Прошлое и настоящее

Родители Николая Васильевича – Василий Александрович и Елизавета Фёдоровна – видать, долго ждали ребёнка. Так долго, что пришлось ехать Елизавете Фёдоровне в Лески и просить помочь Богородицу. Она чувствовала, что Та не откажет ей в просьбе. Думаю, что не сказала она мужу, зачем в действительности едет. Может, и не понял бы, а может, о таком даже мужу нельзя было говорить – никому.
 
Когда к порогу господского дома подъехала тройка с нарядным извозчиком и двое верховых и вошедший в дом слуга сказал, что экипаж подан, Елизавета Фёдоровна поцеловала мужа, пообещала, что вернётся к вечеру, и поехала. Дорогой, конечно, она много думала, но настраиваться на нужный лад ей не нужно было: она уже давно для себя всё решила.

Елизавета Фёдоровна умерла, когда Николаю не исполнилось и года…

Я долго пытался понять, почему меня так сильно притянула эта тема, и вот, кажется, пришло осознание… Сначала, конечно, память явила Авраама с Саррой, долгожданного сына, путешествие к горе Мориа и агнца для всесожжения… Разум был доволен библейской аналогией, а чувство – нет. И ему всё так же невозможно было найти покоя. Да и при чём тут Исаак и такая далёкая гора?! Однако ж это не помешало мне ходить и кудахтать, демонстрируя клочки всемирной истории всем встречным и поперечным, казалось, что это были клочки одного пути и нужно было о них говорить, чтобы они сами потом выстроились в ряд. Но всё не выстраивались…

А сегодня утром вдруг вспомнилась другая история, личная и почти современная. Припомнил я одну икону… Это случилось 15 августа 2022 года. Ранним утром на чёрном стальном коне я отправился в Ливны. Карта Орловской области взята с собой, маршрут, разумеется, уже проложен, но могут быть и нюансы… Бывало такое: на карте просёлочная дорога, а на местности бурьян или бурелом… Разное бывало. Огорчало ли это? Напротив! Как говорится, чем труднее битва, тем слаще победа. А битва в этот раз в самом деле должна была быть сложнее, чем подобные прежние: мне нужны были новые преодоления, и, делая паузу в чтении романа Шукшина «Я пришёл дать вам волю», покусился я на рекорд в 220 км по дорогам и бездорожью. То есть план был такой: до Ливен и обратно (110 + 110). И, как всегда, непременно за день. Дорога была разная, местами грунтовая, а где-то асфальтировано-ямистая, щебёнистая или порожисто-меловая. Утро обещало жаркий день – не обмануло. К полудню в районе Дроскова выехал на трассу, на которой не стало легче: горячий асфальт холмистой дороги обдувал неслабый встречный ветер и неслабый боковой – от проезжающих фур. Но и ветер был преодолён, и через три часа железный конь отдыхал у знака «Ливны», а неутомимый всадник, сфотографировав его для отчётности, уже думал о том, сколько времени займёт обратный путь. И во время этого пути он не мог не заехать в то место, где несколько минут назад уже набрал бутылочку воды. Его, очевидно, тянуло туда, и не только потому, что был жаркий день.
 
В нескольких километрах от Ливен на крутом склоне берега реки Труды есть источник. Не только воды. Там есть икона. И взгляд, который сейчас уже не отыскать в памяти... Мне тогда очень хотелось навсегда оставить там Её взгляд, но сфотографировать я не посмел, это было бы невежливо, это было бы даже оскорбительно, а запомнить не сумел… Только теперь я узнал, что это источник Казанской Божией Матери. И не сомневаюсь, что именно Она осветила дальнейший путь всадника – путь в ночи, через болото, с чёрным конём в руках над головой, путь с единственным ориентиром: крестом на куполе церкви с. Архарово.
 
Солнце закатывалось, а ещё оставалось порядка 30-40 км, вот и решил я срезать. Плутал, плутал вдоль полей и балок и наконец, не найдя переправы, подъехал к заросшему оврагу. Срезал крюк километров в десять, но впереди встало болото. Но тогда я думал, что там только ручей… А на другой стороне, на холме, был крест. Уже заметно стемнело, а он, возвышаясь над тёмными деревьями, был хорошо виден и как будто указывал дорогу и говорил: «Иди в мою сторону». Взял я, значит, своего выдержавшего путь почти в 200 километров друга на руки и пошёл… Помню последние камыши: раздвигаю их, а там не берег, а пруд... И рядом кто-то немаленький плюхнулся в воду. Но недолгое отчаяние развеял журчащий ручеёк. Я на время оставил товарища и пошёл в разведку. А после с радостью провёл его по бобровой плотине. И потом опять взял на руки и влез с ним на крутой берег. Это хороший был путь, с воодушевлением теперь он вспоминается, особенно момент триумфа, когда с Божьей помощью чёрный конь был вознесён на гору и всадник с лёгким чувством победы рухнул в высокую траву. Немного отдохнув, за час до полуночи он вернулся туда, откуда утром выехал.
 
Рекорд был поставлен, но что-то осталось недоделанным... Только сейчас появилась потребность узнать, какая это была церковь. И вот я узнал: Покровская, конечно. 14 октября этой осени я опять много говорил о Покрове (и был там, где должен был быть снег), даже на доске изображал придуманную в этот день загадку, но Покров – всем загадкам загадка. Можно что-то осознавать, думать, а он не распахнётся для разума, и тайна его останется под покровом. Не в пространстве и времени, знать, его разгадка, да, может быть, и разгадывать ничего не надо – а нужно лишь написать притчу…

Утром 14 марта 2026 года, в субботу, Иван Алексеевич отправился в гости к Алексею Алексеевичу. Тот ему по телефону говорил о какой-то плотине, и Иван Алексеевич уже знал, что на ней окажется. Но пока он зашёл в ПАЗик, глазами определил своё место: оно было с правой стороны, у окна. К нему подсел старик, и автобус тронулся. Иван Алексеевич уткнул глаза в телефон, но, когда Орёл был оставлен позади, он сунул аппарат в рюкзак и принялся разглядывать виды, открывавшиеся из-за наполовину отодвинутой шторки. Полностью раскрывать окно он не стал, так как ярко светящее солнце было с его стороны. Чем-то он привлёк внимание соседа-старика, и тот стал время от времени на него поглядывать. Иван Алексеевич вежливо посмотрел в его сторону: такое положение помогает задать напрашивающийся вопрос. И он последовал: старик спросил, куда тот едет – в Хотьково или Шаблыкино? Иван Алексеевич ответил – и завязался разговор. Оказалось, что старик знает Алексея Алексеевича, и даже друг его, знает и о существовании Ивана Алексеевича, правда без подробностей, просто, что тот есть. Рассказал и о том, как недавно лишился из-за пожара дома. Теперь он, ныне живущий в городе у сына, ехал в Шаблыкино посмотреть на сгоревший дом и за пенсией.

На площади у автостанции орловского гостя ждал Алесей Алексеевич. Он улыбнулся, увидев подходящих к нему двоих – вместо одного. «Твой друг – мой друг», – сказал ему, улыбаясь и указывая на его товарища, Иван Алексеевич. Алесей Алексеевич ответил, что так и должно быть, и они тепло поздоровались. Прежде чем сесть в машину, Иван Алексеевич вежливо подождал, пока старые друзья поговорят о намечающейся охоте и сгоревших ружьях, а потом старик пошёл в свою сторону, а они сели и поехали в южную часть Шаблыкино.

Остановились у прудов, разделяемых плотиной, но Алексей Алексеевич, обманув ожидание гостя, повёл его не к плотине, а в противоположную сторону – к парку. Светило солнце, температура была плюсовая, но подтаявшего снега ещё было много. Шли по тропинке. Впереди был большой камень, и Ивану Алексеевичу показалось странным, что тропинка обходила камень с левой стороны, а не упиралась в него. Он разглядел надпись: «Парк Киреевского» – и год основания: «1821». Спросил, того ли времени этот камень, и получил ответ: «Нет, его мы привезли из Мценска». Неподалёку лежал и другой большой камень, на нём были фамилии известных людей, некогда посещавших этот парк: Тургенев, Толстой и др. Иван Алексеевич прочитал и хитро отметил: «Надо добавить ещё одну фамилию». Алексей Алексеевич согласился и засмеялся. Он кратко рассказал гостю о Николае Васильевиче Киреевском, показывал двухсотлетние деревья: липы, клёны, тополь серебристый, подсыхающую сосну, лиственницу. Печалился, что засохли ясеня. Два дуба предстали перед взором Ивана Алексеевича: один наполовину спиленный и взъерошенный, а от второго остался лишь горелый пень. Это останки знаменитого дуба-оленя. «Интересно, каким он был при жизни», – подумал Иван Алексеевич, но спросил у товарища другое: «Как он сгорел?» Алексей Алексеевич почему-то вздохнул и пообещал рассказать позже, но, наверное, забыл об этом, что, безусловно, положительно подействовало на его товарища, так как у того были необычайно сильно развиты интуиция и воображение.

В конце пути они подошли к месту, где когда-то приезжающих сюда впечатляли каскады прудов, водопадов, фонтанов, один из которых – «Леда» – выстреливал на высоту трёхэтажного господского дома. 22 беседки различного архитектурного стиля – каменные и деревянные – предлагали отдых и охотничьи загадки. Гондольеры на прудах всегда были готовы доставить пассажира на таинственные острова. А стоящий на холме дом-дворец открывал двери и сто своих комнат для каждого путника. Теперь парк не тот, но не в полном запустении: Алексей Алексеевич силой одного человека (с несколькими временными помощниками), как может, поддерживает его жизнь: пилит и убирает отжившее, сажает молодое. А прежде на этот парк – второй Петергоф – работали тысячи душ… За тысячами сортов цветов ухаживали сто садовников. 110 видов деревьев со всего мира росло… На обратном пути два товарища прошли вдоль пруда и по плотине вышли к самому проблемному месту, посмотрели на выложенные вдоль него мешки с песком и ледяную поверхность пруда и поняли, что пока плотине затопление не грозит.
 
К вечеру Алексей Алексеевич привёз гостя к остановке автобуса, там, у поворота, уже стоял старик. Он вынимал из пенсии несколько нужных для проезда купюр. Автобус подъехал почти тут же. Попрощавшись с товарищем, Иван Алексеевич зашёл в ПАЗик и выбрал теперь место слева у окна. Старик сел рядом, они продолжили разговор и в Орле расстались уже действительно как приятели, и каждый из них пошёл в свою сторону: старик – на юг, а Иван Алексеевич – на север.
 
Вечером следующего дня Иван Алексеевич собрался пострелять со своим знаменским другом в тире, но только спустился с горы своего дома, как встретил знакомого. Иван Алексеевич спешил, потому что немного запоздало вышел, и ответил на приветствие взмахом руки, но пришлось остановиться: знакомый был другом старика и уже знал, где вчера был Иван Алексеевич… И последовал рассказ про Авраама и Сарру – его-то знакомый, как оказалось, не знал…
 
16 марта Алексей Алексеевич позвонил орловскому товарищу и спросил, как тот: нашёл ли, что искал? Иван Алексеевич ответил, что пока не нашёл.
 
– Я всё думаю о Киреевском, – сменил он тему, – и много для себя чего открыл. Лев Толстой, например, писал, что он был учтив, ровен со всеми и прост во всех смыслах и что ему по характеру, положению и богатству было легко быть честным... Конечно, легко. Он был богатым помещиком, крепостных у него было, по разным данным, от 4 до 6 тысяч… А ты говорил – 100…

– Я говорил о садовниках… Только о тех, кто ухаживал за парком, – ответил шаблыкинский смотритель.

– А, значит, я не расслышал или неправильно тебя понял. Да, был садовник, а у него в подчинении находилось больше ста человек. Это так...
Вот ещё что: женат Киреевский не был, из женщин в «охотничью и культурную столицу» допускал лишь Варвару Петровну Тургеневу, метко стрелявшую заядлую охотницу. А умер он, кстати, 20 февраля по старому стилю, в тот день, когда я закончил свои дела в Сибири, или 4 марта по новому стилю – когда я вернулся домой…
 
– Вот… – многозначительно произнёс Алексей Алексеевич. – Вижу, что затронула тебя эта тема, и ты уже знаешь о нём больше, чем я, проживший почти 40 лет рядом с его детищем…
 
После они стали обсуждать о настоящее и не могли не сравнивать. «Говорят, человек движется вперёд, развивается… Не вижу. Кто сейчас созидает? Всё хорошее разваливается, уничтожается. А что было тогда – у Киреевского? Это была сказка!» – сказал, вздыхая, Алексей Алексеевич. Его товарищ согласился, но всё же добавил: «Да, то время притягивает, кажется очень близким… Вот бы и жил тогда!.. А всё-таки мы родились в своё время, и только нужно подобрать к нему ключи». Алексей Алексеевич засмеялся, да и самому Ивану Алексеевичу стало смешно: ему вдруг представились разбросанные ключи «32 на 34» и «8 на 10»… К чему их подберёшь?!

Когда разговор закончился, Иван Алексеевич залез в интернет, до дна вычерпал несколько источников, нашёл некоторые противоречия, понял, что они нисколько не затеняют главное, и остался один на один со своими думами…

Елизавета Фёдоровна умерла, когда Николаю не исполнилось и года… В какой же храм ездила она молиться? А в Казанской Божией Матери! Там в то время служил молодой священник отец Дмитрий, будущий дед будущего писателя Николая Семёновича Лескова, тогда ещё не прогнавший его отца и не умерший за 16 лет до рождения внука. Отец Дмитрий в иные миры перейдёт в 1815 году, в тот же год, когда в восемнадцатилетнем Николае Васильевиче Киреевском, корнете Кавалергардского полка, пробудится главная страсть его жизни – охота.
 
Неподалеку от дома Киреевских была деревянная церковь, но Елизавета Фёдоровна отправилась в Лески… Может быть, потому, что она уже бывала в той, домашней и просила, а помощи всё не было? Неизвестно. Странная метаморфоза произошла с той самой домашней церковью. По описи за 1791 г. она была деревянной и считалась церковью Покрова Пресвятой Богородицы, а в 1818 году – уже значилась церковью св. вмч Георгия Победоносца. В 1833 году Николай Васильевич начал переводить её в камень, и к концу строительства в ней стояло три престола: св. Георгия Победоносца, св. Николая и св. Елисаветы (последние – покровители имён строителя и его матери). В 1853 г. её освятили и тем самым открыли, а в 1929 г. затемнили и закрыли. А после и вовсе взорвали – то ли фашисты, то ли нет. Главными святынями в церкви считались две иконы: Владимирской Божией Матери и Покрова Пресвятой Богородицы. Первая из них подарена Елизаветой Фёдоровной и была покровительницей рода Стремоуховых (такова её девичья фамилия). Как и когда она её подарила, в описи и книгах не сказано. Думаю, что по завещанию… А ещё думаю: почему первая, а не вторая икона была её покровительницей? Думаю, думаю… Быть может, и думать-то не надо: Казанская ли, Владимирская ли, или без Него на руках, но с белой материей... Всё-то Она… Вот и разгадка?..

От храма Лесковых сейчас остались лишь развалины, от былого парка Киреевского тоже мало что осталось. Оба они сослужили главную свою службу, и теперь уже доступны лишь тем, кто ушёл, но… вернулся раньше, чем планировал.

Николай Васильевич не был женат, не было у него наследника, и некому было ехать в Лески. «Охотничью столицу России» он завещал некоему родственнику по крови, но не по духу, и с 1870 г. парк оказался заброшен. А дом-дворец сгорел в 1917 году, сейчас на его месте стоит районная больница…

Ночью Иван Алексеевич оказался на краю какого-то летнего города.  Солнце освещало его высокие зелёные деревья, скрывавшие углы серых многоэтажных домов и что-то золотое, но на город слева быстро надвигались чёрные, низко стелющиеся тучи, и Иван Алексеевич пополз от них к деревьям (встать и идти почему-то не пробовал, наверное, по-другому не мог). Тучи быстры, а он, прилагавший максимум усилий, медленен... Но не догнали они: проснулся он на диване. И понял он, почему полз, а не бежал. Потому что лежал на животе.