо же! Что делается-то! – учителя сочувствовали завучу, возмущались первой скрипкой и осуждающе качали головами.
– И еще, – воодушевляясь их поддержкой, продолжала вспоминать свои обиды завуч, – по радио передавали концерт для нас, награжденных. И для меня  исполнили… Что бы вы думали?.. Учителя уж не знали, что и думать. Таись Матвевна выдержала паузу и с возмущением объявила:
– «Увертюру к «Детям капитана Гранта»! И, с недоумением пожав плечами, объяснила: «А я терпеть ее не могу! Что, организаторы не могли узнать у меня, что я хотела бы  услышать?  Мою самую любимую…» – обвела она глазами учителей.
– Неужели народную песню «Зацветает  степь цветами»? – еле слышно прошептала Тоська соседке, профессионально сохраняя на лице внимание: завуч ревниво следила за реакцией учителей.
– … «Венгерскую рапсодию» Листа! – объявила завуч, как что-то само собой разумеющееся. Как если бы она спросила, кто у нас главный поэт…
– Да… вот ведь как бывает, – учителя уважительно закивали головами.

  Таисия Матвеевна ошибалась: у народной песни были авторы. И это вскоре выяснилось.
Вечером репетировали в клубе. Там стояла холодина, все были в пальто, платках и пима;х, так здесь называли валенки.
  Коллектив был «спетый и спитый», как шутили между собой городские училки: пел коллектив и в застолье, и на сцене без музыкального сопровождения. Баян в клубе был, но никто в деревне на нем играть не умел, и он стоял в шкафу, как говорили, под ключом. 
Жаркая Таисия Матвеевна с лихорадочным румянцем, в распахнутом пальто и съехавшем с головы пуховым платке воодушевленно дирижировала хором и солировала. Голосистая  Тоська стояла в первом ряду. Она же вела конферанс. У нее это хорошо получалось.
В зале сидели зеваки, из деревенских.
– Народная песня «Зацветает степь цветами!» – мастерски копируя профессиональных ведущих, объявила Тоська. – Исполняет хор учителей. Па-а-просим, товарищи!
В зале захлопали, а когда хлопки утихли, в тишине из зала раздался негромкий, но отчетливо прозвучавший голос:
– А почему народная?
– Это кто там у нас умничает? – как на уроке повернулась в зал Таисия Матвеевна и утерла нос привычным жестом. – Ну-ка,  встанем, покажемся.
С задних рядов встал молодой незнакомый мужчина. Не деревенский.
– Ну? И чья же она, если такой смелый? – наступала Таисия Матвеевна.
– Ну, в общем, не трус. Это песня Мокроусова на слова Фатьянова. Вы разве не слышите, что она профессионально написана? Только зацветает степь – не цветами, а – лесами. Там же рифма: «лесами – сами». Он улыбнулся и добавил: – Так вы ее действительно народной сделаете!
– Вы из районо! – догадалась и бдительно прищурилась Таисия Матвеевна.
– Нет.
– Тогда вы что же? Композитор? Или, может быть, поэт? – не сдавалась завуч. В ее голосе уже звучала ирония, готовая превратиться в сарказм.
– Нет, просто я немножко музыкант. Играю… Аккордеонист.
– А на баяне играете?
  – Могу и на баяне.
Что тут началось!  Все учителя, и старые, и молодые запрыгали, захлопали и захлопотали.
Таисия Матвеевна открыла шкаф. Был извлечен баян. Физрук Сашка с лаборантом Колькой спрыгнули со сцены в зал, толкаясь и путаясь пима;ми, подскочили к музыканту и, подхватив его под руки, потащили на сцену.
Там усадили на приготовленный стул, принесли и водрузили ему на колени баян.
– Песня! – еще раз громко и торжественно объявила Тоська в полупустой зал. – Не народная! «Зацветает степь не цветами, а лесами»! Слова Фатьянова и наши. Музыка Мокроусова! Исполняет хор учителей. Солист и художественный руководитель – лауреат всерайонного конкурса учителей, завуч школы села Покровское наша Таисия Матвеевна. Аккомпанирует на баяне… Как вас объявить? – повернулась она к музыканту.
– Объявите просто, – принял он игру, – мол, бывший лауреат всероссийского конкурса аккордеонистов и баянистов. В настоящее время – инженер из Новосибирска. Старший, разумеется. Лауреат квартальной премии. И, по совместительству, деревенский баянист села Покровское. Юрий Петрович! Можно – Юра.
– Па-а-просим, товарищи! – закончила Тоська.
– Ура Петровичу! – заголосил хор. Назвать просто Юрой такого ценного человека никто не решился.
В зале хлопали и тоже орали: «Ура-а! Даешь Петровича! Петрович!»
Баянист уселся поудобнее, артистично подержал паузу, профессионально взял первые аккорды, проиграл вступление, кивнул солистке. И Таисия Матвеевна взволнованно, немножко надрывно вступила, вцепившись руками в пуховую шаль на полной груди и от волнения забыв про «лесами». Впрочем, она должна была еще сама уточнить правильность замечания баяниста.
– Зацветает степь цве-е-тами. А вокруг сады цве-ету-ут…
– Это сделали мы сами, это наш колхозный труд, – вступила Тоська.
– Земля моя раздольная, широкие поля… – грянул припев хор.
Зал, полупустой и случайный, не избалованный искусством, пусть самодеятельным, завороженно слушал.
А Таисия Матвеевна всем телом, и руками, и лицом, и глазами продирижировала пиано, и хор послушно медленно стих, но лишь на мгновенье, чтобы даже не перевести дух, а настроиться для второго куплета. Музыкант виртуозно повторил проигрыш припева на баяне.
Это было грандиозно! 
Репетиция продолжалась. Баянисту не дали отдохнуть.
Молодые училки начальных классов Василиса с Полиной вспомнили студенческую песенку про кораблик детства. Под аккомпанемент баяна простенькая песенка зазвучала обещанием стать деревенским шлягером на все времена.
Павел Максимович, учитель ботаники, старенький, уже на пенсии, сбегал домой за деревянными ложками и, виртуозно треща ими, исполнил под баян несколько задорных плясовых. Лаборант Колька вдохновенно, хоть и невпопад, стучал по пустым бутылкам, выстроенным рядом, как трубы органа в Домском соборе.
Талант и вдохновение баяниста поднимали самодеятельность учителей на новый уровень.
Из зала рвались энтузиасты тоже показать свой талант и разделить успех выступающих.
– Только учителя, товарищи, – останавливала их Таисия Матвеевна, не желавшая делить успех с кем бы то ни было. – Это концерт только учительских талантов!
  Физичка с математичкой лихо сплясали «Барыню». Стучали в пол каблуками давно не надеванных туфель, юбки закручивались вокруг ног и открывали коленки… Музыкант залихватски играл «Барыню» стоя и, где надо, вступал в пляс сам. Он шел на одну гоголем – ах, ах, ах, а она сама по себе, вздернув подбородок, шла от него, поигрывая согнутыми локтями, чтобы тут же с другой ноги пойти на него – ах, ах, ах!.. А он уже наступал на другую, и она, немного смущаясь, тоже шла сама по себе… Математичка Валентина Александровна плясала на сцене первый раз в жизни и поэтому робела.
– Даешь, Валь Санна! – подбадривали ее из зала. Настоящее ее имя-отчество Валентина Александровна никто из учеников не проговаривал. Скрадывая половину, называли коротко Валь Санна. Так в школе и повелось ее называть. Так называли ее и подруги.
Тоська в это время сбегала домой за гитарой. Отдышалась, вышла на сцену.
В зале захлопали. Ее пение любили.
– Песня на романтические стихи Блока «Мы встречались с тобой на закате»! Тоська перебрала гитарные струны, баянист тут же подстроился, и «весло, рассекающее залив… догорающие свечи... безмолвные встречи...» – выразительно оттенились деликатными перепевами баяна. Петрович был мастер.
Завуч слушала песню, оценивая ее с педагогической точки зрения: «Я любил твое белое платье утонченность мечты разлюбив…» – это что же: внешность избранницы для поэта важнее, чем ее душевные качества? – «Ни тоски, ни любви, ни обиды…» – вот и вся недолговечность романтической любви!» – Таисия Матвеевна смотрела на воодушевленно поющую Антониду Екимовну, представляя ее, рассекающей золотым веслом залив и мечтающей о необыкновенной любви между мужчиной и женщиной, которая существует только в стихах и романах. Если бы была в жизни, то не жила бы Таисия Матвеевна сейчас одна с сыном. И не только она. Вон Лида… Лидия Кузьминишна…
Отзвучали последние аккорды.
– Про Лукоморье! Антонид Екимна! Спойте! Про Лукоморье! – закричали из зала.
– Это про какое Лукоморье? Пушкина? – очнувшись от своих мыслей, уточнила Таисия Матвеевна у Тоськи.
– Не совсем. Это, так сказать, компиляция. Для просвещения населения, – попытался помочь ей грамотный Юрий Петрович. Не помог.
– Никакой компиляции! – решительно сказала Таисия Матвеевна и зачем-то добавила: – Пока я завуч школы!
– Про Чуду-Юду! А прынцессу мне и даром ня надо... Антонид Екимна! – зашумели в зале, поняв, что Лукоморье запрещено.
– Хабане-еру! Хабане-еру! – шутя закричали училки, вспомнив, как в фильме «Верные друзья» народ требовал песенного искусства от академика архитектуры.
– Никаких «Хабанер» и прынцесс! – не сдавалась завуч. – Тишина в классе, то есть в зале! Теперь очередь хора! Строимся, товарищи, на хор! Юрий Петрович, где ваш стульчик? Садимся поудобнее. Антонида Екимовна, объявляем! И без – «па-апросим, товарищи!» Это – некультурно!
– А сейчас в исполнении хора прозвучит «Бодрый марш», не оставляющий места пессимизму в нашей жизни, – сочинила на ходу Тоська, отвлекая внимание от подробностей авторства, которого не знала и, забывшись, продолжила: – Па-апро… Ой, извините…
Таисия Матвеевна энергично взмахнула пухлой рукой, и хор грянул, отчетливо отделяя слова:
– Надо. Надо. Надо нам, ребята. Жисть. Красивую прожить…
«Жисть», как и «исть» легче ложилась на язык сибиряков. Так и пели. Ведь были же «сами-лесами»…
– Надо. Что-то. Важное. Ребята.
В на-ашей жизни. Совершить! – гремел хор.
– Нам на достигнутом. Не успокоиться!
И не снижать души. Своей полет… – вдохновенно пела с хором Таисия Матвеевна. Только так! Без всяких там «догорающих свечей» и тоскливых «голосов панихид»! С радостным оптимизмом! Только такие песни сплачивают и воодушевляют на жизненный подвиг!
Допели, и на «подвиг» в виде акробатического этюда воодушевился физрук Сашка, увлекающийся акробатикой. Он служил на Даманском, когда там происходили самые события и участвовал в том бою, где погибли его товарищи. Как у Высоцкого, что как-то пела Антонида:

«…При поддержке минометного огня,
Молча, медленно, как будто – на охоту,
Рать китайская бежала на меня,
Позже выяснилось – чнсленностью в роту…»
Это подвигом он не считал. Выполняли приказ. Защищали свою землю. А вот выступить одному на сцене… Перед всеми! Это – да! Здесь нужны смелость и героизм!
– Эх, была не была! – преодолевая природную застенчивость, воскликнул он, только что шапкой оземь не ударил. Скинул валенки и шерстяные носки, стянул через голову свитер и с пришедшим азартом перемигнулся с Петровичем. Тот взял первые аккорды. Зазвучала знакомая музыка «Чардаша» Монти…
Следуя ритму тягучих органных звуков, физрук неспешно повел плечами, покрутил головой, разогревая мышцы шеи… и легко встал на руки, вытянулся в струнку… Потом отвел правую в сторону, изогнулся дугой всем телом в другую сторону и застыл в этой невозможной позе. В зале замерли…
А баян Петровича вздохнул басами, подержал паузу, и музыка в быстром темпе устремилась вперед. Физрук прошелся «колесом», встал на ноги, разбежался, оттолкнулся от пола и завертелся в кувырках, сальто и еще чем-то головокружительном… Музыка гналась за ним и бежала с ним наперегонки… Скульптурные позы тренированного тела сменяли одна другую…
Физрук был по-мужски красив! Живая эротика! Звуки «Чардаша» искушали даже искушенных!
Раскрасневшийся Сашка в майке и лыжных шароварах стоял на сцене. Прическа растрепалась… Вместо аккуратно уложенного на сторону чубчика, светлые прямые волосы спадали на лоб. Глаза светились смущением и радостью. Он преодолел себя! И все это поняли и аплодировали ему, как герою!
– А он – ничего! Прямо Спартак из балета! – перешептывались молодые училки. – И Петрович – тоже... – разглядывали они улыбающегося баяниста, которому хлопали отдельно. Таисия Матвеевна расчувствовалась, подошла и с благодарностью пожала ему руку.

***

После репетиции Петрович пошел провожать училок. Его пригласили выпить чаю. По-городскому. Они жили втроем: Тоська, математичка Валь Санна и физичка Таня.
Юрий Петрович с интересом разглядывал их обиталище, вызывавшее удивление односельчан: декоративные коряги, подвешенные на стене в виде полочек, настенную живопись: абстрактное дерево с разноцветными кругами вместо листьев.
«Осень» – прокомментировала Тоська. Петрович с пониманием кивнул:
«…презренной прозой говоря, в деревне скучно…»
Потом он осмотрел пузатую зеленую бутылку без донышка под названием абажур, их гордость, потрогал ее пальцем, качнул, и по стенам забегали причудливые тени…
Хозяйки оригинального интерьера предстали перед Петровичем как натуры, скорее, творческие, чем хозяйственные. Что тут же подтвердилось: пить чай было не с чем.
Петрович улыбался. Ему нравились эти молодые, веселые, нехозяйственные училки, особенно одна из них.
Статус училок получали в деревне выпускницы пединститутов и педучилищ,  приезжающие отбывать распределительную повинность и не обзаведшиеся хозяйством.
Как говорил начальник отдела НИИ, где работал Петрович, безалаберность молодости – это не диагноз: с возрастом проходит. А вот вязание шапочки из мохера в общественном транспорте – это уже диагноз! «Тут есть за что подумать!» – предостерегающе-шутливо поднимал он палец.   
Между тем девчонки пошарили «по сусекам». Нашли блинную муку. Решили жарить блины. Оказалось, что Петрович это умеет делать гораздо лучше, чем они. Пока жарил блины, успел рассказать немного про себя: заядлый охотник, приехал, чтобы поохотиться. Ехал на своей машине, с приключениями. А уж какие были веселые случаи на охоте!.. Девчонки смеялись.
– А не жалко стрелять птиц? – вдруг спросила Тоська.
– А ты куриный суп любишь?
– Люблю.
– Когда ешь, не задумываешься о жалости к убитой курице?
– Так ее и выращивают для того, чтобы есть!
– А может, она летать хотела, цыпляток завести...
– А у тебя блин подгорает! – потянула Тоська носом.
– Последний блин – комом! – Петрович отодвинул сковороду в сторону от огня и повернулся от плиты с горкой блинчиков на тарелке.
– Прошу! – поставил он тарелку на стол. Блинчики были тоненькие, с кружевной каемкой...
– Ой! Какие! – восхитились голодные девчонки. Они тут же разлили чай по чашкам и приступили к поеданию блинчиков.
– Петрович! Необыкновенно вкусно!.. Как дома! Проси за это, что хочешь!.. Хочешь, возьми коня любого!.. Возьми любой шатер!..  Любое желание!.. – с веселой благодарностью затараторили девчонки, разбирая последние блинчики по тарелкам.
– Надо подумать! – улыбнулся Петрович, допил чай, подумал и сказал:
– А расскажите какие-нибудь истории из жизни учительствующего народа.
– То есть из нашей жизни? – уточнила Валь Санна.
– Из вашей… из сегодняшней, деревенской…
– Но это строго между нами!
– Слово даю!
– Тогда слушай! Тоже про исполнение желаний. Вернее, о несостоявшемся исполнении…– пошептавшись с девчонками, начала Тоська: –  У нашей Полины – это та, которая сегодня «Кораблик» пела, – есть жених, сейчас служит в армии, – начала Тоська, – она его ждет и, как положено, письма пишет. И вот однажды получает от него письмо с таким предложением: давай, дескать, проверим, кто из нас умнее. Будем посылать друг другу трудные слова и отгадывать их значение. Счет как в футболе. Кто проиграет, исполняет любое желание. Вот присылает ей первое слово. Полина его значение не знала, прибежала, спрашивает, серьезно так, что это за слово? Военное? С техникой, наверное, связано? Он – артиллерист ведь! А я, как увидела, что он написал, сначала даже не знала говорить Полине или нет… Она такая нежная, романтичная!
– Ты суть давай! – нетерпеливо воскликнула Валь Санна. – Короче, слово было такое: экскремент!
– Ну и что же Полина? – смеясь, поинтересовался Петрович.
– Полина, как узнала, страшно обиделась. Дурак, говорит, больше писать ему не буду! Хулиган! Как он мог!
 – Хулиган-то, хулиган, но счет один – ноль! И в его пользу! – улыбнулся Петрович. – И чем это соревнование закончилось?
– Жених на следующий день письмо прислал. Извини, пишет, меня разыграли. Я сам не знал, что оно означает!
– Как сказал Стародум: «Вот злонравия достойные плоды»! – подытожила Тоська.
– Желание быть умным в глазах невесты обернулось крахом!
– Погоди, история продолжение имеет!
– Ну-ну...
– Продолжение такое, – взяла Валь Санна инициативу в свои руки. – Привезли в клуб фильм «Адьютант его превосходительства». Пошли мы смотреть. И когда батька Ангел с Тимкой захотели «экскремент» над пленными сделать, вместе с героями на экране засмеялись в зале одни мы…
– Как вынужденные специалисты по этому слову! – с комичной интонацией добавила Тоська.
– А артист Папанов, глядя на нас с экрана, говорит: «Ты погляди, Тимка, опять смешливые попались!» И все в зале, как будто это к ним батька Ангел обратился, стали поворачиваться, чтобы посмотреть на своих смешливых. Хотя и так было понятно, что это «училки».
– Кто ж еще! Только им такое пишут! – смеясь, комично развела руками Таня.
– А потом кто-нибудь из деревенских поинтересовался, что это за слово такое? Почему над ним смеются? – спросил Петрович, когда все отсмеялись.
– Рыжая Маня спросила. Ученица наша. Очень любознательная!
– И еще телеграфист Вольдемарт.
– Вольдемарт?
– Да. Он так себя назвал, когда знакомились. Мы сначала смеялись, а потом привыкли. Так и зовем. Он любит щегольнуть разными интересными словечками. А тут слово, от которого смеются. А он не знает. Тут же прибежал выяснять.
– Выяснил и что придумал, – продолжила Валь Санна, – поехал в район. Там у него какой-то дружок есть. Взяли они своих подружек и пошли в клуб, где «Адьютанта» показывали. Вольдемарт дождался эпизода с батькой Ангелом и «экскрементом» и, как он сам потом рассказывал, в полной тишине заржал на весь зал. И все разом повернулись на его ржание! Смотрели, как он говорит, с уважением! А из первых рядов даже вставали, чтобы посмотреть на него!
– Это было его «звездное» ржание!
– И в районе его теперь называют не иначе как Вольдемарт Смешливый!
– Нет! Вольдемарт Ржущий!
И опять смеялись, держась за животы. Училки любили посмеяться.

***

А телеграфист Вольдемарт был легок на помине. Как только Петрович ушел, раздалось его топанье в сенцах и, громко стукнув в дверь, он ввалился в избу. Вольдемарт любил бывать у училок: он считал себя интеллигентом и нуждался в соответствующем общении. Он не знал ничего, кроме азбуки Морзе, но гордился перед ними, важничал, намекая на секретность своей работы: «Я ведь еще и уполномоченный», – часто говорил он им, значительно поднимая брови.
– Здоро;в, девчат! Как жисть молодая? – привычно спросил он.
– Цветем и пахнем! – привычно отозвались они. – Привет!
– Пахнете здорово! – Вольдемарт потянул носом. – Блины жарили?
– Угу! Вот один остался! Немного подгорел, – предложила Тоська блин, забракованный Петровичем. – Хочешь?
– А чо! Давай! – он аккуратно повесил свое драповое полупальто на крючок, сверху набросил белое шелковое кашне – предмет его гордости – и подсел к столу.
– М-м-мм… – голодный Вольдемарт поглощал блин, почти не жуя. – Ух, вкусно! Замуж тебе, Антонида, надо! Будешь мужа блинами кормить!
– Для этого замуж выходить? – ехидно уточнила Валь Санна.
– Ну не только… – хохотнул Вольдемарт и, подавившись, закашлялся.
– Во-от. Бог-то не Тимошка! – Тоська постучала кулаком по его спине и налила в чашку чаю.
– Всё… Всё… Уже прошло, – он отхлебнул из чашки и умиротворенно откинулся на спинку стула.
– О! Хорошо! Девчат, я чо пришел. Говорят, концерт скоро будете давать? Репетиция была. Плясали, пели. Чо? И на концерте тоже будете?
– Ну а для чего же мы репетировали?
– Ну не знаю… А может, и мне выступить?
– Давай! Морзянкой простучишь по зубам песню «Не кочегары, мы не плотники, да…» – пропела Тоська.
– «… и сожалений горьких нет, так нет…» – подхватила Таня.
– «…а мы почтовые работники, да…» – и Валь Санна, отбивая ритм пальцами по столу, закончила: «и телеграфом шлем привет!..»
– Та-та-там… – простучали по столу уже втроем.
– Ну я, конечно, не такой артист, как вы! – обиделся Вольдемарт и мстительно добавил: – А вот скоро настоящая артистка приедет! Она вам класс покажет!
– Это кто ж? Неужто Нонна Мордюкова? – подбоченилась Тоська.
– Не… Получше вашей Нонны есть! – Вольдемарт выдержал паузу. – Я сегодня телеграмму отнес тетке Насте. Доча ейная, артистка, едет! Любаня, акробатка. Дядя Лёня уже лошадь с санями готовит, встречать в район поедет. Тонь, ты ж квартировала у них! Они чо, не рассказывали?
– А как же!
И Тоська показала в лицах: «Девка – самостоятельная, живет в городе, зарабатывает хорошо на фабрике… И в цирке выступает! По проволоке ходит! В газетах ее пропечатывают!»
– Ага, даже в областной! И фотки ее печатали! Я видел! – хвалился Вольдемарт.
– Ну и чо? – опять подбоченилась Тоська. – Про нас тоже писали и фотку, как ты говоришь, печатали. Ты ж сам нам газету приносил!
           – Ну ты и сравнила! – он скривился в усмешке. – Про нее пишут: из деревни в город приехала... В цирке выступает! И газета областная. А про вас чо? Из города — в деревню… И по проволоке не ходите. И газетка так себе, районная! – отомстил вредный Вольдемарт девчонкам за «кочегаров» и «морзянку на зубах».
Девчонки в долгу не остались.
– «По проволоке дама идет, как телеграмма!» – сложила губы бантиком Валь Санна. – Как раз по твоей почтовой части.
– «Она по проволоке ходила, махала голою ногой», и Вольдемарта страсть схватила своей мозолистой рукой! – Тоська драматично прижала руки к груди.
– «А вдруг потом она обманет, ведь от нее беды не ждешь», – сокрушенно посочувствовала Таня. – Ах, бедный, бедный Вольдемартик, ведь сам по проволоке идешь!
– А ну вас… Чо вы? Ну вы чо? Я ж чо пришел... – вконец запутался Вольдемарт.
– Ну и чо ты пришел? Давай побыстрей! А то поздно уже!
– Ну чо… Любаня едет! Артистка. Вот. Ну концерт же намечается…
– Понятно! Хочешь, чтобы она нам класс показала?
– Ну!
– У нас свои классы есть, с пятого по десятый!
– Да я ж…
– Приводи, Вольдемарт, свою протеже! Пусть покажет, какой у нее класс!
– Сама ты протаже! – опять обиделся он.
– Ну ладно, не обижайся. Приводи свою Любаню.
Вольдемарт долго надевал тяжелое, на вате, пальто, сосредоточенно пристраивал под меховой воротник белое кашне. Медлил уходить. И наконец решился.
– Слышь, Антонида, а чо это за слово такое – протаже?
– Это Любаня твоя. Всем теперь можешь говорить, что она – твоя протеже.
– И чо теперь? – испугался Вольдемарт.
– А ничо! Не боись! Жениться после этого не обязательно!
  Озадаченный Вольдемарт наконец ушел.
– Интересно, какая она, эта акробатка воздушная, которой мы в подметки не годимся? Тебе ее фотографии показывали?
– Только газетные. А там не разберешь. У всех лица одинаковые, из черно-серых точек. Приедет – увидим!

***
Таисия Матвеевна готовилась к репетиции. Ей нравилось руководить творческим процессом. Проверяя замечания баяниста насчет авторства песни, она порылась на полках школьной библиотеки и, к своему удивлению, нашла сборник стихов Фатьянова. А в нем – текст «народной» песни.
Да, песню они исполняли не совсем на его слова, а больше на свои. Но раз слова свои, значит песня – народная. Она всё правильно говорила! Логика у Таись Матвевны была безупречная.
Она с интересом полистала сборник, наткнулась на тексты песен, которые тоже считала народными...

Не скажется, не сбудется,
А скажется – забудется.
Когда проходит молодость,
То по-другому любится...

Таисия Матвеевна подошла к окну... «А как это по-другому? Любить можно родителей, ребенка, Родину… И одинаково – и в молодости, и в старости… А встречи с мужчиной в вечернем тумане… в лазурной тиши – это для романтичек!» – недовольно вспомнила она слова песни, что пела Антонида Екимовна: почему-то песня не забывалась и волновала ее: оттуда и недовольство.
Завуч еще немного постояла, у окна, потом с хлюпаньем утерла нос, поправила высокую прическу, одернула полы просторного пиджака и бодро вышла из библиотеки.

Оповестить баяниста о следующей репетиции, назначенной на пятницу, завуч поручила Антониде Екимовне. Петрович квартировал на самом краю деревни, «у деда». Старика все называли просто дед, без имени. Тоська выяснила, как найти его избу, и после уроков пошла.
Низкая дедова изба была занесена снегом. Во дворе носилась безобидная драная собачонка.
Путаясь у Тоськи в ногах, она запрыгнула на крыльцо, залаяла и заскребла лапами по двери. Дверь была не заперта. Тоська прошла через сенцы, постучала. Никто не отозвался.
– Есть кто дома? – Тоська приоткрыла дверь.
Раздались шаркающие шаги, вышел дед.
– А? Чо нада? Заходь, девка, а то избу выстудишь!
– Здрасте, дедушка, а постоялец ваш дома? – Тоська вошла и закрыла дверь.
– Это чья ж ты будешь?
– Я – учительница. А охотник дома? Ну Петрович который…
– А… Не, нету… На охоте… А можа, и не на охоте…
– Дедушка, а вы ему не передадите про ре-пе-ти-цию в пят-ни-цу, – раздельно проговорила Тоська бестолковому деду. Он всё равно не понял.
– Рятица? Это чо за рятица?
Собачонка весело крутилась вокруг Тоськи. Та беспомощно стояла перед дедом и не знала, что делать.
– Я записку напишу. Передадите?
– Чой-то?
– Письмо ему! Я сейчас напишу.
– А-а… давай, – согласился дед.
Тоська вздохнула, достала лист бумаги и карандаш. Подумала и почему-то печатными буквами написала: «РЕПЕТИЦИЯ КОНЦЕРТА В ПЯТНИЦУ В 19 ЧАСОВ».
Положила листок на стол.
– Это отдайте охотнику Петровичу! Отдайте, когда он придет!
– А вот ентова я не знаю, када захотит, тады и приходить! – сокрушенно ударил себя по бокам дед.
Тоська только махнула рукой и пошла из избы, так и не поняв, предупредила она баяниста о репетиции или нет.

Но он сам заглянул к ним.
– Ой, как хорошо! – обрадовалась Тоська, – а то я заходила, а тебя не было. А деду так и не смогла ничего объяснить. Он тебе записку-то передал?
– Я сам нашел. Он ее уже на самокрутки хотел приспособить. А почему – печатными буквами?
– Это, наверное, после разговора с ним, когда я слова печатала, чтобы он понял.
– Да, дед занятный! – Петрович, улыбнувшись, выразительно щелкнул пальцами по шее. – Посмотрите, что я вам принес! Сегодня в район ездил по делам. Вот заодно…
Петрович достал… настоящий абажур! Кремового цвета с белой бахромой!
– А то от этой бутылки как-то неуютно. Не против, если я его сейчас повешу? Пока не совсем темно!
– Что ты! Конечно, не против! Мы поможем!
– Нет-нет, я сам!
Он всё развинтил, снял бутылку, поставил ее в угол рядом с мусорным ведром и повесил абажур. Включил свет. В комнате стало светло и уютно, тени спрятались за печку и там затаились. Петрович улыбнулся. У него была хорошая улыбка.
– Но это еще не всё! – сказал он с видом фокусника. – Я печенье с вафлями принес. Чайку попьем? Вы заканчивайте свои дела, а я сам всё приготовлю.
– Петрович! Нет слов! Вот жена твоя счастливая!
– Счастье у кого-то впереди. В моих планах на жизнь! Я ишшо молодой, неженатый! Жених, одним словом, – балагурил он и хозяйничал: поставил чайник на плиту, нашел чашки, высыпал в хлебницу печенье, вафли.
Девчонки так и не ушли по своим делам. Сидели за столом, под абажуром, и смотрели на Петровича. На его красивые умелые руки, улыбку… Как всё ловко у него получается! С ним было уютно и спокойно. Стали пить чай.
– Юр, расскажи о себе!
– Да рассказывать-то особо нечего. Всё как у всех. Родился, учился, вот только не женился, а теперь работаю. Всё.
– А почему не женился?
– Не встретил пока никого, – ответил Петрович и почему-то посмотрел на Тоську.
– А – лауреат конкурса?
– Подумаешь, лауреат! Что здесь интересного! –  пожал он плечами. – Расскажите, лучше, вы еще что-нибудь про свою жизнь в деревне. У вас здесь интересно!
– Может, про тот случай с водкой? – переглянулись между собой девчонки. – Детективный случай! Рассказать?
– Обязательно!
– Ну так вот… – начала Тоська. – Это случилось, когда мы втроем: я, Василиса и Полина – снимали «угол» у тетки Насти с дядь Лёней. «Углом» служил прямоугольный такой закуток без двери, рядом с кухней. Дверной проем загораживала ситцевая занавеска. В закутке помещались две кровати и стол у окна. Кровати с шишечками, между ними – узкий проход к столу.
– С шишечками и пружинным матрасом!
– Если бы! Вместо пружин была фанера. А на фанеру тетка Настя положила длинные мешки с пуховыми перьями. «Девки на пуховиках спят!» – знали в деревне. Но спать на этой пуховой перине было невозможно. Перья в середине не держались, а сбивались к краям и лежать приходилось на жесткой фанере. Не хватало только гвоздей! Но мы-то не Рахметовы! Свитера подкладывали под себя…
– Как в пословице: «Мягко стелет, да жестко спать»! Не в фигуральном, а в буквально смысле!
– Точно так!
– Ты не подумай, что мы жалуемся, наговариваем! Тетка Настя – женщина хорошая. Мы когда пришли к ней первый раз, она нас, как родных, приняла, горячих щей налила... – на всякий случай объяснила Тоська.
– А что же тогда ушли от нее? – с улыбкой спросил Петрович.
– Она как-то узнала, что баба Клава девок, у нее квартирующих, одной мороженой рыбой кормит, а платят они ей столько же, сколько и мы. Ей обидно стало! Несправедливо показалось! Нам-то по утрам она гуся тушеного исть дает и спим на ее пуховиках! Подняла плату! Ну мы и ушли! 
– Не стоил того тушеный гусь и пуховики!
– Закуток на трех человек того не стоил!
– А как же вы втроем на двух кроватях?
– Я спала одна, как королева, а девчонки вдвоем, валетом. Не роптали. С нами в избе жила еще хозяйская доча Гала со своим мужем…
– У них еще одна доча есть. Старшая. Любаня. Прибыла на днях в деревню на санях. Вольдемарт доложил. Она – артистка, акробатка воздушная.
– В концерте выступать будет. Вольдемарт за нее уже хлопотал!
– Вообще-то, говорят, она на фабрике или ткацкой, или швейной в городе работает! – насплетничала Валь Санна.
– А Гала мужа себе из Новосибирска привезла. Познакомилась с ним, когда он там срочную службу служил. А она училась на «булгахтера», – вошла во вкус сплетен и Тоська. – Фамилия его – Пронькин. Хлестаков, чистый Хлестаков! Каждый вечер как встанет в дверях, как начнет трындеть... Уж наизусть знаем и как он на «приписку» в Новосибирске вставал, кого-то там подмазав коньяком...
– И что, приписали Пронькина-то?
– Ну, наверное, раз подмазал. И что он шоферит лучше всех в районе... И что в армии «деды» его боялись, а «салаги» уважали... Всё слышали уже сто раз, а ему всё неймется. Двери-то нет, не закроешь. А Гала ревнует! На нас злится! Не только, конечно, из-за Пронькина... Но дело не в этом. Пронькин вместе с дядь Лёней ездил в район за товаром и продуктами для сельпо. Как приедут ночью, сядут на кухне есть-выпивать и разговоры разговаривать: дядь Лёня – громыхающим голосом, Пронькин – жидким тенорком. Мы – за занавеской. Спать хотим. А им хоть бы что! Пронькин всё пытается что-то значительное про себя объяснить. Но с дядь Лёней не забалуешь! Тот любит поговорить сам. У него так много вставных зубов, что он погромыхивает ими, когда говорит.
– Может, вставные челюсти?
– Может быть. Только у него их больше двух! Знаешь, как громыхает! Вот лежим и слушаем. Начинает дядя Лёня свою «песню» на главную тему: «Учись, зятек, пока я жив. Живу хорошо, потому как ум есть. Ты ума небольшого, но я тебе всегда подскажу, что и как надо! Кругом-то дураков много. Вон наши училки! Беднота. Хоть и цельный день в школе торчат. Ни кола ни двора. И не будет ничего с их умишком-то». И кричит нам: «Слышите, девки? Женихов умных ищите!» А Пронькин в восторге заходится: «А умные-то ты да я. И уже занятые. Да, пап?» Ну мы, как глупые девки, в разговор не вступали. Делали вид, что спим. Но это только присказка. Сказка впереди!
Тоська отхлебнула чай и продолжила:
– Ну так вот. Теперь сама история… Дело было зимой. Приближался Новый год. Дядя Лёня с Пронькиным поехали, как всегда, в райцентр за товаром, но к обычному времени не вернулись.
Появились они уже под утро. Мы не спали. Тетка Настя своими страхами, что мужики пропали, не давала спать. Ввалились они шумные, взволнованные такие, громогласные. Но как-то уж слишком, по-театральному…
Перебивая друг друга, стали рассказывать… В этот раз они везли водку.
Получили как положено, с документами. Расписались где надо. Их в райцентре всё начальство знает.
– Да, пап? Уважают. Всегда за руку!
– Загрузили цельный кузов ящиками с водкой. Сверху, как предписано, затянули брезентом. А как же! Правила знаем! Всё соблюдено! Поехали. Дорога дальняя, зимняя. Темная. Едем себе, едем...
– И вдруг какой-то грузовик обгоняет! Чё за грузовик? Откель он взялся-то?
– Хрен его знает! Ну вот минуты три, нет, вру, четыре, – честно уточнил дядя Лёня, – едем с им бок о бок. Потом этот грузовик нас обгоняет и быстро так, вперед, вперед... А темень такая, ни хрена не видно, даже номеров не увидали. Вот, значит, приехали в деревню, брезент откинули…
Тут дядя Лёня держал паузу, как артист МХАТа. Мы аж дыхание затаили.
– Ну? – не выдержала тетка Настя.
– Ну! Баранки гну. А пяти ящиков с водкой-то нету! – страшно громыхнул он челюстями.
А Пронькин тут же, с готовой версией:
– Это вот тогда, когда этот грузовик к нам прижался, один перескочил в нашу машину и другому в кузов ящики с водкой и перебросал! Вот умельцы-то! Да, пап?
Тетка Настя как заголосит: «Чё теперича делать-та?»
А дядя Лёня ей: «Не вой! Завтра протокол составим с участковым. Списывать будем!»
А Пронькин: «Это районные, пап... Точно. Они видели, как мы водку получали под роспись». И нам: «И ведь бок о бок... А мы и не поняли... Э-эх!»
И дядя Лёня подытожил: «И я так думаю. Они. Больше некому. Будем актировать!»
Петрович улыбнулся.
– И что? Списали?
– Списали. Заактировали. Участковый составил протокол. Мы как бы – «свидетели происшедшего со слов потерпевших»! Так участковый сказал.
– Кто-о-о?!!
– Участковый.
– Да я про свидетелей! Какие же вы свидетели? Ну вы даете!
– Да где уж нам! Это – они! А мы так, «свидетели происшедшего со слов потерпевшего»!
– Лихо! А в деревне что про это говорили?
– Завидовали, естественно! Все ж знают, что зимой на нашей дороге две машины, если и разойдутся, то с трудом… А тут бок о бок!
И опять смеялись.
– Эх, девчонки, весело с вами. Даже идти к деду своему хмельному не хочется. Но надо! Хотите, сыграю вам на гитаре на прощанье? Чтоб спалось хорошо?
– А ты и на гитаре играешь?
– Так, немного.
Тоська принесла гитару.
Петрович подстроил ее, опробовал. Взял несколько аккордов…
«На меня надвигается по реке битый лед… – запел, да так хорошо, что девчонки радостно взвизгнули, как поклонницы на концерте. – На реке навигация, на реке – пароход…»
«Па-ро-ход белый-беленький, дым над красной трубой… Мы по палубе бегали, целовались с тобой…» Они уже пели вместе с Петровичем.
«Пахнет палуба клевером, хорошо, как в лесу. И бумажка приклеена у тебя на носу…» – улыбаясь, пел он.
  И девчонки тоже улыбались и пели вместе с Петровичем.
И было всё так же, как в фильме «Коллеги»: зима, деревня, горящие дрова… гитара... песня «...ах ты, палуба, палуба...», молодые специалисты-романтики: «Какой след в сердцах людей мы оставим после себя?..» И сейчас  – гитара… свитер… песня… они, молодые специалисты… И мысли про след в сердце – правда, только про любовный след…
Было хорошо! Милый, милый Петрович…

***

В пятницу, после уроков, в учительской собирали деньги на банкет. После концерта полагалось застолье. Таись Матвевна подсчитывала на скольких человек накрывать стол.
– А баянист наш, Юрий Петрович, один будет? Кто знает? Он, вообще-то, женат? – с интересом спросила она.
– Нет, не женат! – доложила Валь Санна.
– Откуда информация? – деловито поинтересовалась завуч .
– Он так сам сказал.
– Слушайте, может, тогда у Лидии Кузьминишны застолье устроим? – предложила добрая Екатерина Максимовна. – А, Лида? Сколько тебе одной-то жить? Да ребенка поднимать? Ему уж сколько? Двенадцать? Тяжело. А баянист – мужчина молодой, добрый, на баяне играет. Может, у вас что и сладится?
– Ой, ну зачем же? – засмущалась химичка.
– Всё. Застолье – у Лидии Кузьминишны. Решено! – утвердила завуч. Про себя она решила, что по сравнению с химичкой находится в лучшем положении одиночества, потому что у нее хорошая должность, карьерный рост… Муж даже помешал бы в этой ее ситуации…
Сконфуженно улыбаясь, химичка выскочила за дверь.
– Товарищи учителя! – понизила голос Таисия Матвеевна. – После застолья не засиживаемся! Юрия Петровича оставляем с Лидией Кузьминишной! Всем понятно? Молодежь?
– Понятно. Конечно. Уйдем, оставим их вдвоем.
Помочь устроить личную жизнь женщине с ребенком хотели все.

Вечером учителя собрались в клубе на генеральную репетицию. Зрителей не пускали.
– Завтра, завтра всё увидите! Концерт завтра!
Вольдемарт пришел заранее и привел, как обещал, акробатку Любаню. Вместе с ней пришли Гала, как всегда злая и чем-то недовольная, и Пронькин, как всегда веселый и шебутной. Они парадно сидели в зрительном зале. На сестрах были одинаковые вязаные шапки из белого мохера, купленные Любаней на городском рынке, и песцовые воротники – подарок от отца-охотника. Между шапкой и воротником – квадратные лица молодого дяди Лёни.
Белое кашне Вольдемарта делало его похожим на свата. Он важно сидел, ждал, когда обратят на них внимание. Обратили.
– Это кто ж? Никак Любаня? Артистка наша? – увидел первым Пал Максимыч.
– Я! Вот в гости приехала! – улыбнулась Любаня. Редкие зубы делали улыбку некрасивой.
– Ты как? Посмотреть? Или, может, выступишь?
– Я сначала посмотрю, что у вас за концерт такой!
«Ишь какая! Пожила в городе и загордилась!» – подумали многие, но сказали: – «Что ж! Ты теперь городская, от деревни отвыкла. А посмотреть – посмотри…»
Таись Матвевна энергично начала репетицию. Попробовала с хором заменить в песне «цветами» на «лесами». Но переучить слова, которые уже запеты, оказалось трудно. Решили петь по-старому. Петрович, как главный консультант, не возражал. Репетировать начали вяло, но потом учителя разошлись. Пришел кураж, и они азартно пели, плясали, стучали на ложках и по бутылкам. Таись Матвевна переставляла номера, уточняла их порядок в концерте.
В это время Вольдемарт уламывал артистку: «Любань, ну ты чо? Сидишь как засватанная? Покажи класс! Давай!»
Пронькин тут же подключился: «Любань, ты ж костюм с собой взяла! Я ж видел! Покажись. Пусть подивятся! Гал, ну скажи ей!»
– Чо пристал? Как захочет! Чо я ей, приказывать буду? Чо я – училка?
Гала не любила молодых и веселых училок. Когда их видела, появлялось раздражение и непонятная злость. Нет, понятная. Было от чего. Мало того, что Пронькин возле них вертится... А он ей не без труда достался. А уж женить на себе она смогла только с помощью отца, способного заболтать кого угодно. Так она еще не могла забыть, как должна была готовить по утрам еду им, когда они квартировали у них. Мать велела.
Гала встретилась глазами с Тоськой и на ее приветливый взгляд демонстративно отвернулась и зло посмотрела куда-то в зал. Тоська на это только улыбнулась: «Ох, уж эта Гала...»
…Каждое раннее утро их будил демонстративный грохот поленьев у печки. Звонко лилась вода из ведра в кастрюли. Кухонная возня беременной Галы сопровождалась ее громким ворчанием на нехозяйственных молодых девок, которые труда не знают. Каждое утро тушилась картошка, сверху присыпанная кусочками мороженого гуся.
– Девки, идите исть! – кричала им Гала и уходила досыпать. До занятий в школе оставалось еще много времени. Есть рано утром девкам не хотелось.  Они пили кофе с бутербродами и бежали в школу. Гала за это ненавидела их еще больше, но продолжала каждое утро со злостью чистить картошку.
Зато деревенским, интересующимся, сколько девки за комнату платят, тетка Настя отвечала: «А чо вы хотели? Я девкам кажный день гуся тушеного исть даю».

Любаня сидела и то ли жеманилась, то ли смущалась. Она сама не могла понять. Ее почему-то стеснял баянист. Незнакомый симпатичный мужчина. Молодой. По виду городской. Он ей сразу понравился. И это мешало сосредоточиться. Жизнь в городе учила ее быть деятельной и энергичной. Ее соседка по общежитию красивая хохлушка Оксана говорила: «Пид лежачий каминь вода не тече, а роки витикають!» Еще как! Уж за тридцатник навитикало! А жениха всё нет. Она вспомнила, как вела себя Оксана с кавалерами, вспомнила цирковые уроки, где учили актерскому апломбу. Среди училок – она обвела их критическим взглядом – нет никого, кто с Оксанкой сравнится. Не, вон есть одна, тоже ничего… Смотрит в нашу сторону.
Тоська отвела взгляд от артистки. Она ей не понравилась: «На сестру похожа. А Гала – как крепкий, корявый пенек. Если и артистка такая же, то ей лучше выходить на сцену в борцовском полосатом купальнике и перебрасывать гири! А восторженного Вольдемарта – рядом. В униформе. Пусть гири ловит!»
У Тоськи не прошла досада от его пренебрежительного бахвальства. Она сошла со сцены в зал и села рядом с учителями. Таись Матвевна объявила перерыв. Петрович остался на сцене и что-то тихо наигрывал на баяне.
Любаня еще раз внимательно осмотрела его, поразмышляла и решилась.
– Ладно, выступлю. Так и быть, – сказала она Вольдемарту и пошла к сцене.
Подошла к баянисту, не снимая пальто и шапки. В городской мохеровой шапке она должна смотреться выгоднее училок в деревенских платках.
– Здравствуйте, а меня Любой зовут! – обезоруживающе, как это делала Оксана, улыбнулась она. – А вас как?
– А я – Юрий Петрович.
– А почему так официально? – кокетливо спросила Любаня. – Вы такой молодой, что можете называться просто Юра.
– Можно и Юра, – согласился он, – или Петрович, как меня здесь теперь называют! И из вежливости спросил: – А вы и есть та самая артистка-акробатка?
– О! Какая я знаменитая! – жеманилась Любаня, подражая Оксане. – Меня пригласили выступить в вашем концерте. Как насчет музыкального сопровождения?
– Всё что угодно! Марш, вальс, полька, твист… Что вы предпочитаете?
– Что-нибудь не слишком быстрое. И – чувствительное… – посмотрела на него Любаня женским взглядом. Такой взгляд у Оксанки был неотразим.
– И цветные фонари включите!
Лаборант Олешко метнулся и включил несколько фонарей.
  – Вот сюда направь! – показала она в правый угол сцены. – И всегда держи свет только на мне! Пол на сцене должен быть темным! В зале свет выключи!
Олешко всё исполнил. Сцена сразу преобразилась! Стала радостной, как в цирке.
– Антонида Екимовна! – забеспокоилась Таисия Матвеевна, – объявить же номер надо!
Тоська вышла на сцену.
– А сейчас… – она выдержала значительную паузу, – выступит наша гостья. Из южного украинского города! Она покажет нам свою «бодрость духа, грацию и пластику»! Па-а-просим, товарищи!
Все захлопали и замерли, устремив свои взгляды туда, куда были нацелены разноцветные лучи. Петрович заиграл: пам-па-ра-а-а… пам-па-ти-ра-ра-ра-а… Волшебная музыка знойного танго «Маленький цветок» обещала сказочное действие!
Любаня дождалась начала самого эффектного музыкального такта: «Оп–ля!»
Она появилась блестящая с ног до головы, переливающаяся под светом фонарей! Воздушная короткая юбочка зрительно удлиняла ее ноги. Любаня еще приподнялась на цыпочки. Волосы она затянула блестящей лентой в хвост на затылке, и он, встав пальмочкой, тоже приподнял ее вверх. Любаня задействовала все известные ей хитрости и умело скрыла свою коренастую, мускулистую фигуру. Ожидание, музыка, свет, блестящая Любаня! Новогодняя сказка!
Аплодисменты… И Любаня пошла по диагонали сцены, аккуратно переставляя ноги, по одной линии, разведя руки в стороны и покачивая ими для равновесия. Казалось, что она идет по канату, освещенная разноцветными лучами... Темная высокая сцена и невидимый пол создавали иллюзию воздушного пространства.
Остановилась, подняла согнутую ногу, качнулась телом... В зале непроизвольно ахнули. А Любаня подпружинила на одной ноге, подпрыгнула, приземлилась, покачалась и села на шпагат.
За музыкой она не следила, и Петрович играл, как тапёр в кинотеатре, меняя темп и всячески подстраиваясь под ее телодвижения. Любаня вставала на мускулистые руки, крутила колесо, мелькая крепкими ногами, делала мостик, балансируя и чудом удерживаясь на канате. Зал следил, затаив дыхание. Взрослые люди, как дети, верили в чудеса. Под конец номера она подошла к краю сцены, замерла в красивой позе, покачалась и артистично спрыгнула в зал. Лучи света тут же осветили ее.
Полная иллюзия прыжка с каната! Молодец Любаня. Артистка!
Она по боковым ступенькам взбежала на сцену и профессионально стала делать поклоны. Красивые, с полусогнутой ногой назад. Прямо, влево и вправо. Как в цирке на арене! Петрович быстро подстроился и заиграл цирковой марш. Все восторженно захлопали.
– Любаня! Молоток! – надрывался Вольдемарт. Пронькин засвистел Соловьем-разбойником!
Любаня послала воздушный поцелуй баянисту, на цыпочках попятилась к заднику и исчезла за ним. Все продолжали хлопать. Она еще раз появилась, профессионально улыбаясь, раскинув руки к залу… Те же поклоны. Воздушный поцелуй. Исчезла!
Все аплодировали и восхищались. Вольдемарт, торжественный, как будто это он сейчас крутил колесо, подошел к сцене: «Это я ее пригласил! Я вот девчатам говорил, мол, артистка приехала. Настоящая…»
– А ты чо, прямо из Новосибирска? – панибратски подошел к Петровичу довольный Пронькин и, не дожидаясь ответа, заговорил: – Я тоже оттуда, как на приписку стал после армии, а вот пришлось с Галой сюда ехать, шоферить. Ты когда назад-то?
Петрович не успел ответить. Таисия Матвеевна призвала к тишине и напомнила, что завтра, в субботу, состоится концерт.
– Акробатический этюд физрука включен в первое отделение. А канат Любани – во второе. Сюрпризом! И чтобы все участники концерта были за час до начала! После концерта состоится застолье у Лидии Кузьминишны. А сейчас все свободны!
Учителя стали одеваться и потянулись к выходу. Юрий Петрович понес баян в шкаф.
– Юра, подождите! – Любаня, уже в пальто и мохеровой шапке, вышла из-за занавеса. – Ну как вам? Понравилось?
– Очень. Всем понравилось! Завтра – под ту же музыку?
– А меня на банкет пригласят? – кокетливо провела она пальчиком по песцовому воротнику. 
– Вас, как звезду концерта? – проследил Петрович за движением пальчика и заключил: – Вас – в первую очередь!
– А вы тоже будете? – поглаживая мех рукой, с Оксаниной загадочной интонацией спросила Любаня.
– Куда ж я денусь! – обреченно вздохнул Петрович, глядя на песцовый воротник.
– Ну тогда до завтра! – Любаня театрально поболтала в воздухе рукой на прощание и пошла Оксаниной походкой победительницы к выходу. После такой грамотно проведенной репризы обязательно смотрят вслед.
Петрович вслед ей не смотрел. Чему-то улыбаясь, он ставил баян в шкаф под ключ.
***

Необыкновенные репетиции обсуждала вся деревня. Концерта ждали с нетерпением. Концерты здесь были редкостью.
Наступила суббота.
В клуб, как на праздник, потянулись деревенские жители. Сидели в зале, не снимая верхней одежды, но выглядели празднично. «Наверное, из-за нарядных причесок женщин и их улыбок...» – разглядывала Тоська зал через щель в занавесе. Из-под распахнутых полушубков белели расстегнутыми воротами рубашки мужчин.
Таисия Матвеевна дала сигнал к построению хора.
Взволнованные учителя дисциплинированно построились в два ряда. Петрович с баяном замер на стуле перед ними.
И завуч, тоже волнуясь,  махнула рукой: «Занавес!..»

После концерта возбужденные, радостные участники концерта собрались за столом в доме у Лидии Ильинишны. На столе стояли отварная картошка, сало, соленые огурцы, грузди, капуста, водка, большое блюдо с только что сваренными домашними пельменями... Первая рюмка под тост «За наш успех!»

Было весело и шумно. Сидели, выпивали, закусывали, вспоминали выступления, смешные накладки в концерте, смеялись, хвалили баяниста и самих себя. Отдельно – Любаню. Произносили тосты!
Поставили пластинку. Игла поскрипела по ее внешнему кругу, перешла на звуковую дорожку, и возникла знакомая Тоське с детства мелодия, а потом красивого тембра мужской голос запел:
«Ночью за окном метель, метель,
Белый беспокойный снег…»
Любаня в ярком, с оборками по низу, рюшами вокруг шеи платье, как квадратная шоколадная конфета в блестящей обертке, подошла к баянисту.
– Юра, можно вас пригласить?
Петрович, галантно оставив недоеденный груздь, промокнул губы платком, одернул свитер-самовязку и пристукнул каблуками: «К вашим услугам!»
«...Ты живешь за тридевять земель,
И не вспоминаешь обо мне...» – пел певец, и Любане казалось, что это он поет о ней и что это чувствует и Юра. Она прижалась к нему плотнее, голова немного кружилась от выпитого, и она была счастлива. Через свитер он него исходила теплота и мужская сила. Ей хотелось положить ему голову на грудь и вот так танцевать или стоять, всё равно… И никуда не уезжать, остаться дома… Пойти детей шитью учить! Или гимнастике…И забыть про этот шумный город с его красивыми хохлушками, про непрерывно строчащую швейную машину на фабрике, на этой опостылевшей Тиняковке…
  «...Знала б ты, как ночи напролет, летом и зимой, без сна…» – Да-да, всё так и есть… – «…здесь тебя со мною вместе ждет…» – Да-да, ждет... – «…тишина…»
Песня закончилась.
– Ах, как быстро! – вздохнула Любаня, близко глядя на Петровича и всё еще пребывая в своих мечтах.
– Увы, всё кончается, – улыбнулся он и проводил ее до места.
Несмотря на пришедшее расслабление, Таисия  Матвеевна была сосредоточена и собрана.
– Следующий танец в честь хозяйки дома! Юрий Петрович, вы, как гость, приглашайте! – скорее приказала, чем предложила завуч и поставила новую пластинку.
Зазвучало танго Строка «Скажите почему?», тоже знакомое с детства.
Юрий Петрович гусаром подошел к химичке и боднул головой, приглашая ее.
Раскрасневшаяся Лидия Кузьминична встала, положила руку ему на плечо, и Петрович умело повел ее в танго.
«Зачем я встретил вас случайно? – спрашивал бархатным тембром певец. – Об этом знали вы едва…»
Химичка старательно следовала за партнером.
Как давно она не танцевала! Как давно ее вот так сильной рукой не держали за талию и не вели в танце! Всё сама да одна… Спасибо Катеньке, что предложила у меня собраться.
«...И пламя прежнего желанья опять зажглось в груди моей…» – она была счастлива и повторяла про себя эти слова.
Таись Матвевна не танцевала, а, сидя за столом, одобрительно качала головой и, как сваха, громко повторяла, чтобы услышал баянист: «Какая красивая пара! Как же они подходят друг другу!» Сидящая рядом Любаня повела плечами Оксаниным жестом, оценивающе посмотрев на танцующих: «Химичка какая-то невзрачная! Не соперница!» И громко хмыкнула: «Ничего особенного! Они – не два берега у одной реки! Нет!»
Вокруг танцевали и подпевали певцу хором: «...Но вы ушли, скажите почему?..»
Знойно вступил саксофон, под него Петрович артистично прошел с химичкой бок о бок, повернул ее за талию и, сплетя руки, эффектно раскрутил на последних тактах. Красивое танго закончилось. Все захлопали.
Юрий Петрович довел партнершу до места: «Спасибо за танец!» Лидия Кузьминична трогательно пыталась скрыть радостную улыбку.
– Все за стол, за стол… – приглашала Таись Матвевна и выразительно поглядывала на учителей: «Не забыли, о чем договаривались?»
«Помним-помним…» Выпили еще по одной.
– За первое место в смотре художественной самодеятельности школ! – произнесла тост завуч.
– Без Петровича нам не справиться! Никак! – выпив, сокрушенно покачал головой уже вовсю захмелевший Пал Максимыч. – Петрович! Как? Приедешь весной? Девчат, попросим!
– Петрович, дорогой! Приезжай! – весело закричали все.
– Так, может, мне и не уезжать вовсе? – засмеялся Петрович.
– А вот это – очень хорошая мысль! – значительно сказала Таись Матвевна и выразительно посмотрела сначала на химичку, а потом обежала глазами учителей. Химичка смущенно улыбалась.
Физрук Сашка поставил новую пластинку и, подхватив за талию Любаню, тяжело закружил ее в вальсе.
Тоська, уже немного уставшая от своего и общего возбуждения, встала и потихоньку вышла. В сенцах стала искать свои валенки и шубу. И тут неожиданно вышел баянист и стал собираться вместе с ней
– Я провожу.
– Не-не-не, – испуганно запротестовала она. – Не надо. Останься.
Он одевался и ее не слушал. Она не знала, что делать.
Заглянула в комнату, показала знаками химичке, что, мол, баянист уходит. Держи его.
А Петрович, уже одетый, тоже заглянул, попрощаться.
Таись Матвевна осуждающе покачала головой: «А еще романтические песни поет! Ведь договаривались же!..»
Тоська прижала руки к груди: «Ну что? Может, мне остаться?»
– Иди уж, – махнула на нее рукой химичка, – давай, идите. Ну вас!
Тоська виновато попрощалась со всеми.
Любаня кружилась в вальсе с физруком, но всё видела: «И здесь своя Оксанка нашлась! Куда только от таких деться?»
– Иди, иди…– миролюбиво повторила химичка, – а мы еще посидим…
Они ушли. И пошли гулять.  Низко висела огромная луна, ярко освещая снежную дорогу.
Они шли, молчали, слушали скрип снега под ногами. Тоська пыталась оценить происшедшее: предательство это с ее стороны или нет. А он, как будто чувствуя и понимая ее состояние, но не разделяя его, поглядывал на нее и улыбался.
– Понравилась тебе наша деревенская вечеринка?
– Конечно, очень вкусная и веселая!
– А наш самодеятельный концерт?
– И концерт!
– А артистка? – помня восторг вредного Вольдемарта, ревниво спросила Тоська.
– Тоже, – ответил он и, улыбаясь, сказал то, что она хотела услышать: – А ее выступление… Ну что? Обыкновенное!
– Ну знаешь, как говорят, победителей не судят, – приободрилась Тоська, – а она на фоне всей деревни – победитель! Победительница! Ну подумай –живет самостоятельно, в большом городе, у нее есть работа и шарм артистки, воздушной акробатки, пусть и самодеятельной. И о ней пишет и печатает ее фотографии фабричная многотиражка. А один раз даже областная газета. Это же успех и победа! Ведь так?
– Эх, Тоня! – он приобнял ее за плечи. – Молодая ты еще! И глупенькая! Не обижайся. Победа и успех в этой жизни определяется не этим!
– А чем же?
– Победа и успех у ее младшей сестры Галы! У нее есть муж. Пусть плохонький, хотя на это как посмотреть, зато свой! И Гала – мать. А этот шарм не сравним ни с каким шармом артистки, хоть и воздушной акробатки, который уже совсем скоро останется в прошлом, – помолчал и добавил: – Вот я. Всё лауреатствовал, ничего больше знать не хотел. А сломал руку – и всё. Только и гожусь в деревне на баяне играть.
Тоська участливо посмотрела на него.
– Только не надо меня жалеть! Ладно? Это всё в прошлом! – предупредил он и продолжил: – Как перестал целыми днями играть, оказалось, что, кроме музыки, в этой жизни есть много интересного! Хотя бы та же охота!
 Помолчали. Потом он неожиданно сказал:
– Я завтра на охоту иду. Пойдем со мной?
Тоська молчала. Порядочно ли это по отношению к химичке?
Он улыбнулся, как будто прочитал ее мысли, и спросил еще раз:
– Ну так что? Пойдем? Я прошу.
– А Лидия Кузьминична тебе понравилась?
– Это какая? В белой кофточке? Полная?
– Нет, в синем платье. Худая. Ты с ней танго танцевал.
– А, хорошая женщина. Здесь все хорошие. Так как, пойдем?
– Пойдем.
– Я зайду за тобой утром.

Назавтра был чудесный морозный день! Они шли к лесу по накатанной санями и машинами дороге и издали любовались им. Казалось, что березки окутаны клубками белого искрящегося мохера, временами вдруг становящегося розовым. А мощные мохнатые ели под пронзительными лучами белого солнца спокойно удерживали охапки снега на своих лапах.
В лесу в тени деревьев снег казался голубым. В морозном воздухе искрились снежинки. Они бродили по глубоким сугробам, любовались красотой вокруг, тянули вниз лапы елей, и с них, как с крыши, обрушивались груды снега, а с нежных березок, если легко тронуть ветви, слетали легкие хлопья, рассыпающиеся в воздухе на искры снежинок...
Они водили хороводы вокруг деревьев, прыгали как зайцы, забыв про ружье и охоту. Окружающая красота переполняла счастьем жизни, ощущением здоровья, силы, собственной  молодости и красоты. И бесконечности жизни. Казалось, это никогда не пройдет. Они целовались, смеялись, бросались друг в друга снегом, кричали глупости. Им было хорошо. Они были счастливы вдвоем!
Ничего не добыв, выбрались из леса, возвращались домой. Шли по дороге.
– Ой! Смотри! Вон там, видишь? На осинке! Дятел в красной шапочке и красном фартучке! – обрадовалась она. – Смотри, сидит и стучит носом. Аккуратненький такой, работящий! Чудо какое!
И вдруг за ее спиной хлопнул выстрел. Дятел упал в снег.
– Ну вот, хоть какой-то трофей. А то ты еще подумаешь, что я стрелять не умею.
Она повернулась к нему, в ужасе глядя на его самодовольную глупую улыбку и горделивую позу охотника, только что завалившего дикого зверя, а не маленького беззащитного дятла.
– Это ты?! Зачем?! Зачем ты это сделал?! Это же дятел! На них же не охотятся! Ты что? Какой же ты дурак! Дурак! Дурак несчастный! Убийца! И вся твоя философия, охотник хренов, про победы ничего после этого не стоит! Видеть тебя больше не хочу!
Она заплакала и побежала вперед по дороге.
А он растерянно шел сзади, и ему нечего было сказать. Все про него она уже сказала. Было стыдно и плохо.

***

На следующий день Лидия Кузьминична зашла в магазин. Около прилавка стоял пьяненький дед и в который раз рассказывал:
– Пришел злюшший. «Есть, дед, чо выпить?» Я к Раиске, за самогоновкой. Денег-то он дал. Седа тихой. А тут выпил сразу цельный стакан и – хрясь табуретовкой по полу. Табуретовка – вдрызг! Я ему: «Ты чо делашь? Табуретовку сломал!» А он мне грит: «Дед, у меня жисть сломата, а ты – про табуретовку! Дурак, грит, я, ох и дурак! И за голову себя хвать, вот так! – показывал дед. – У его плант какой-то на жисть был. Чо-то у его не сладилось. От ведь… – он сокрушенно покачал головой. – А сёдни по утрянке и уехал.
В очереди слушали с интересом. Деревенские успели полюбить баяниста. Жалея, кивали головами: «Вот ведь как в жисти бывает!..» Таисия Матвевна понимающе усмехнулась: «Как Антонида Екимовна там пела? «Всё померкло, прошло… Голоса панихиды...»? А не надо, Юрий Петрович, с романтичками связываться! С Лидой бы ты табуретки не ломал!»
Лидия Кузьминична увидела зачарованно слушающую Любаню. Та поймала ее взгляд, подошла к ней.
– Это он из-за меня, Лида! И ушел с гулянки из-за моего танца с физруком! Я знаю, – уверенно сказала Любаня. Она уже поверила в реальность своей любовной истории с таким пронзительным концом. Как в «Девчатах»… Рыбников – хрясь часами об пол, да еще каблуком… Это любовь! Она приедет и расскажет Оксанке. Та скажет с восхищением: «Любань! Как в кино!»
– Ну что ж делать! Бывает... – улыбнулась Лидия Кузьминична, купила хлеба и пошла к выходу.
– А за сломатую табуретовку-то он денег дал. Купи, грит, дед, новую. Это – да. Брехать не буду. И на опохмелку дал. Хороший мужик!