Тоська проснулась затемно. Захотелось пить. Она потихоньку, чтобы не разбудить девчонок, выбралась из-под теплого одеяла и на цыпочках прошла на кухню. Бр-р-р… Холодина… Печка за ночь остыла.
Она зачерпнула воды из ведра. Сделала несколько холодных глотков. Подошла к окну. Шел сильный снег. Не уютный, а нервный, с ветром, который швырял его в беспорядке. Единственный фонарь на столбе мотало из стороны в сторону, и освещенное пятно на снегу металось за ним.
От холода и нервозности ее передернуло, и она поспешила в постель. Шмыгнула под одеяло, сохранившее остатки ее тепла. Свернулась клубочком, подоткнула себя одеялом со всех сторон.
Сон прошел. От ветреной погоды на душе стало неспокойно, одиноко, грустно.
Вспомнила Юрия Петровича. Как глупо всё получилось… Шмыгнула носом. Промелькнула перед повлажневшими глазами его улыбка, лицо, смеющиеся глаза, красивые руки на баяне…
Вспомнилась их прогулка. Дятел на снегу... Может, не надо было так? Ну поругала бы… Он же не злодей какой! И всё было бы хорошо. Нет, не было бы… Как у Булгакова? Левий Матвей отказался от службы у Понтия Пилата. Как Левий Матвей сказал? «Ты будешь меня бояться… Тебе нелегко будет смотреть мне в глаза, после того как ты его убил…» Кажется, так.
И Петрович тоже это понял и потому уехал. Этот выстрел никуда бы от нас не ушел и стоял бы между нами всегда. И утяжелял бы любые возникающие разногласия. Даже если бы я и постаралась забыть, он бы, из-за меня не забыл… Эту маленькую беззащитную живую игрушку на осине... Картонного дятла на новогодней елке в детстве…
В детстве... Новый Год. Мягкий стук в окно… Она бежит мимо наряженной елки. От воздушной волны сдуваются в сторону свисающие с колких веток серебряные нити «дождика», закручивается на нитке блестящий картонный «дятел»…
Она забирается на широкий подоконник, открывает форточку и взвизгивает от радости и восторга. На оконной решетке между форточными рамами лежит что-то волшебное. Тоська просовывает голову между прутьями решетки, высовывается в форточку, вертит головой, но от Деда Мороза – только глубокие следы на снегу.
«Надо же, гранат!» – восхищаются домашние.
Она видела гранат впервые. Лакированная шкурка была как на маминой старой кожаной сумочке. Шкурку осторожно снимали. Под ней, спеленатые белой пленкой, тесно прижимались друг к другу прозрачные рубиновые зернышки. Из зернышек она сначала выкладывала на кухонном столе бусы. Выдавленный сок слизывала языком. На худеньких, вымазанных соком пальчиках зернышки выглядели драгоценными камушками. И только потом собирала их в ладошку и губами осторожно забирала в рот, прижимала языком к нёбу, медленно высасывала кисловато-сладкий сок и перемалывала зубами белые косточки.
– А мне Дед Мороз принес гранат на Новый год! – похвалилась она соседу Витьке.
– А-а... Это мамка на работе достала. Твоя мать попросила.
– Неправда. Все дома были. Кто ж тогда в окно постучал и гранат положил?
– Да ты не заметила! Кто-то из твоих и подложил! Или попросили кого! – небрежно разъяснил материалист Витька и по-взрослому цыкнул в сторону слюной сквозь зубы.
Витькина мать работала буфетчицей в ресторане на железнодорожном вокзале и могла достать всё или почти всё, что одно и тоже. Такое доставала, что Тоська и до сих пор так и не попробовала. Однажды на кухне у Витьки она увидела стеклянную банку необычной формы, которая была плотно набита зелеными виноградинами, и из каждой уголком торчало что-то белое.
– Это, как его… оливы, – объяснил Витька, – а в них орехи засунули.
– Вкусные?
– Не-а… Так… Кислые…
Когда начались перебои с хлебом и стояния в длинных очередях, Тоська с Витькой бегали вечером на вокзал, в ресторан. Витькина мать встречала их у служебного входа.
Вела в подсобку. Так она называла комнатку, где официантки переодевались. Тоська разглядывала белую кружевную наколку, прямо стоящую на ее желтых кудряшках, и кокетливый передничек, узорчатым углом воздушно примостившийся на высокой груди, и не могла понять, как вся эта красота держится и не падает? Витькина мать сама была теплая и пышная, как булки, которые она давала им. Витька клал батон за пазуху, мать приказывала: «А то какие-нибудь хмыри отберут, когда через пути побежите». Тоська тоже запихивала батон под кофточку. Получалась грудь, как у взрослой. Витька искоса поглядывал и хмыкал. Потом они бежали, взявшись за руки, через железнодорожные пути, в темноте опасаясь хмырей. Батон болтался уже где-то на животе, как грудь у соседской бабки Чуфистовой. Дома Тоська выкладывала добычу на стол. Батон был еще горячий, отпотевший и хранил тепло ее детского тела.
И земля была велика и обильна. И всё на ней было в порядке…
Тоська крепко спала, завернувшись в одеяло с головой. Девчонки уже встали, затопили печь. Готовили завтрак. Собирались в школу. Тоське надо было идти к третьему уроку, можно поспать подольше.
– Мы ушли! Не проспи! И дров подложи! – разбудили ее девчонки перед уходом.
– За водой сходи! – уже из дверей крикнула Валь Санна.
– Угу! Уже встаю! – она высунула голову из-под одеяла. В избе было тепло. Уютно потрескивали дрова в печке. За окном спокойно падал снег. Она потянулась, полежала с закрытыми глазами, сладко подремывая, пытаясь удержать и сложить в цельную картину ускользавшие сновидения, но не получалось: висел на елке только картонный дятел. Крутился на нитке, как и обрывки ее мыслей…
– Уж замуж невтерпеж… А роза упала на лапу Азора… На дворе трава, а на траве – дрова… Я послал тебе черную розу в бокале… черную розу в бокале... Интересно, зачем послал и почему черную? – спросила себя, и вдруг ясно, как бывает со сна, возник ответ: а затем, чтобы приворожить прекрасную Незнакомку. Черная роза – это не что иное, как приворотная Роза! Как кукла вуду! В розу даже иголки втыкать не надо – сама шипастая! А золотое Аи – для усиления любовного приворота! Символы, символы…
Тоська окончательно проснулась, вскочила с кровати, развела руки в стороны, помахала ими, накинула халат, напевая, протанцевала до умывальника, умылась остатками воды из настенного рукомойника, надела ватник, на голову – мамин пуховый платок, сунула ноги в валенки, взяла ведро и вышла на крыльцо. Глубоко вдохнула морозный воздух. Огляделась.
Везде топились печи, шел дымок из труб и пахло хлебом. Сказка! Тоське стало радостно от окружающей ее красоты, которая сулила непременное счастье! Она засмеялась и, помахивая пустым ведром и пританцовывая, побежала по уже протоптанной в снегу дорожке к колодцу.
Вернувшись в избу, поставила ведро с водой на табуретку в углу, зачерпнула воду ковшиком и наполнила рукомойник. Подложила дрова в печку. Подождала, пока огонь, с треском запрыгав по толстой коре, обхватил поленья, и закрыла дверцу. Налила горячего чаю. Стоя попила с остатками печенья. Наскоро ополоснула чашку и принялась за работу.
Достала черную креповую бумагу, ножницы. Села за стол, отрезала полоску бумаги, свернула ее, нарезала на листочки, скрутила каждый с одного конца, надавила для выпуклости с другого и собрала листочки в бутон. Закрепила проволочкой и посадила на проволочный стебелек, который плотно обернула и оклеила черной бумагой.
Вспомнила, как давно, еще в школе, в младших классах, они делали бумажные цветы и прикрепляли их на ветки березы. Ветки срезали заранее и ставили дома в воду. Клейкие листочки появлялись не к середине мая, как положено в природе, а в апреле. Они несли на первомайской демонстрации этот цветущий сад и громко скандировали: «Мы знаем – город будет. Мы знаем – саду цвесть! Когда такие люди в стране советской есть!»
И кричали: «Ур-р-ра!»
Вырезала чашелистики. Про чашелистики она прочитала в книге «Занимательная ботаника» А.В. Цингера. Книжка домашняя и уютная, изданная в 50-х годах. Такие книжки в детстве она брала в городской библиотеке. «Непритязательные беседы любителя». Там был стишок-загадка про чашелистики у розы:
Постарайся угадать, ;Кто такие братьев пять: ;Двое бородаты, ;Двое безбороды, ;А последний, пятый, ;Выглядит уродом: ;Только справа борода, ;Слева нету ни следа.
Природа мудро создала приспособления для цветка, еще прячущегося в бутоне. Пять каемок закрывали пять щелей, и бутон был защищен. «Ах, если бы так можно было спрятаться от грубой жизни!» – подумала Тоська и прикрепила чашелистики к основанию розы. Расправила.
Получилась черная роза Блока. Приворот был готов.
Любуясь, она подняла руку с розой вверх. И внезапно у нее загорелись уши, а в ее воображении тут же возникла картина… вот у кого-то они тоже загорелись, и он с непониманием потер их и посмотрел на небо. А оттуда уже тянется… тянется от нее нить космической связи... И никуда ему не деться! Прошла нить сквозь него, зацепилась внутри за сердечную мышцу, сладко заныло сердце и потянуло его к ней, к неведомой… Открывай двери, встречай! Или выходи на лунную дорогу. Вон он идет по снегу, отбрасывая длинную тень и удивленно озираясь вокруг. Неведомая сила ведет его к ней…
«По ушам моим узнает меня…» – засмеялась Тоська и поставила приворотную Розу в бокал. Еще нужно было золотое Аи – для усиления приворота! Тоська представила, как придет в сельмаг и спросит у продавщицы Пани в капроновой косынке на голове:
– Паня, тебе Аи сегодня не завозили?
– Не-е... – лениво ответит она. – Завезли шипучку Клико и Моэту. Брать будешь?
– Нет, «…изменяет пеной шумной оно желудку моему!» – сморщится Тоська.
– Так Аи – та же шипучка! – удивится Паня, поправит косынку и, подняв глаза к потолку, вспомнит: «Аи любовнице подобен / Блестящей, ветреной, живой, / И своенравной, и пустой...»
– Мне, Пань, не для питья! Мне – для усиления эффекта привораживания!
– А, так сразу бы и сказала, что для привораживания! Для энтова дела – лучше всего самогонка! К Раиске за ей ступай!
«Я послал тебе черную розу в бокале,
как слеза росы самогона от Раи!» – веселилась Тоська. – Только не будешь же постоянно с собой бутылку самогонки в сумке таскать! Нужно что-то другое. Например, красивое платье! Оно действует сильнее самогонки. Нужно будет придумать его и сшить. Швейная машинка есть у Валь Санны.
Тоська достала из тумбочки полузаграничный таллинский журнал мод «Силуэт», привезенный ею с Большой земли, улеглась на кровать, удобно подоткнув под голову подушки, свою и девчонок, и стала перелистывать страницы, разглядывая и прикидывая фасон платья, подходящий для усиления приворота. Ничего подходящего не находилось… А ведь еще нужен объект любви. Кого привораживать-то?
Она отложила журнал, встала с кровати и подошла к окну.
На улице светило солнце. Снег больше не шел. Вид был – как на картинке из детства. Правда, на картинке еще скакал на коне жизнерадостный, румяный молодец. Он олицетворял мужской идеал. Она засмеялась. Отошла от окна и стала собираться на уроки. В детстве о таких молодцах можно было только мечтать!
В младших классах школы в нее влюблялись хулиганы из шахтерского поселка. Бибиковская шпана. Тоська их боялась. Неразвитые физически, недокормленные, поодиночке они были трусливы. Но их остерегались, подчинялись им, старались не связываться. А уж оказать внимание девочке, которая кому-то из них нравится! Это было опасно! Могли сильно избить.
Были у них и лидеры. Их боялись по-настоящему. Тоська запомнила фамилию одного. Баландин. Мелкий, худой, в дешевом, растянутом на шее свитере и вытянутых трикотажных шароварах, с обманно расслабленной мускулатурой и равнодушным взглядом. Была недетская дерзость и жестокость в его прозрачных глазах, а в расслабленном теле – сжатая пружина. Чувствовалась в нем непонятная внутренняя сила, которая вызывала не уважение, не интерес, а страх и желание подчиниться.
Для домашней, романтичной Тоськи это был другой, непонятный ей мир со своими неправильными жестокими правилами и несправедливыми порядками. Он существовал и затрагивал ее, а она не знала, как себя вести в этом мире, как отгородиться от него и как от него убежать. Что можно ему противопоставить, чтобы не покориться, не быть в его власти?
Тогда всё решилось просто. После седьмого класса бибиковские ушли в ПТУ.
В институте она, молодая красивая девушка, также не смогла сама сделать свой выбор. Просто не успевала. В нее влюблялись и начинали ухаживать раньше, чем она могла определить свои чувства. Писали стихи: «…Счастье б тебе дарить и отводить все беды… Только я для тебя никто, просто не существую…» Это трогало, волновало. Но не более того. Иногда смешило:
«…Хохотунья, не смейся, не надо, на мои откровенья души…»
Теперь она – взрослый человек. Уже работает, сама других учит и может выбирать. Кого? Объект любви она представляла себе смутно: мужественный, с приятным мужским запахом. От его взгляда, голоса и прикосновения будет кружиться и теряться голова. «Такой, как Петрович…» – грустно подумала она.
Но такие в деревне не водились.
Есть еще один человек. Он отличался от других ее ухажеров. Удивлял его безукоризненный художественный вкус. И ухаживал он за ней, не как другие: приносил ей книги, открывая для нее новых авторов, доставал билеты в филармонию на концерты известных музыкантов, водил на фильмы любимых режиссеров… С ним было интересно. Только почему она чувствовала себя с ним одинокой?
Цурэн Гениальный. Она стала называть его так после того, как он дописал сонет Стругацких «Как лист увядший падает на душу…»
Как лист увядший падает на душу,
Так милый образ твой
В тот миг, когда воспоминанья душат,
Таинственный покров приподымает свой.
Так лес осенний, золотой наряд свой сбросив,
Нам открывается и пуст, и сер, но мил,
И каждый лист, упав на землю, просит,
Чтоб ты его, как золото, хранил.
Лес отгорел, и листья все опали,
Укрылось золото в подземных кладовых,
И мертвый лист, что, падая, задел меня, едва ли
Я отыщу средь множества живых…
И пусть земля хранит свой клад бесценный,
Я сохраню в стихах твой образ драгоценный.
Б.Б.
Да, он был и остается другом. Сейчас он служит срочную где-то на Урале. И они переписываются. Она его не привораживала. Он как-то приворожился сам. Он – хороший, добрый друг.
– Но не более того… – еще раз уверила она себя. Оделась, поправила перед зеркалом челку, придала лицу строгое, учительское выражение и отправилась в школу.
***
Урок еще не закончился. В коридоре было тихо.
В учительской за столом сидела, нервно перелистывая учебник, историчка Римма Яковлевна с пятнами малинового румянца на щеках. Верный признак, что что-то случилось или случится.
– Директор сегодня на урок ко мне обещал пожаловать, – пытаясь саркастически улыбнуться, сообщила она. Вместо улыбки получилась гримаса.
Римме Яковлевне не повезло с предметом. Директор был учителем географии, но считал себя знатоком истории, особенно современной, которую он понимал как политику, в которой он в силу своей должности, безусловно, разбирался. Он требовал от Риммы высокого идейно-политического уровня изложения материала, без субъективизма! Какой субъективизм? Она и так ни на шаг от учебника не отходит! Римма не могла понять, что директор от нее хочет, отчаянно боялась его посещений и завидовала учителям, преподающим другие предметы. Владимир Трофимыч был не силен в точных науках, в языках, в литературе... Тоська помнила, как однажды на уроке в присутствии директора, она, заговорившись, назвала Салтыкова-Щедрина крепостным писателем. Замечание по уроку было одно: «Вот хорошо вы, Антонида Екимовна про этого писателя, как его… Евграфыча… сказали, что он из бедных, из крепостных, но выбился в люди. Только надо было упор на этом сделать! Больше внимания к его бедности!»
– Римма Яковлевна, а вы рассказывайте не про современную историю, а про какой-нибудь век пятнадцатый. В средних веках никто не силен! Особенно в их идейно-политическом уровне!
– Ну как же… Ведь по программе, по программе же надо… – Римма обреченно уставилась в учебник.
Тоська жалостливо вздохнула, открыла портфель, достала тетрадь с конспектом урока. В глубине портфеля синела обложкой книга. «Анна Каренина». Как-то под настроение ей вдруг захотелось перечитать. Перечитала, а вернуть в библиотеку всё забывала.
Она полистала конспект… Темой урока была статья В.И. Ленина «Лев Толстой, как зеркало русской революции». Сложная тема. Тоська готовилась к ней по учебной методичке. Историчка с шумом перелистнула страницу. Тоська оглянулась на нее и взялась за конспект.
Тишину разорвал громкий звонок. Перемена.
Вслед за звонком – чудовищный грохот топочущих ног (куда можно так бежать?), дикие визги и вопли…
Римма Яковлевна, уткнувшись в учебник, закрыла уши обеими руками.
В учительскую потянулись усталые учителя с журналами, указками, стопками тетрадей. И каждый со своими заботами...
Прозвенел звонок с перемены. И Тоська, захватив журнал девятого класса, в котором она вела классное руководство, пошла на урок. В единственном девятом классе учились одни девочки. Мальчики, окончив восьмилетку, поехали в район учиться на трактористов.
На уроке все сидели тихо. Но слушали невнимательно. Даже про такую, казалось, близкую им «крестьянскую мечту – жить по справедливости, своим трудом», слушали без интереса. А многие и не слушали. Просто терпеливо ждали, когда Антонида Екимовна отговорит.
– Толстой велик, как выразитель тех идей и тех настроений, которые сложились у миллионов русского крестьянства ко времени наступления буржуазной революции в России… – отговорила она и вдруг спросила:
– А вот скажите, кто из вас слышал, как в лесу весной растет трава?
– А разве это можно услышать?
– Толстой услышал и описал это.
Тоська открыла «Анну Каренину», нашла нужный текст и стала читать вслух.
«В промежутках совершенной тишины слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав. «Каково! Слышно и видно, как трава растет!» – сказал себе Левин, заметив двинувшийся грифельного цвета мокрый осиновый лист подле иглы молодой травы…»
Потом она прочитала дальше описание охоты. Все сидели так же тихо, но слушали уже с интересом. Лица оживились. Весенний лес, охота – всё это было близко и понятно им.
– А где это он так всё про охоту написал?
– Это в романе «Анна Каренина». Но роман – не про охоту.
– Антонида Екимовна, а вы кого боле жалеете: Анну или ее мужа? – вдруг спросила рыжая Маня.
Все удивленно уставились на нее.
– Маня, а ты что, читала «Анну Каренину»? – справляясь с удивлением, спросила учительница.
– Читала, – смутилась Маня. – Еще в прошлом годе. Мамка в клубе, в библиотеке брала. В ней – про любовь!
– Не только, в ней и про общественную жизнь… – даже растерялась Антонида Акимовна и от растерянности задала глупый вопрос:
– Ну и как тебе? Поняла что-нибудь?
– Всё поняла. Так кого вам жальче?
– Ну Анну жалко. И мужа тоже. И сына. Всех жалко.
– А Вронского?
– А чего его жалеть?
– А мамка сказала, что его пожалеть тоже надо! И еще сказала, что всё это несчастье из-за того получилось, что Анна не по любви замуж за Каренина вышла. Без любви замуж никак нельзя!
– Да? – глупо переспросила учительница.
– Да, – по-взрослому кивнула Маня. – Я тоже так думаю.
Класс с интересом слушал. Потом все разом заговорили.
– А Татьяна Ларина? За старого пошла!
– Она его уважала! Он – генерал. Он сражался и был изувечен! И он ее любил!
– Это раньше: богатый – на богатой, бедный – на бедной!
– За богатством шли. Теперь не так… – продолжали делиться ученицы житейской мудростью.
– А как?
– Теперь по любви. Все равны. Вот как!
– Чо тогда разводятся?
– Значит, ошиблись: не любовь была…
– А какая она любовь? Как понять, чтобы не ошибиться? А? Антонид Екимовна? – наконец класс обратил внимание на учительницу.
«Я не знаю!» – хотела честно сказать растерявшаяся Тоська, но глаза учениц ждали другого ответа, а ей, как назло, на ум приходили лишь поэтические строки. Красивые, образные, возвышенные – они не давали ответа на конкретный вопрос о любви. Опять выручил Лев Николаевич.
– Знаете, если обратиться к роману, то Анна Каренина говорит так:
«…если сколько голов – столько умов, то и сколько сердец – столько родов любви…» – процитировала она и продолжила: – Я думаю, надо воспитывать в себе любовь. Любовь, а не злость… Вы согласны?
Девочки задумчиво покивали головами. Маня не кивала, думала.
– А Кити тебе понравилась?
– Да.
– Чем?
– Как она на балу танцевала. Ее все приглашали танцевать. У нее было красивое платье. И бархатка… Это вот здесь, – Маня показала на шею. – Я бы тоже так хотела: в красивом платье, на балу! Ее веснушки запылали, потому что по классу пробежали легкие смешки.
– Да, платье у нее было красивое, – согласилась Антонида Екимовна и задумчиво продолжила, – тюлевое на розовом чехле…
– Из тюля, что на окнах? – живо поинтересовался кто-то.
– На окнах – не для платьев! – поторопилась она сказать, увидев в глазах учениц уже практический интерес и, чтобы отвести их мысли от платья из тюля на окнах, обратилась к Мане: – А платье у Анны на балу тебе понравилось? Оно, ведь, тоже очень красивое!
Маня неопределенно пожала плечами, упрямо пробормотав: – Мне у Кити, розовое…
«Как на Маню подействовала толстовская бело-розовая гамма платья! У Наташи Ростовой, ведь, тоже было белое дымковое платье на розовом чехле! И Варенька – в белом платье с розовым поясом…» – вспомнила Тоська, Прозвенел звонок. Урок закончился. Закрывая журнал и собирая свои вещи со стола, она украдкой оглядела учениц: оставили ли они мысли о тюле на окнах? А то ведь поснимают, соорудят себе из них платья! Но девчонки говорили уже о другом – только у Мани всё еще пылали веснушки. «Прощай, тюлевая занавеска!»
«Мне образ юных дебютанток уже не подойдет! Мне, скорее, как у Анны!» – думала Тоська, идя из класса в учительскую.
Там директор разбирал урок исторички: «…и без субъективизма… Без субъективизма, Римма Яковлевна…»
Тоська подсела за стол к Василисе.
– Мне черный бархат нужен. Не знаешь, где можно достать? – тихо спросила у нее.
– Так в сельпо! Посылка из Посылторга пришла. Паня заказывала клеенку, а вместо нее прислали штуку бархата.
У Василисы мать работала в Посылторге. По части товаров Васька, как называли ее подруги, знала всё и в разговоре деловито сыпала торговыми терминами: «ящик бутылочного пива», «штука ткани», «горшечные растения», «бочковые огурцы»… «Затоваренной бочкотары» – не было.
– А тебе зачем? – с интересом прищурилась она.
– Платье хочу себе сшить.
– Пошить платье? – удивленно, как ученицы на Маню, посмотрела на нее.
– Да.
– Ну как сошьешь, зови смотреть! И поспеши, а то Паня собирается бархат назад отправлять! Здесь он никому не нужен!
Уроки закончились, и Тоська по пути домой зашла в сельмаг: «Аи не завозили?..»
***
Вечером она уже сидела за шитьем романтического платья из черного бархата, как у Анны Карениной на балу. Вместо венецианского гипюра обшила платье кружевами, которые спорола со своей импортной кофточки. Вместо нитки жемчуга (откуда?) сшила аккуратную бархатку. На третий вечер платье было готово! Тоська надела его, пробежала пальцами по кружевам. Вытянулась, подобралась в гордой позе. Бархатка красиво обхватила стройную шею.
– У Кити только бархатка прелесть? А у меня и всё остальное – прелесть! И сама я – прелесть!
Довольная, она закружилась перед девчонками: «Что за прелесть эта Тоня! Хороша, голосиста, молода!..»
И процитировала по памяти: «Она возвратилась к своему любимому состоянию любви к себе и восхищению собой!»
– Как ты про себя!
– Это не я! Это Толстой! И не про меня! А вообще про женщин!
– Интересно, откуда он только про эти женские чудачества знал? Это же не про войну или охоту писать!
– Да и про платья тоже!
– А он описание нарядов жене поручал. Писал на полях рукописи «Соня, одень их!» Давал жене установку: цвета бело-розовые и черные с лиловым! И – вперед! Она переписывала рукопись и одевала.
На следующий день посмотреть на платье пришли Полина с Василисой. Тоська снова с удовольствием надела новое платье, туфли и продефилировала по комнате походкой манекенщицы. Повернулась и замерла в позе из журнала мод: рука – на бедре, нога – в сторону, голова вполоборота, загадочная улыбка…
Непосредственная Полина аж взвизгнула: «Ой, Тонечка! Как здорово!»
Василиса деловито пощупала бархат:
– Хлопковый, смесовый…
В сенцах застучали ногами, обтряхивая валенки от снега. Пришли Таня с Валь Санной.
– Ставьте чайник, мы пирожки принесли! – закричали с порога.
– Где взяли?
– Угостили! Чаю с ними попьем.
– Какой у вас чай? Черный байховый? – уточнила Васька.
– Он, родимый. Третий сорт.
– Рассыпной неликвид! – определила она.
– Чай – неликвид! Зато пирожки – ликвид в один момент!
Девчонки засуетились, поставили чайник, достали чашки. Румяные пирожки из газетного кулька прошуршали в плетеную хлебницу. Заварили чай и уселись за стол, впятером, по – домашнему. Под уютным кремовым абажуром Петровича.
– Ой, девчонки, сегодня смешно было! – жуя пирожок и прихлебывая чай, начала рассказывать Васька. – На уроке развивала воображение у своих оболтусов. Всё делала, как написано в методичке для начальных классов. «Дети, – говорю я, – послушаем тишину. Все сидим тихо и слушаем звуки тишины!»
Все сидят, головой вертят, сопят, прислушиваются, сопли подтягивают…
– Ну, кто что услышал? – спрашиваю. Сама жду от них ответов про шорох падающего снега, звонкую тишину там… Сама не знаю чего… Ну как в методичке написано.
Молчат. Потом сплетница Симка, вся в мать, руку тянет. Радостно так.
– Я услышала!
– Молодец, Сима! Рассказывай! Какие звуки тишины ты услышала?
– Услышала, как директор с уборщицей из-за халата ругается.
Тут все наперебой:
– Ага. Мы тоже услышали. Уборщица дома его одиёт. И снашивает.
– А директор не напасется на нее!
Симка громче всех орет: «А вот моя мамка чо рассказала…» У меня аж голова кругом пошла.
– А в методичке что в таких случаях рекомендуют делать?
– В методичке уборщица с халатом не предусмотрена!
– А интересно, что Симкина мать рассказала? Она всегда всё знает. Ты хоть послушала?
– А как же! – Васька сама любила посплетничать. – Она про баяниста рассказала. Оказывается, у него любовь с акробаткой Любаней намечалась.
– А он-то об этом знал?
– А то! Звал ее с собой в Новосибирск! Или, говорит, если хочешь, здесь с тобой останусь. Только скажи!
– А она что?
– А она ему отказала.
– Это почему же? Такому красивому мужчине?
– У нее, оказывается, жених в городе остался. И она Петровичу сказала: «Я не могу так, с двумя сразу! Я – не такая!»
– Ну надо же! А Петрович что же?
– Он сначала, чтоб она приревновала, за училками приударил! А она – нет, всё равно, говорит, к жениху поеду. Я, мол, другому отдана… Тут наш Петрович с горя и напился, всё у деда поломал, чуть самого не убил и уехал. Вот так.
– Как в кино! – засмеялась Валь Санна. – Ох, уж эта Любаня! Правильно Вольдемарт сказал – настоящая артистка!
– А мужики говорили, что охота неудачная была. Вот и уехал, потому что никого не подстрелил!
– А может, потому что подстрелил? – сказала Тоська.
Девчонки с интересом посмотрели на нее, ожидая продолжения. Но она только пожала плечами: а, может, так оно и есть, как сказала Любаня? Подружки переглянулись, а деликатная Полина тряхнула кудрями (она каждый вечер накручивала волосы на бигуди для прически в школу), огляделась, на что бы перевести разговор, и увидела черную Розу в бокале.
– Ой, какая красота! – она встала, пальцем осторожно потрогала ее лепестки и неожиданно спросила:
– Тоня, а ты где Новый год встречаешь?
– Здесь, наверное. Одна. Девчонки уезжают.
– И что делать будешь?
– Елку в лесу наряжу! Хороводы с зайцами буду водить!
– А с волками не хочешь?
– Можно и с ними! В разношерстной компании всё веселее!
– В клубе танцы будут на Новый год! Из Посылторга посылка пришла с модными пластинками! Песни в исполнении артистов социалистических стран! Югославский певец Ивица Шерфези «Лолу» поет! – сообщила всезнающая Василиса. – Потвистуешь в новом платье…
– С кем? С Пронькиным или дядь Лёней?
– С Вольдемартом!
– У него, случайно, уши недавно не горели? – изобразив серьезную раздумчивость, Тоська даже поднесла палец ко лбу.
– Какие уши? Почему? Ты про что? – удивились девчонки. А чуткая Полина спросила:
– А у кого-то должны были гореть уши?
– Если верить магии, то – обязательно!
Девчонки опять не поняли, а Полина что-то поняла и сказала:
– Поехали со мной в Новосибирск! Я на Новый год домой еду. Покажу тебе город, погуляем! Хочешь?
– Очень!
***
***
Конца декабря Тоська ждала как начала чего-то нового. Ждала, что вот они поедут... Сумка давно уже была собрана.
Роза лежала вместе с бархатным платьем.
По эффективности магии она была сродни пятаку, подложенному студентом под пятку на экзамене. Пятак связывался с некоей магической силой, которая должна обязательно помочь на экзамене – ну, там, чтобы билет полегче, чтобы у педагога настроение получше… А знать предмет – это уж сама! Вот и сейчас, казалось, роза уже готовит какие-то связи с незнакомыми людьми, а дальше, как и с пятаком – уже сама!
Билеты на самолет в Новосибирск и обратно были куплены заранее. Назад Тоська улетала раньше Полины: не хотелось злоупотреблять ее гостеприимством.
Ранним зимним утром деревенский шофер вез их на грузовичке в аэропорт, в Сибирское. Шофера звали Платон. Его родители были учителями истории. Философом он не стал. Уже есть один с таким именем. А вот шофера с именем Платон нет – он один такой!
Полина с Тоськой вдвоем сидели на пассажирском месте. Платон, как всегда, молчал. Молчали и училки. Каждый думал о своем.
Тоська смотрела на бежавшую под колеса зимнюю дорогу, на нескончаемый снежный лес. Белая картина снаружи и тепло кабины внутри усыпляли и погружали то ли в сон, то ли в воспоминания…
...К концу последнего курса в институте поползли слухи, что распределять их факультет будут в Армению.
– Это правда? – спросили у декана на лекции. Он подтвердил. Тоську это развеселило. Недавно она посмотрела фильм «Не горюй!». Театральная жизнь кавказских людей, которую она увидела в фильме, понравилась ей своей безыскусностью.
Она ловко начеркала на листочке армяно-грузина (в то время она не видела никакой разницы между ними) с большим носом, в кепке-аэродроме, торгующего дынями вместе с русской красавицей, и подвинула листочек соседке, старосте группы, серьезной и некрасивой девице. Та в это время отмечала в журнале присутствующих на лекции, зорко оглядывая аудиторию. Несмотря на серьезность дела, она фыркнула, и почеркушка последовала дальше, оживляя студентам нудную лекцию.
Такие почеркушки Тоське удавались лучше, чем зачеты по философии.
Но чего стоила вся эта философия по сравнению с ее молодостью и красотой? Это понимали и преподаватели-мужчины. И философски оценивали этот дар выше, чем ее знания. Экзамены, зачеты она сдавала без затруднений.
То, что красота – дар, стоящий многого, она поняла потом, но перестроиться так и не смогла. Главное – душа, внушали ей с детства. При красоте душа мешала. Ее душевную доброту люди принимали за хитрость. И спустя много лет, посмотрев «Настю» своего любимого режиссера Данелии, она была ошеломлена его проницательностью. И благодарна ему.
Но веселая, солнечная Армения не состоялась. В строгой, холодной Сибири выпускники их факультета оказались нужнее.
Чем ближе было окончание института, тем сильнее паника среди студенток. Выгодные замужества, рождение детей, болезни родителей должны были обеспечить дальнейшее благополучие их жизни. Благополучие же сулил им только город. И уж никак не Сибирь!
Тоську распределение не волновало. Город, где прошла студенческая жизнь, был уже не интересен для новой взрослой жизни, и оставаться в нем не хотелось, да и не было того, с кем хотелось бы благополучия здесь.
И она поехала в сибирскую деревню, которую по жребию (по ее просьбе) вытянула староста группы Клава. У нее была легкая рука. Когда на первом курсе в сентябре всех традиционно посылали на помощь колхозам, и на две параллельные группы пришли разные заявки: одна – «на картошку», другая – «на яблоки», то старосты групп тянули жребий. Клава вытянула «яблоки». И их группа всё теплое бабье лето провела в яблочном раю, собирая невероятно сочные, сладкие, с чуть кислинкой коричные яблоки, вдыхая их легкий аромат.
А вокруг осенний лес, озеро… Райское место… Недаром на противоположном берегу – дача первого секретаря обкома партии, отгороженная высоким забором от людских глаз! А в летнем кинотеатре показывают «Кавказскую пленницу». И, сидя на деревянной скамейке, Тоська весело смеется над товарищем Сааховым, прохиндеем Джабраилом, смешной троицей… И главная героиня, такая же, как и он – студентка, комсомолка и, наконец, красавица поет песню про медведей. И влюбленный сокурсник говорит, что она похожа на главную героиню… Даже красивей ее! И Тоська опять смеется! Всё так радостно и беззаботно!
Легкая Клавина рука вытянула ей деревню Покровское. И она поехала.
Из Новосибирска, куда на поезде прибыли целой группой распределенные в Сибирь, Тоська уже одна добралась до райцентра. Отметилась в районо и стала ждать, когда за ней приедут из деревни, куда ее направила учительствовать Родина.
Приехавших отбывать в деревнях трудовую повинность было много. Все жили в местном клубе на раскладушках, как курортники на юге по дешевым путевкам, ели вкусные самодельные пельмени в местной столовой, торчали в книжном магазине, ходили смотреть кино в местный клуб.
Наконец из деревни приехали за Тоськой. На стареньком грузовичке с откидными бортами.
Шофер был одет в ковбойку, старые брюки заправлены в резиновые сапоги. Возраст определить она затруднилась: тридцать, сорок? Симпатичный, большой.
«Настоящий сибиряк», – отметила она с удовольствием. Ее чемодан он закинул в кузов. Подождал, будет ли еще что-нибудь: кошелка или пакет с едой, что обычно берут с собой в дорогу. Оглядел ее худенькую фигурку в летнем платьице, сумочку в руках и понял, что ничего такого не будет.
Сибирскую породу он подтвердил своей неразговорчивостью. За время поездки на ее вопросы он отзывался междометием «Ну…». Какие чувства он выражал этим «ну», она так и не разобралась.
Они ехали по узкой дороге, проложенной среди леса. Тоська смотрела на бегущий по сторонам дороги лес. В красках начинающейся осени он был прекрасен! Внезапно шофер отъехал на обочину дороги, и остановился. Она вопросительно взглянула на него, но он, поглядывая в окно (ей показалось, что поглядывает на нее!), зашарил рукой под сиденьем и вытянул... ружье! «Он не шофер!» – пронеслась в голове страшная мысль.
– Вы чего? Вы зачем? – напряглась Тоська и на всякий случай взялась за ручку дверцы – чтобы, если что, распахнуть ее, выпрыгнуть и бежать… Но дальше произошло неожиданное…
Шофер молча выбрался из кабины, хлопнул дверью, перешел дорогу и вошел в лес.
– Эй, стойте! А я? Ничего не понимаю… Эй! Вы куда? Стой! – кричала она ему вслед. – Господи, что ж делать-то? Куда это он? Дикарь сибирский…
И вдруг грохнул выстрел! Совсем близко!
Она выскочила из машины и растерялась: вокруг лес, через дорогу мшистое болотце с зеленым тростником и торчащими шоколадными палочками. В сторону болотца шофер и ушел.
Посмотрела наверх. Ясное голубое небо. Из космоса виден пестрый океан леса, тоненькая черточка дороги и на ней – маленькая точка. Это – она. Ее большие страхи не вмещались в эту точку. Ей стало спокойно.
Кровожадные сибирские комары загнали ее назад в кабину. Она выгнала их оттуда, злых и голодных, подняла стекла. И стала ждать.
Через некоторое время шофер появился, неторопливо подошел, забросил что-то в кузов. Запрятал под сиденье ружье, завел машину. Поехали.
Когда приехали в деревню, уже начинало темнеть.
Подъехали к какой-то избе. Остановились.
– Здесь, что ли, я буду жить?
– Ну…
Принес чемодан. Потом, пошарив в кузове, бросил что-то к ее ногам.
– Чирок… Повечеряешь... Костер запалишь? – наконец услышала она его голос. – Дрова там! – отогнув большой палец, указал куда-то за спину.
– Ой, спасибо! – обрадовалась она его вниманию. – Костер? Смогу! Я вот знаете в походе...
– Колодец там! – мотнул он головой в другую сторону. – А чирка ощипать?
– Что? А кто это?.. Да! Я всё могу! – Тоська уверенно махнула рукой.
Он усмехнулся, протянул ей ключ, коробку спичек и уехал.
Она подняла то, что он бросил. Это была утка.
Это ее он подстрелил. Она провела пальцами по перышкам. На них была кровь. «Зачем? Чтобы повечерять? Да я и есть-то не хочу, – сказала и тут же почувствовала, что голодна, – ну что ж, вечерять – так вечерять! Есть хочется!
Пошла к избе, открыла ключом замок, вошла, поставила чемодан, огляделась. В сумраке белела печь. Упало и зазвенело ведро, о которое споткнулась. Больше никакой посуды она не обнаружила.
«Зажарю, как шашлык», – решила она и вышла на улицу. Насобирала щепок, взяла из поленницы несколько поленьев потоньше – для костра. Выбрала чурбан побольше, чтобы сидеть. Села, взяла утку, стала разглядывать. – Как он сказал? Чирок? Почему чирок? Утка как утка… Попробовала выдернуть перышко и поняла, что вечерять ей не удастся…
Тоська улыбнулась своим воспоминаниям и искоса поглядела на Платона…
…Усмехнулся, протянул ей ключ, коробку спичек и уехал. Сегодня он вез человека с другой планеты. Дикая какая-то, тонконогая. Всего боится! Испугалась, думала грабить буду или еще чего… А чо там грабить! С одним чемоданишком! Даже чо исть с собой не взяла. Не озаботилась…
Он зашел к себе в дом, прошел на кухню, включил свет.
– Ты чего? – вышла сонная жена в ситцевой ночнушке.
– Да вот училку привез. Поисть ей…
– Сала возьми! С ле;дника.
– Да я чирка подстрелил. Похлебку приготовит. Юрка спит?
– Да, весь день гонял где-то... Еле домой загнала...
– Ну, иди ложись... Не жди... – он взял котелок, ложки, соль, лук, лаврушку, хлеб. Вернулся к избе, где во дворе задумчиво сидела та, с другой планеты, с чирком на коленях.
Запалил костер. И всё приготовил…
…Потом они вместе вечеряли во дворе, у костра. Был теплый августовский вечер. Дым от костра разгонял комаров. Тоська ела необыкновенно вкусное, чуть жестковатое темное мясо, пила ароматный бульон и, смеясь, рассказывала ему о своих сегодняшних страхах.
– Я же не поняла, зачем ты ружье взял, а потом в лес пошел…
– Ну…
И было всё безыскусно и театрально, чего ей так не хватало в ее прошлой жизни. И чего она так и не получит в будущей…
Подъехали к аэропорту.
– Спасибо, Платон!
– Ну… Как вернетесь, звоните в правление. Приеду.
Он уехал. Подруги вошли в здание аэропорта. Вместе с остальными пассажирами погрузились в самолет и полетели в Новосибирск.
Тоська летела навстречу своей судьбе. Она в это верила. Роза вуду лежала вместе с бархатным платьем в сумке.
***
В аэропорту Новосибирска Полину с Тоськой не встречали. Приезд Полины должен был быть сюрпризом для родителей!
Они ехали по городу в троллейбусе. Тоська разглядывала пассажиров. Городская девушка в аккуратно сшитом по ней пальто с норковым воротником и в норковой шапочке сидела прямо перед ней. Свежее, румяное от мороза лицо ее было спокойно, как бывает у человека, уверенного в себе.
Сапожки были в тон пальто, сумочка, перчатки – тоже. Тоська вспомнила, как на последнем курсе института поехала в Москву, отстояла очередь в ГУМе за импортными сапогами. «Выбросили» разных цветов. Но, когда подошла ее очередь, остались сапоги только рыжего цвета. Жаль было потерянного времени. И Тоська взяла. В тон к ним ничего из одежды у нее не было. Тогда она перекрасила свою любимую, вязанную розами шапочку в рыжий цвет. На улице это выглядело ансамблем. А в помещении она брала шапочку в руку и таким образом уравновешивала рыжее пятно сапог. Цветовой ансамбль она чувствовала интуитивно. Было у нее врожденное чувство композиции и стиля. Другое дело, что составлять ансамбль было не из чего. В магазинах ничего хорошего для рядовых граждан не было. А она была из семьи рядовых – в смысле материального, не духовного. С духовным было всё в порядке. Мама переживала из-за своей непрактичности, старалась соответствовать деловитости соседкам и коллегам по добыванию дефицита. У нее это не получалось: заводить нужные знакомства она не умела.
Девушка напротив была не рядовой гражданкой. Она и вышла из троллейбуса в квартале красивых, парадных домов.
В таких кварталах были свои гастрономы, в которых отоваривались ухоженные интеллигентные женщины с гладкими полными лицами в норковых шапочках и солидные мужчины в каракулевых «пирожках». Они всегда были учтиво-вежливы, но требовательны к продавщицам в накрахмаленных, как у поваров, колпаках. Как-то Тоська, еще будучи студенткой, оказалась в подобном гастрономе и услышала разговор «пирожка» с «норкой». Речь шла о шкурке дефицитного окорока, которую продавцы, оказывается, обязаны были снимать перед его реализацией. Обычные рядовые покупатели этого не знали и не привередничали, хватали окорок со шкуркой, радуясь, что «выбросили» деликатес и им повезло напасть на него.
Родители Полины жили в районе кирпичных серых пятиэтажек, без парадных лепных украшений. В один из таких домов они и направились.
За дверьми квартиры родителей стоял праздничный шум. Дверь долго не открывали: из-за шума не слышно было звонка. Наконец дверь распахнулась: «Увезу тебя я в тундру, увезу к седым снегам...»
– Спасибо. Мы только оттуда, – в никуда ответила Тоська, и под звуки песни они вошли в полутемный коридор с гирляндой тусклых разноцветных лампочек под потолком. Сюда же вывалилась толпа празднующих. Среди них были родственники и родители Полины. Казалось, что они не понимали, кого встречают. Полина выудила из толпы своих родителей и, как тряпичных кукол, прижала к себе. Прямо перед Тоськой оказались их лица, каждое одной щекой прижатое к щекам Полины. Они были как неподвижные маски с растянутыми в улыбке ртами.
– И отчаянно ворвемся прямо в снежную зарю-у… Э-эй-йа– э-эй-й-й!!!
Родители оторвались от Полины и вместе с танцующими гостями затанцевали назад в комнату в комнату, к телевизору, к следующей «Песне года».
– Средь шумного бала, случайно… – пропела Тоська и посмотрела на растерянно улыбающуюся Полину. – Что делать-то будем?
– Надо было их предупредить, конечно. Тонь, ты извини, что так получилось. Понимаешь, они у меня непьющие, но если выпьют – всё. Ничего не соображают! Не умеют пить. Да и устают. Они на заводе в цеху работают.
– Ну что ты, не извиняйся. Переночевать-то есть где? Чтоб им не мешать.
– Есть, конечно. Пошли.
Полина прошла вперед по коридору, толкнула дверь в комнату.
Вошли. Как будто попали в аквариумный уголок в зоопарке. Вся комната была заставлена аквариумами разных размеров. Один из них, как сервант, закругленный по углам, занимал полстены. Стекло с водой увеличивало, и казалось, что среди могучих волнующихся зарослей плавают огромные, как акулы, рыбы, разевающие рот, будто что-то говорящие. В других – рыбы, как экзотические бабочки, парили в воде. Работали компрессоры, бурлила вода. Светила подсветка. Было неуютно и прохладно: поддерживалась нужная для рыб температура воздуха.
– Они сюда не придут! Когда гулянки, отец сразу предупреждает, чтоб никто сюда ни ногой! Гости говорят: «Витька, мы знаем!» Отца Виктором зовут.
– Понятно. А спать-то где?
– А вон диван. Вон там, в самом углу. Узкий, конечно. Ну, ничего. Валетом уляжемся. Чем-нибудь укроемся...
– ...белой шкурою медвежьей от Кола Бельды... – пошутила Тоська.
Потихоньку вышли в коридор. Из открытой двери неслось радостное нестройное пение:
«Мы играем на гармошке у прохожих на виду-у-у...» По стенам комнаты закрутились тени: «У-у-у-ууу...» Кто-то изображал прилетевший голубой вертолет. Веселье не утихало.
Умылись. На кухне поставили чайник на плиту. Заварили чай, сделали бутерброды. В углу на тумбочке в пятилитровой банке плавала маленькая рыбка. На толстом сером брюшке ее чернела точка.
– Она – беременная, – объяснила Полина. – Это – гуппи. Отец в форточку всегда курит, чтобы ей дым не мешал. Скоро она «затанцует», выпуская из себя мальков. И они тут же начнут самостоятельную жизнь.
– Не как у людей!
– Да. Им проще!
Захватив кружки с чаем и бутерброды, они вернулись в комнату к рыбам.
– Как в живом уголке! – жуя и оглядываясь вокруг, сказала Тоська.
– Это отец увлекается. Я привыкла. Мне даже нравится. Вот смотри сюда! Знаешь, что это за рыба?
В аквариуме плавала совершенно прозрачная рыба. Можно было увидеть ее скелет. Как на рентгене! И даже ее утробу.
– Это – стеклянный окунь. Загадка природы. Но такой он – только когда молодой. Повзрослеет и станет как все! – объяснила Полина. – Здесь много чего интересного!
И она стала показывать Тоське диковинных рыб.
– Сиамский разноцветный петушок. Правда, смешной? А вот – Лямиус Толстогубый. Губы как у нашего лаборанта Кольки. А вот смотри. Гурами Целующийся... Ути какой! Ну, давай поцелуемся, – засюсюкала Полина, прилипая к аквариуму.
– А золотая рыбка есть?
– А как же! Вон туда посмотри!
Среди густых зарослей зеленой и красной подвижной травы плавали, отсвечивая красно-оранжевыми оттенками чешуи, золотые рыбки. И вдруг из глубины аквариума таинственно появилась и тут же исчезла черная, с серебристой тусклостью рыбка в облаке дымчатой вуали, которая шлейфом тянулась за ней!
– Какая красивая! – ахнула Тоська.
– Это – вуалехвост, одна из разновидностей золотой рыбки, – пояснила Полина.
– Лучше – вуалехвостая... «И странной близостью закованный, смотрю за темную вуаль...» – протягивая звуки, продекламировала Тоська.
– Черная – самая редкая. По китайскому обычаю, в аквариуме должно быть нечетное число золотых рыбок и одна черная.
– И что тогда?
– Будет счастье, богатство и удача в семье.
– А у вас здесь нечетное число?
– Нечетное. Только не спрашивай, почему мы небогатые. Так мама всегда кричит, когда они с отцом ссорятся.
– И что отец отвечает?
– Молчит. Он всегда молчит. Что он скажет...
Тоська подошла к этажерке с книгами по аквариумистике. Их было много.
– Вот здесь – про золотых рыбок, – Полина протянула открытый журнал.
Тоська прочитала, что этих рыбок вывели в Китае. И что предками их были «серебряные караси». И еще – что только на острове Маврикий живут вольные золотые рыбки. Все остальные – в аквариумах. Это – грустно.
Она открыла сумку, чтобы достать халат, и наткнулась на платок с черной Розой. Развернула, и бумажные шуршащие звуки сложились в забытую Тоськой фамилию – «Шершнева».
– Шершнева! – обрадовалась она. – Как я про нее забыла? Поля, у вас телефон есть?
– Откуда? На улице есть телефон-автомат. А зачем тебе?
– У меня здесь подруга живет. Марина Шершнева. Я про нее и забыла совсем. Мы с ней вместе раcпределялись в Сибирь. Она сразу замуж вышла за какого-то начальника. Теперь здесь живет.
– Ты что, хочешь к ней поехать?
– Позвоню сначала. Мы же на этом диване вдвоем не уместимся! Ты хоть одна выспишься. А?
– Конечно, Тонь. Ты извини меня.
– Ну что ты! Всё хорошо!
Тоська накинула шубу и побежала звонить.
«...Касил Ясь канюшину, пагляда-ал на дзявчыну...» – звонкоголосо заводили «Песняры» из комнаты с гостями.
Дозвонилась. Марина обрадовалась: «Давай приезжай, познакомлю с нужными людьми. Жду!» Продиктовала адрес, объяснила как доехать.
Тоська прибежала назад, взяла сумку, чмокнула Полину, по коридору провальсировала под Магомаева до входной двери и, уже закрывая ее за собой, увидела в щель вышедшего в коридор мужчину. Это был отец Полины. Виктор. Он обернулся на закрывающуюся дверь. Тоська быстро захлопнула ее во избежании вопросов и сбежала по ступенькам к выходу.
Пробегая по дорожке рядом с домом, над ее головой распахнулась широкая форточка, за стеклом блеснул огонь от спички, и в морозном воздухе запахло папиросным дымом…
«Это Виктор закурил, – остановилась она. – Да, вот его лицо… Курит в форточку… Бережет беременную гуппи…»
Потом высунулась мужская рука, сбрасывая пепел, и блестящие искорки разлетелись в вечернем морозном воздухе.
Тоська проследила за их полетом и побежала по скрипучему снегу к автобусной остановке.
Виктор глубоко вдохнул морозный воздух. Выдохнул, выгоняя хмель. Хмель не уходил. Промелькнуло то ли видение, то ли воспоминание о дочери… Вот, кажется, увидел ее… Вот совсем недавно… А где, когда? Не вспомнил… – мысли тяжело зашевелились в голове и пришли в привычное русло. Виктор стал думать о своих рыбках. О них он мог думать в любом состоянии. Аквариум был его страстью, любовью на всю жизнь!
Больше всего он любил гуппи. Виктор любил этих дружелюбных, разноцветных рыбок за их игривый, легкий характер. И еще за то, что своими узкими тельцами с роскошными хвостами и плавничками они напоминали ему подружек его молодости в летящих широких юбках плиссе из шелка модной расцветки. И в легких шифоновых косынках того же тона и рисунка. И характер у них был тогда такой же – легкий и игривый.
Виктор мечтательно вздохнул и выпустил дым.
А одна – удивительная! Виктор улыбнулся в форточку и, сдерживая излишнюю нежность, глубоко затянулся. Она стала его тайной любовью, потому что напоминала наряд его жены, когда он в первый раз увидел ее и пригласил на танец. Легкая, в мелкие складочки, широкая книзу белая юбка. По полю – черные пятнышки разной величины. Край – с черным ободком. И такая же косынка на плечах. Он до сих пор помнил ощущения шершавости шелка под пальцами. Они кружились в вальсе, юбка взлетала на поворотах... Она смеялась и придерживала ее рукой.
Давно это было. Так давно, что он забыл, как жена смеется и радуется. Виктор опять вытянул руку в форточку и стряхнул пепел. Завтра он собирался сходить к Сергею Леонидычу. Посмотреть на его хваленые фантастические экземпляры! Сергей Леонидыч жил в этом же доме над ними, на втором этаже. Он преподавал в институте сопромат, как он говорил, «сопромуть», и больше всего на свете любил разводить рыб. Его жена каждое воскресенье уходила к своей матери. Тогда Виктор поднимался к ним. В эти дни квартира превращалась в мужской клуб по страстям. Если визит Виктора начинался с приготовленного хозяином сюрприза – фантастического зкземпляра, который вызывал восторг и дальнейшее бурное обсуждение, то про приготовленную в холодильнике бутылку «Московской» вспоминали только к концу визита. Сергей Леонидыч обсуждал сюрпризы темпераментно, с ярким вдохновением, не растраченным на лекциях по «сопромути». Виктор выплескивал свои эмоции, скопившиеся от домашнего молчания, коротко и скупо и не так ярко и образно. Разница между ними только в том, что один привык работать языком, а другой – руками. Но здесь был их общий праздник. И стайки блестящих молодых гуппи, чувствуя настроение, носились по аквариуму разноцветным фейерверком!
Виктор последний раз затянулся, щелчком отправил окурок в окно, закрыл форточку и пошел к гостям. Приоткрыл дверь к своим любимицам. Рыбы спокойно плавали в аквариуме.
– Ну, плавайте, плавайте… – Виктор закрыл дверь.
«…Благодарю тебя... за смех и за печаль… за всё тебя благодарю-у…» – задушевно вместе с Магомаевым пели гости. Жена медленно кружилась под музыку, закрыв глаза, то прижимая руки к груди, то плавно взмахивая ими, как балерина. Мерцала огоньками новогодняя елка. Огоньки отражались в больших стеклянных шарах. Виктор подошел к елке, приблизил свое лицо к одному из них и засмеялся своему смешному верблюжьему отражению.
***
Подруга жила в большом хорошем доме в центре Новосибирска. Открыв дверь и увидев Тоську, она тут же представила себя на ее месте. В искусственной шубе, в валенках, с большой сумкой – в просторной прихожей удачливой подружки. Только не это! Она жалостливо обняла подругу, поцеловала, раздела и потащила в спальню.
– Переодевайся!
Стала в дверях, скрестив руки на груди, и участливо спросила: «Ну и как ты там, в деревне?»
– Нормально, – только и ответила Тоська, стягивая через голову вязаное платье. – А ты как?
– Меня мой Генрих в таку-ую школу устроил! – взмахнула руками Марина и уселась на пуфик перед трюмо. – Ты себе и представить не можешь! Школа престижная. Для детей больших людей! Элита! Все туда рвутся пристроить своих чад. Но у нас только строго по знакомству! Тонь, а какие подарки родители делают! О-о-о... – закатила глаза Марина. – Тонь, ко всем праздникам! Ко дню рождения! А что делается первого сентября!
Марина взяла себя руками за голову, изящно растопырив пальчики.
– У них, у родителей каждого класса, даже соревнование по подаркам учителям! И между родителями – тоже! Вон посмотри, в углу свалены... У меня и так всё есть… И есть кто может достать...
Тоська оглянулась на лежащие на полу разноцветные коробки с яркими блестящими бантами.
– И ты что? Даже не посмотрела, что за подарки?
– Не-а... Потом. Вот лучше глянь, что мне Генрих подарил.
Она выдвинула ящичек трюмо, бережно взяла какую-то вещицу и протянула Тоське: «Смотри!»
На ладони Марины лежала изящная старинная шкатулочка.
– Что это?
– Красиво? Это – антиквариат! Фамильный. Генриха.
И, подумав, как будто вспоминая, сказала:
– По периметру крышки – драгоценные камни! По бокам – эмаль... и кан-фарение…
Запнулась и гордо добавила:
– Камни настоящие! Очень дорогая!
– Похожа на пудреницу. Или это — табакерка?
– Не знаю. Еще не придумала, как ее использовать. Пусть пока так лежит. Марина забрала коробочку у Тоськи, положила в ящичек и задвинула его.
– А что такое канфарение?
– А черт его знает! Так Генрих сказал, а я запомнила! Мы теперь антиквариат собираем! Только настоящий. Старинный! Кое-что Лавский подкидывает. Он директор комиссионки. Я тебя с ним сейчас познакомлю. Но и Генрих сам может. У него, знаешь, какие связи! – болтала, не останавливаясь, Марина. – Представляешь, оказывается, в Сибирь многих ссылали...
– Ты про декабристов? Только узнала? – улыбнулась Тоська и натянула на себя бархатное платье. Подошла к Марине: «Застегни молнию!»
– Нет. Про них я знаю, – Марина с вжиком потянула молнию вверх. – Готово!
Опять уселась на пуфик и продолжила: – Я про тех, кого при советской власти... Врагов-буржуев...
– И что? – Тоська всунула ноги в туфли на каблуках, подошла к трюмо, согнала с пуфика Марину, оглядела себя в зеркало.
– А то, что у них, как раз, и есть этот самый антиквариат. Смогли, вывезли! Надеялись на что-то... А в деревнях зачем эти безделушки нужны? Кто там в этом понимает? Вот Генрих мой...
– Повезло тебе с мужем! – прервала надоевшую болтовню Тоська, приводя лицо в порядок.
– Еще как! – не поняла ее иронии Марина. – А ты после деревни куда собираешься? Снова в школу?
– Не знаю пока, – Тоська стала начесывать волосы в прическу.
– Понимаешь, Тонь, в такие школы, как у меня, – только по большому блату. У тебя блат-то есть? Ну понятно. Вот то-то и оно! Хотя знаешь, Тонь, сейчас, говорят, в любой школе родители стараются учителей подмазать, чтоб с их оболтусами поаккуратней. Так что не пропадешь! Ладно, я – к гостям, а ты давай, заканчивай и приходи.
Марина, оттеснив Тоську от зеркала, поправила пышный парик, стремительно обгладила пальцами в перстнях свое длинное модное платье из пестрого ацетатного шелка. Тоська поморщилась от свистящего звука. Наэлектризованная ткань тут же облепила ее ноги. Марина завертелась, тряся подолом юбки.
– Электричество стряхиваю… – пояснила она. Довертелась и уже в дверях поторопила: – Давай скорее! Я тебя с такими людьми познакомлю!
Тоська достала шуршащую розу и приколола ее на платье английской булавкой. Оглядела себя в зеркало, дала толстовский настрой: «Что за прелесть эта Тоня!» И пошла к гостям.
В просторной гостиной переливалась под огнями цветной гирлянды серебряная мишура на елке. Работал телевизор.
– Разбрэли-ись возлэ ти-ихой рэки-и
Васыльки-и, васыльки-и, васыльки-и-и... – звучало грузинское многоголосие ансамбля «Орэра». Шла всё та же «Песня года».
Марина стала представлять Тоське гостей. Делала она это очень странно. Проговаривая скороговоркой имена-отчества, она обстоятельно рассказывала, что гость может.
Женщина в седом парике, корпусная в талии, работала в книжном магазине и могла доставать любые модные книги, вплоть до собраний сочинений. Она была похожа на беременную гуппи, которая плавала в пятилитровой банке из-под огурцов на кухне родителей Полины. Рыжая тощая девица с толстыми полуоткрытыми губами, как будто ждущими поцелуя, работала в обувном, но могла, кроме импортной обуви, достать хрусталь и сервиз «Мадонна». Тоська окрестила ее Гурами Целующаяся. Молодой человек с комком волос, в который упирался лоб, в ядовито-пятнистой сине-красно-розовой рубахе был ответственен за билеты в цирк, кино и филармонию. «Сиамский разноцветный петушок...» – мысленно назвала его Тоська. Лямиус толстогубый с надменным взглядом водянистых глаз мог достать любой продуктовый дефицит. И не только. Он мог достать абсолютно всё. Даже югославскую «стенку». Юная, очень подвижная подруга его в блестящем облегающем платье была вылитым мальком гуппи.
Мужчина с лукавыми блестящими глазами под круглыми очками с сильными линзами, чем-то похожий на детского врача («пучеглазый телескоп» – тут же определила его Тоська), сидел на стуле, смешно скрестив короткие ноги, и что-то оживленно говорил полулежавшему в кресле директору центральной комиссионки – сому с нависшей верхней губой, шевеливший ею так, будто собирал со дна корм. Продолжая говорить, «телескоп» с интересом остановил свой взгляд на Тоське. И вдруг встал и наклонил в приветствии голову. Тоська кивнула и протянула ему руку. А он (о, Боже!) – поцеловал ее и сказал: «Рад знакомству!» «Надо же, какой воспитанный!» – улыбнулась ему она, убирая руку, потому что его подруга («актриса театра» – шепнула Марина) тут же оказалась рядом. С фужером шампанского золотой вуалехвостой рыбкой проплыла она мимо, равнодушно-внимательно скользнув по Тоське отработанным сценическим взглядом. И уплыла в сторону, вильнув вуалью воздушного розового пояса.
Марина взяла Тоську под руку и быстро утянула в сторону. «А он что может достать?» – автоматически спросила Тоська. Марина в ответ быстро прошептала: «Ничего! Спецраспределитель!» Тоська с уважением оглянулась на очкарика: «Значит, врач. Хоть один приличный человек в этой компании!»
Последним был толстолобик с такими полированными залысинами, что в них отражался свет хрустальной люстры. Что мог он, Марина объяснила как-то неразборчиво.
Потом Марина представила Тоську, как сельскую учительницу. И все сразу потеряли к ней интерес. Кроме «пучеглазого телескопа», который продолжал с интересом наблюдать за ней. Но «вуалехвостая» подруга его не теряла бдительности, держа его в поле зрения. Из чего Тоська заключила, что врач, хоть и приличный человек, но «ходок»!
– ...Улыба-аются лю-удям они-и-и... – закончил песню «Орэра».
Тоська вышла, зашла в спальню, сняла черную розу, убрала в сумку. И пошла по огромной, ярко освещенной квартире…
***
Заглянула на кухню. Спортивного вида девушка с короткой стрижкой сидела за столом и лепила пельмени.
«Наверное, домработница», – подумала Тоська.
– Любите пельмени? Присоединяйтесь! – и, оглядев Тоськино бархатное платье, показала на кухонный шкафчик: – Там фартук. Возьмите.
Тоська послушно завязала фартук и села лепить пельмени. Возвращаться в комнату-аквариум к гостям-рыбам не хотелось. Приготовилась отвечать на дежурные вопросы: откуда она, почему в деревне… ох да ах… Врать не хотелось, правду говорить... Она вспомнила реакцию гостей.
Но «домработница» ни о чем Тоську не расспрашивала. Не потому, что неинтересно, а из такта. Это Тоська почувствовала. Был в ней какой-то стержень. Было воспитание. Была порода.
Они лепили пельмени и говорили о литературе. Она оказалась начитанной девушкой.
Из гостиной доносился шум гостей, потом – звуки рояля. Кто-то по-ученически плохо вспомнил сонатину Клементи. Потом прозвучал «Собачий вальс» в четыре руки. И, наконец, фальшиво был исполнен «Полонез» Огинского. Гости захлопали и опять зашумели.
Тоська с иронией прокомментировала репертуар. Девушка сдержанно улыбнулась: «Да, не Рихтер. Но здесь ведь и не филармония...»
– Вы правы, – признала Тоська, – дурацкая привычка всё ядовито комментировать.
– А, вот ты где! – на кухню вышла покурить Марина. – Уже успели познакомиться?
– Познакомились. Только не представились. Я – Нина.
– А я – Тоня.
– Ма-аленькая справочка о Тоне, – начала Марина, намереваясь повторить то, что сказала гостям про Тоську.
– Нет, как говорил Райкин, давай большу-ую справищу! – засмеялась Нина. – Мне Тоня уже все о себе рассказала. Я сейчас вернусь. Мне позвонить нужно.
Она вышла.
– А про Нину ты тоже всё знаешь?
– Нет. Она что? Твоя домработница?
– Да ты что! – Марина от возмущения не заметила, что сунула сигарету фильтром наружу и, чиркнув зажигалкой, подавилась дымом. Чертыхнулась, выбросила сигарету в открытую форточку.
– Ты что, правда не знаешь? Это же наша знаменитость. Капитан женской команды! Хоккей на траве! В федерации состоит!
Взяла новую сигарету, проверила фильтр, закурила.
– Слышала? У нее мама – ведущая актриса нашего театра.
Марина назвала фамилию.
– Знаешь такую? Нет? Ну и ладно. Я с ней через Гундяеву Лильку знакома. Лилька – тоже актриса. Да я тебя с ней сегодня знакомила. Красивая такая. Помнишь?
– Красивых не помню. Все страшные были, – отомстила вредная Тоська гостям. – На рыб похожие.
– На рыб? Да, если приглядеться, есть что-то... Особенно Дрисина. Она на сушеную стерлядь толстогубую похожа. Ой, не могу, – смеялась Марина. – А Лавский – на сома... Ой, Тонька, ядовитая ты, но глаз-алмаз... Молодец!
– А твой Генрих Осипович на какую рыбу похож? И где он? – вспомнила Тоська о муже Марины.
– Кстати, о Генрихе, – посерьезнела Марина. Затянулась последний раз и выбросила непогашенную сигарету в форточку. – Ты где ночуешь?
– Я думала у тебя. Что? Места-то вон сколько!
– Место-то есть, только мы завтра на дачу собираемся всей компанией. Ну ты понимаешь. У нас еще Гундяевы ночевать остаются. Они далеко живут.
– Господи, да ты постели мне где-нибудь. У вас столько комнат! Как в гостинице...
– Тонь, ну представь, завтра нам собираться, ехать на дачу, Гундяевы, опять же... А тут ты под ногами… Не обижайся. Но ведь так?
– Ну почему под ногами? Я утром встану и уеду. Куда я сейчас, ночью-то?
– Кто и куда ночью собирается ехать? – вошла на кухню Нина.
– Да вот Тоньке ночевать негде. Мы завтра рано утром на дачу едем.
– Тоня, а поедем к нам. У нас большая квартира. Места хватит. Мама будет рада.
– Спасибо. Если это удобно.
– Удобно, удобно…
– Нина, только ты не подумай, что я Тоню прогоняю. Нет, пожалуйста, пусть остается. Просто ей самой будет неудобно: завтра рано вставать, мы будем спешить...
– Да ничего я такого не думаю. Сейчас Саша заедет на машине. И мы поедем к нам. Пойдемте одеваться? – обратилась она к Тоне.
– А пельмени? – вспомнила Марина.
– Мне нельзя. У меня спортивный режим. А Тоню я дома покормлю. Угощай своих гостей!
Марина задержала Тоську за руку: «Ты точно не обиделась?»
– Точно. Ну не обиделась! Не обиделась! – она освободила свою руку от Марины и вполголоса спросила: – А кто он, этот Саша? Муж?
– Не-ет... – с любопытством глядя на Тоську, протянула Марина. – Брат. Интересный... Неженатый... Стихи пишет! – голосом свахи проговорила она и, не удержавшись, насплетничала вполголоса: – У него с Лилькой, которая актриса... Ну я знакомила тебя с ней… У них роман был! Но сейчас уже всё! Она теперь с Антоном Львовичем...
– Это который в очках, врач?
– Ты что! Какой врач! Он больше, чем врач! Он может помочь в исключительных случаях, если... что такое случится. У него, знаешь, какие связи! Марина уважительно подняла указательный палец.
– А что такое может случиться?
– С тобой в этом смысле ничего не случится! – засмеялась Марина и подтолкнула Тоську. – Ну, иди, переодевайся. Удачи!
***
***
Переодеваться Тоська не стала. Достала черную розу и снова приколола на платье. Игра началась, и роза откликнулась на нее, прошуршав «Са-ш-ш-а». Прошуршала такое знакомое имя! Так звали мальчика в школе, который был влюблен в нее. Они дружили. Давно это было...
Распрощавшись с Мариной, которую Тоська в очередной раз поклялась больше не знать, вышли на улицу.
Мороз тут же приморозил туфли к ее ногам. Ноги одеревенели. Начесанные волосы от теплого дыхания схватились морозом и стали похожи на вязаную шапочку из серебристого мохера. Такой мохер завезли осенью в сельпо. И она купила себе два мотка, чтобы связать крючком легкой ажурной вязкой берет и шарфик, как в журнале «Силуэт». Вязать крючком ее научила старушка-соседка в детстве.
Тоська стояла на одеревеневших ногах в примерзших к ним туфлях, в мохеровой шапке волос, в шубе из искусственного меха, которая продолжалась вниз черным бархатным платьем. Роза, привораживая, призывно выглядывала из полураспахнутой шубы… Представила себя со стороны:
«Анна Каренина отдыхает... – спрятала за спину сумку с валенками и одеждой, – ...в Ницце!» И улыбнулась.
Нина деликатно не замечала ее странностей.
Во дворе уже стояла машина «Победа». Из нее вышел высокий парень в дубленке. Нина помахала ему рукой, подхватила Тоську под руку, чтобы та не сковырнулась с каблуков, и они заковыляли к машине.
– Саша, познакомься!
– Я – Тоня.
– Александр.
– Очень приятно.
– И мне тоже.
– Саша, я Тоню пригласила к нам в гости.
– Отлично! Давайте садитесь в машину, а то замерзнете! Вам помочь? – протянул он руку к Тоськиной сумке.
– Нет. Спасибо, – отказалась Тоська: из-за валенок сумка не закрывалась.
Они сели в машину.
– Слушайте, а ведь в начале декабря открылась выставка ледяной скульптуры, – вспомнила Нина. – Здесь рядом. В сквере. Давайте сходим. Когда еще сюда выберемся? А?
– Я – за! А Тоня? Как она на каблуках по снегу? Сможет?
– А у меня валенки с собой. Пимы;, как у нас говорят в деревне.
– У нас так же говорят!
Тоська скинула холодные туфли, надела валенки. Отстегнув розу от платья, сунула ее в карман шубы. Повязала на вздыбленные начесом волосы пуховый платок.
Вошли в сквер. Свет фонарей преломлялся в переплетенных заснеженных ветках деревьев. Ниже на сучках сидели ледяные совы, загадочно сверкая желтыми круглыми глазами.
– Как будто Снежная королева их заморозила. Сейчас очнутся и…
– …Ух, ух ух, – заухал Саша и уселся на скамейку рядом с ледяными фигурами.
Деревянная скамейка просвечивали сквозь фигуры своими ребрами.
– У моей подруги рыбки такие есть, стеклянные окуни! – обрадовалась Тоська. – Только они прозрачные, когда молодые. Вырастут и становятся как все!
– А через меня скамейка просвечивает? Нет? Значит, я вырос и уже такой, как все! Ничего интересного во мне не-ет! Нет… Нет… – закричал он эхом. – Как все-е-е! Я как вс-е-е!
И покатился с гиканьем по раскатанной ледяной дорожке:
– Э-эх, прокачусь…
Встал в конце дорожки. Растопырил руки. Спортивная Нина профессионально разбежалась, прокатилась до конца и даже еще подпрыгнула, перебрав ногами. Тоська подобрала свое платье, разбежалась и с визгом заскользила. Уже в конце, не устояв, замахала для равновесия руками, бросив платье. И, запутавшись в нем, влетела в расставленные Сашей руки. Он подхватил ее. Близко мелькнуло его смеющиеся лицо и глаза… как у Петровича! Прижал ее к себе. Тоськино сердце подпрыгнуло к горлу и схватило его так, что Тоська перестала дышать.
Всё это длилось мгновение. Она глубоко вдохнула близкий Сашин запах. От него пахло теплом, снегом и легким свежим ароматом. «Тройной мужской»! Знакомый, близкий запах Петровича. Слишком быстро подбежала Нина. Стала отряхивать Тоську. Потом они взяли ее под руки с двух сторон. Вовремя. Тоська могла бы сейчас взмахнуть руками и полететь! Вместо этого она расправила концы платка на груди и боярышней торжественно последовала дальше вместе со своими спутниками. В центре сквера стояла большая ледяная ель. На ней покачивались сверкающие гранями шишки-сосульки. Снег колкими льдинками падал на них, и они отвечали легким звоном...
– Слышите? Дин-н – дон-н… – Нина приложила палец к губам, а потом подняла его вверх. – Слышите, хрустальный звон – в морозном воздухе? Рождественский звон снежинок!
– Вечерний зво-он… Бо-ом! Бо-ом!..
– Сашка, не так громко!
– Смотрите, прямо хрустальная империя Сваровского! – Тоська показала на хоровод зверушек вокруг ели. – Я такое в Москве в ЦУМе видела!
Искусно вырезанные изо льда, подсвеченные снизу фонарями разных цветов зверушки были как из настоящего цветного хрусталя. Аметистовые, голубые, бледно-розовые… Цветные блики от этого света попадали на ледяную ель и смотрелись на ней украшениями.
Подошли к последней скульптуре, и Тоська ахнула. На хрустальном срезе льда был искусно вырезан матовый рельефный рисунок снежной розы. Роза казалась черной от причудливой игры теней! Саша стал рядом, снял шапку и принял позу поэта: вздернул подбородок, воздел руку к небу и нараспев продекламировал:
«Я послал тебе черную розу…»
Тоська вытащила из кармана розу вуду, протянула ему: «Эту?»
Он с удивлением глянул, взял ее, опять поднял руку вверх, уже с розой. И застыл в морозном воздухе. Красивые одухотворенные черты его заледенели, лицо – как маска, кудри от колкого льдистого снега – как вырубленные. Мраморное изваяние! Гермес!
– Похож я на Блока?
– Похож! – воскликнула Тоська. – Точно как у Волошина. Праксителев Гермес. «Мраморным холодом веет от этого лица!».. – понизила она голос, как в страшной сказке.
– Вот так и буду стоять... Превращусь в ледяную скульптуру. Все будут меня рассматривать и восхищаться моей красотой! А я буду звенеть вдохновением от падающих с неба льдинок!
Ему нахлобучили шапку и потащили из сквера.
Тоська согревалась в машине и копалась в своих ощущениях.
Ощущение радости, как на прогулке с Петровичем. Тот же запах. «Тройной мужской», запах морозной свежести.
И даже от прикосновения Сашиных рук она чуть не упала. Правда, это произошло в обратном порядке… Ну так что?
***
Они ехали по празднично украшенному новогоднему городу. Тоська смотрела на ярко освещенные витрины магазинов, кафе, ресторанов, на бульвары с уличными фонарями. Саша включил кассету с музыкой и, неразборчиво подпевая хриплому певцу, умело вел машину.
Над магазинами светились неоном вывески.
– Гастроном, – прочитала Тоська и пошутила: – Интересно, а здесь перед продажей снимают шкурку с окорока?
– Наверное. Мама всегда приносит окорок без шкурки.
Тоська представила их маму: спокойную, полную, с гладким лицом, в норковой шапочке...
Подъехали к красивому дому с башенками, колоннами и лепниной на фасаде. Такие дворцы в 50-е годы были построены как образчик будущего для всех граждан. Потом оказалось, что – не для всех. Всех – много, а таких домов мало! Ухоженный освещенный двор с аккуратно расчищенными дорожками. Рядом сквер. Уютный свет матовых шаров-фонарей из-под искрящихся снегом деревьев.
Вошли в парадное. В нем могла бы разместиться вся их деревенская школа! И изба-интернат в придачу. Консьержка с высоким начесом на голове, похожая на Таись Матвевну, встретила их внимательным взглядом и, узнав, дружелюбно закивала головой. Поднялись на лифте. Тихонько, стараясь не шуметь, вошли в квартиру. Но из глубины коридора уже слышались легкие шаги...
– Нина, Саша, – театрально воскликнул красивый женский голос, – ну почему же так долго? Дети, я волновалась…
Тоська выглянула из-за спины Саши. В прихожей стояла худенькая светловолосая женщина в шелковом пеньюаре. «Не полная, не гладкая…» – успела подумать Тоська.
– Вы не одни? Извините, я не одета.
И она исчезла.
– Это мама. Не беспокойтесь, она после спектакля всегда перевозбуждена и долго не может заснуть. Она в театре служит. Раздевайтесь. Я вам помогу.
Они вошли в большую комнату. В двухкомнатных «хрущевках» с дежурным набором мебели такие комнаты назывались залами. А здесь тогда что? Гостиная? Нет, зал с гостиной. Просторный, с высокими потолками, с большими окнами. И мебель здесь была другая. Овальный стол. Вокруг удобные стулья с высокими спинками. Над столом шелковый светло-изумрудный абажур с бисерной бахромой по краю. На столе – ваза. Цветы. На стенах – картины в золотых рамах. Старинный буфет-горка. Часть зала – как отдельная комната: диван, кресло, секретер. Изящный торшер со светло-зеленым абажуром и столиком из светлого с разводами камня, небольшой стеллаж с книгами. Комнатный рояль. На рояле – цветы. В глубине зала – высокая воздушная елка, украшенная, как в детстве, игрушками, конфетами, мандаринами, свечками.
«А книг-то у них немного для интеллигентной семьи», – отметила Тоська.
– Ну, познакомьте меня с нашей прелестной гостьей, – опять раздался красивый приветливый голос. – Меня зовут Ирина Николаевна.
Хозяйка была под стать интерьеру зала. Или – наоборот?
Одежда и прическа, как у английской королевы. Просто и элегантно. Тоська однажды видела прием у королевы по телевизору. Дамы, одетые как положено по этикету, приседали перед ней в полупоклоне и пожимали протянутые королевой кончики пальцев. Тоське тоже захотелось присесть в своем бархатном платье в полупоклоне, склонив немного голову, пожать кончики пальцев Ирине Николаевне и сказать по-английски: «My name is Tonya».
Она, следуя этикету, спросит: «Are you okey, Tonya?»
И Тоська ответит, как положено: «I’m fine!» Эти две фразы Тоська запомнила, когда смотрела американский фильм на кинофестивале в Москве. Герои говорили своими голосами на экране. А переводчик через микрофон читал перевод. Эти две фразы герои произносили так часто, что Тоська к концу фильма знала их наизусть.
– Меня зовут Тоня, – сказала по-русски и, не удержалась, сделала книксен. А потом от неловкости добавила: – Можно, как в школе: Антонида Екимовна!
Стало совсем неловко. Саша улыбнулся. А Ирина Николаевна, как будто не заметила ее неловкости.
– Антонида! Красивое забытое имя! Осталось в памяти народной! – легко и немного по-театральному произнесла она. – Так звали дочь Ивана Сусанина. Помните: «Не о том скорблю, подруженьки...»?
– Конечно! – поторопилась сказать Тоська. – Это из оперы Глинки...
– Если бы Сусанила звали Еким, то со школьным именем Тони было бы полное соответствие! А опера бы называлась «Еким Сусанин»! – пошутил Саша. И они все вместе рассмеялись. Неловкость ушла, и Тоська, оглянувшись на елку, сказала:
– Какая у вас красивая елка! Такую даже жаль выбрасывать!
– Ей еще долго стоять! В детстве у нас елка стояла все зимние праздники до Крещения! Мамина традиция. Я продолжаю ее, – объяснила Ирина Николаевна.
– «Раз в крещенский вечерок...» – вспомнила Жуковского Тоська. – Вы тоже гадали?
– Нет, – засмеялась Ирина Николаевна. – Мама ходила в церковь на праздничную службу. А вот в театре мы, молодые артистки, в Крещенский сочельник, конечно, гадали! Тайком!
– Какое красивое название! Крещенский сочельник! Жаль, что этих традиций уже нет!
– Да. Они не мешали...
– Я Тоню обещала накормить, – заглянула к ним Нина. Отправились на кухню, которой бы больше подошло название столовая. Из-за ее размеров.
Голодный Саша присоединился к голодной Тоське, и они вдвоем с аппетитом съели целую сковороду жареной картошки с грибами. Потом все вместе пили чай с вареньем, ели восхитительные пирожки. Их, к удивлению Тоськи, пекла сама актриса. Пирожки были все аккуратненькие, одинаковые, как из кулинарии.
– Не удивляйтесь, я очень люблю готовить. А пирожки с мясом, печенкой и визигой – мое коронное блюдо!
– Очень вкусно! Спасибо! Пирожки необыкновенные! – искренне поблагодарила Тоська. Пирожки она любила. Хотя сама так и не научилась их готовить. Ее мама была не очень искусной кулинаркой. Не было для этого у нее времени и возможностей. Пирожки она пекла только с капустой, и в «Чудо-печке». Иногда просто жарила на сковородке. Пирожки были неровные, разной величины. Тоська их очень любила, особенно свежими, горячими. Надрежешь плоский бочок... и кусочек сливочного масла – в золотистую капусту-начинку. Масло сразу тает. А сверху присыплешь солюшкой...
– Где мы уложим спать Тоню? Наверное, лучше в кабинете? Там ей утром никто не будет мешать своими хождениями. А я со всеми прощаюсь. Всем покойной ночи. Хотя уже почти утро... «Светает! Ах, как скоро ночь минула...» – удаляясь, продекламировала актриса.
Нина повела Тоську в кабинет. Тоська вошла и второй раз за сегодняшний день ахнула.
Просторная комната с высокими потолками была настоящей библиотекой. В несколько рядов – стеллажи с книгами. В глубине комнаты – письменный стол с красивой зеленой лампой и большой кожаный диван.
На нем Нина постелила Тоське постель. Включила и придвинула лампу поближе к изголовью: «Дедова, «гвардейская», если почитать захотите».
– Вряд ли. Спать хочу. Очень устала за сегодняшний день.
– Я тоже. Покойной ночи, Тоня.
Тоська всегда говорила «Спокойной ночи». И теперь не знала, как сказать. Покойной говорить было непривычно. Поэтому ответила, как привыкла, но проглотив букву «с».
Нина ушла, закрыв за собой дверь.
Тоська сняла свое бархатное платье, легла. Вытянула усталые ноги. Полежала, потом, привстав на локте, с интересом разглядела настольную лампу. Солидная подставка из цельного куска оникса... «Гвардейская», сказала Нина. Наверное, из-за зеленого шелка на абажуре и из-за оторочки желтой тесьмой и золотыми кистями! Как в музее! Тоська, как кошка, потянулась, протянула руку и, нажав на кнопку, выключила лампу.
«Где ты была сегодня, киска?» – «У королевы у английской!» И тут же уснула.
***
Проснувшись, Тоська встала, прошла по комнате, разглядывая книги.
В углу стоял шкафчик с множеством ящичков.
– Надо же – картотека... Как в настоящей библиотеке!
Она надела халат и выглянула в коридор. Было тихо. Спят или никого нет?
Тихонько прошла в ванную комнату. Умылась, привела себя в порядок. Вернулась в библиотеку, переоделась в связанное мамой платье. И пошла по квартире в поисках хозяев. На ароматный запах кофе заглянула на кухню. Урчала кофеварка. Саша доставал из кухонного шкафа чашки.
– Доброе утро, – сказала Тоська и про себя добавила: «Гермес Праксителев в ковбойке».
Получилось смешно. Она хмыкнула.
– Доброе утро!
«А про себя, небось_ добавил... Антонида Екимовна», – подумала Тоська. Она заметила, как вчера он улыбнулся, когда она так представилась Ирине Николаевне.
– А Ирина Николаевна с Ниной еще спят?
– Они уехали. Мамина подруга позвонила. Что-то у нее случилось. А меня оставили кормить вас завтраком и развлекать. Всё готово. Прошу к столу.
Они сели за стол и оказались почти лицом к лицу. Ну точный Блок. Только – не Праксителев, а, скорее, с портрета Сомова. Такой же домашний, толстогубый. Рот приоткрыт, как будто нос заложен. А платок надень, так получится родовитая бабка с тяжелой нижней челюстью вперед, будто платок подпирает. Только глаза, как у Гермеса, бледно-прозрачные. Интересно, Блоку нравился этот портрет?
– Что, нашли сходство с кем-нибудь? – вдруг спросил Саша, улыбнувшись. Лицо и глаза сразу ожили, и сходство пропало.
– Да нет, с чего вы взяли?
– У меня мама – актриса. Она любит проверять на мне выразительность своего лица. Вот сейчас у вас было выражение ее лица в такой сцене. Героиня внимательно и нежно смотрит на героя и пытается вспомнить, кого он ей напоминает. Вспоминает. И герой ей становится ближе и понятнее. Она успокаивается и начинает пить кофе. Чего и вам желаю. Берите пирожки.
– Спасибо! – она отхлебнула кофе. – А почему успокаивается? Может, настораживается? Герои разные бывают! Откусила пирожок: с визигой… Запила кофе и продолжила: – Только думаю, Ирина Николаевна сыграла бы этот эпизод тоньше, чем вы его трактуете. Думаю, вот так.
Тоська напряглась, вспоминая недавно читанный текст бородатого классика:
– Героиня смотрит на героя блестящими, казавшимися темными от густых ресниц серыми глазами. Смотрит дружелюбно, внимательно, как будто признает егo. Крупный план. Камера смотрит глазами героя и видит сдержанную оживленность, которая играет в лице героини и порхает между блестящими глазами и чуть заметной улыбкой, изгибавшею ее румяные губы. Уф! Как?
– Ну мне остается только добавить, что вы это говорили с неудержимым дрожащим блеском в глазах и улыбкой, которая обожгла меня.
И засмеялся, довольный, увидев ее удивление.
– Не удивляйтесь. Анну Каренину мама репетировала дома. И про все эти серые с неудержимым блеском глаза и румяные губы я слышал еще ребенком. Детская память крепкая. А вот вы как это запомнили?
– Мне по работе положено. Я в школе литературу преподаю.
– Ну... Положено – одно, а знать – другое.
– Я еще и книги читаю.
– А, это меняет дело. Тогда вам должна быть интересна наша библиотека! Еще кофе?
– Нет, спасибо. Пойдемте книги смотреть!
Они пошли в библиотеку.
– Вы как лорды английские живете! Тоську продолжало тянуть на английское.
Саша засмеялся:
– Эту библиотеку два поколения собирали! Дед начинал. Он лордом не был!
– А давайте представим, что мы... ну... какие-нибудь лорды. Вы – лорд. А я – лордиха. Леди.
Тоська приподняла воротничок платья и приняла аристократическую позу: сложила руки перед собой, как певица.
– Я вхожу и говорю: «Hey, Alex! Are you okay?»
А вы – мне: «Hi, Tonya. I’m fine!» Ну как? Похоже?
Новоявленный лорд рассмеялся.
– Извините меня за мой дурацкий смех, Тоня. У вас просто смешно получилось! Ну и потом... Так могли разговаривать какие-нибудь простые американские парни из... ну, скажем, «Полуночного ковбоя». Смотрели? Классный фильм. Там Дастин Хофман и Джон Войт в главных ролях. Но это неважно! Англичане, тем более, лорды, так, как вы это представили, не разговаривают!
– Ну и как же они разговаривают?
– Вы как лордиха, извините, леди, заходите в библиотеку и видите, что ваш муж, лорд, чем-то удручен. Вам он уже давно неинтересен, но, будучи леди, вы спрашиваете его: «Are you all right, darling?» – на хорошем английском, высоким голосом леди, сказал он. А я как лорд, но уже не старающийся быть джентльменом в глазах старой надоевшей жены, отвечаю: «Quite well, thank you». Потом я одеваюсь, чтобы выйти из дома, а слуга спрашивает меня: «Сэр, если леди пошлет меня за вами, скажите, где вас не надо искать?» Это такой английский юмор.
– Дарлинг, а вы не помните, когда у вас последний раз горели уши?
– Это такой русский юмор?
– Это такой серьезный русский вопрос! Ответьте со всей ответственностью!
– Отвечаю! По старинной примете, леди, если горят сразу оба уха, то это указывает на то, что кто-то вас вспоминает. Причем это воспоминание очень сильное. И еще – уши горят к скорой встрече с тем, кто о вас думает.
– Ну и... У вас-то как, сэр, с ушами? Горели?
– Горели ярким пламенем! Совсем недавно. Но это не вы, леди, меня вспоминали, к сожалению. Потому что мы еще с вами на тот момент не были знакомы!
– Как знать! А предчувствие... – лукаво начала Тоська и, помедлив, замолчала, не зная, рассказать или не рассказать про свой ритуал привораживания.
– Предчувствие! – Сашин взгляд вдруг стал каким-то отвлеченным. Он как будто ушел мыслями в себя и уже думал о чем-то другом. Даже нахмурился, а потом улыбнулся чему-то и начал быстро говорить, как будто заспешил куда-то:
– Ну, леди, какие книги вас интересуют? Что вам показать? Или вы сами управитесь? Сами? Вот и чудесно. А чтобы меня, как лорда, не искать там, где меня нет, говорю: меня не надо искать в моей комнате. Мне надо немного поработать. Я вас покидаю!
Он чинно поклонился, наверное, по-лордовски, вышел и закрыл дверь.
Его неожиданный уход озадачил Тоську. «Совсем как лорд от опостылевшей леди! Неужели я ему так быстро надоела? И про уши не закончили...»
Она постояла, чего-то подождала... Потом сделала книксен в сторону закрытой двери, показала язык и рассмеялась: «Надо было бархатное платье надеть! И розу нацепить! Тогда бы точно не ушел!..» Подумала: «А если б все-таки ушел?»
Представила себя в бархате с обвисшей от унижения розой и прыснула: «Вот тогда было бы обидно! А сейчас ничего... Переживу!»
Она огляделась. Заняться было чем. Подошла к стеллажам.
Начала с полки на букву «А». Медленно проводя пальцем по корешкам стоящих книг, она отвлеченно подумала: «А вот Петрович ушел бы?» – И отрицательно затрясла головой: «Не-а! Нет! Он бы остался и говорил мне о любви… Чувство, которое ни с чем не сравнимо! Оно делает человека счастливым и несчастным! И вот все эти книги, почти все – об этом!..»
Она взяла в руки маленькую книжечку, лежащую отдельно. Иннокентий Анненский. «Кипарисовый ларец». Вторая книга стихов. Посмертная. «Гриф». С каким вкусом сделана обложка! Художник – А.Арнштам… Александр Арнштам… Тоська вспомнила это имя.
В сатирическом журнале «Сигнал», который редактировал Чуковский, кажется, в 1905 году, были рисунки именно этого художника. Потом его имя было связано с мирискусниками… Потом… Не помню… Куда-то пропал. Больше это имя нигде не встречала.
Тоська опять обратилась к поэту.
«Кипарисовый ларец»! Красиво и символично! В шкатулке из кипарисового дерева Анненский хранил свои рукописи. Тоська открыла книгу на титульном листе. 1910 год издания. Анненский умер в 1909-ом. Стала листать. Как жаль, что мало времени! Хочется читать и наслаждаться… Каждое стихотворение – смятение своей собственной души… Как изящно названы разделы: «Трилистники», «Складни», «Разметанные листы»… А вот и любимое, которое уже не читается, а напевается с мелодией Вертинского: «Среди миров, в мерцании светил...»
А это что? Ксерокопия. Стихи, не вошедшие в сборник стихов. Открыла... Пролистала...
К портрету А. А. Блока
Под беломраморным обличьем андрогина; Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез.; Стихи его горят – на солнце георгина,; Горят, но холодом невыстраданных слез.
И подпись от руки: «Четверостишие, возможно, относится к портрету Блока кисти К. Сомова, репродукция которого была помещена в журн. "Золотое руно" (1908, 1)».
«Нет, – ответила Тоська на вопрос, который она задала себе утром, – не нравился Блоку портрет Сомова!» Потом подумала и сказала менее категорично: «Ну не должен был нравиться!»
***
Ближе к вечеру вернулись Ирина Николаевна с Ниной. Тоська так увлеклась книгами, что не услышала их голосов. Она спешила. Решив, что вечером поедет к Полине (нельзя же злоупотреблять гостеприимством), хотела успеть просмотреть всё самое интересное в библиотеке.
И уже подошла к концу алфавита. «Х». В.Ходасевич. Она знала этого поэта плохо. В институте было несколько факультативных лекций. Она открыла маленькую книжечку его стихов «Путём зерна». 1920 год. Полистала… «Обезьяна»… Стала читать.
Была жара. Леса горели. Нудно
Тянулось время. На соседней даче
Кричал петух. Я вышел за калитку.
Там, прислонясь к забору, на скамейке
Дремал бродячий серб, худой и черный.
Серебряный тяжелый крест висел
На груди полуголой. Капли пота
По ней катились. Выше, на заборе,
Сидела обезьяна в красной юбке
И пыльные листы сирени
Жевала жадно. Кожаный ошейник,
Оттянутый назад тяжелой цепью,
Давил ей горло. Серб, меня заслышав,
Очнулся, вытер пот и попросил, чтоб дал я
Воды ему. Но, чуть ее пригубив, –
Не холодна ли – блюдце на скамейку
Поставил он, и тотчас обезьяна,
Макая пальцы в воду, ухватила
Двумя руками блюдце…
Тоська прервала чтение. Перед глазами встала картина, как будто написанная густыми мазками: кадмием – красным юбка обезьяны... сажей – сам серб, худой и черный... белилами отсвечивает на его груди серебряный крест… Мысленно рисуя, Тоська еще раз медленно прочитала тягучие, не рифмованные строчки вслух... И они что-то напомнили ей! Что? Еще раз прочитала, вспоминая... Вспомнила!.. Она взяла томик Блока, нашла... «В дюнах».
А вот с этих строчек Ходасевича, на которых остановилась, со статики картины, которую увидела, начинается блоковская динамика… Прямо продолжение стихотворения (только «платье» на «юбку» заменить!):
….скрестила свой звериный взгляд
С моим звериным взглядом. Засмеялась
Высоким смехом. Бросила в меня
Пучок травы и золотую горсть
Песку. Потом — вскочила
И, прыгая, помчалась под откос...
Я гнал ее далёко. Исцарапал
Лицо о хвои, окровавил руки
И платье изорвал. Кричал и гнал
Ее, как зверя, вновь кричал и звал,
И страстный голос был – как звуки рога.
Она же оставляла легкий след
В зыбучих дюнах, и пропала в соснах,
Когда их заплела ночная синь…
Тоська остановилась. Пришла в голову крамольная мысль сочинить продолжение: что сделал бродячий серб, худой и черный, когда обезьяна удрала от него?.. Тоська засмеялась, уселась на диван, разложила рядом книги и стала искать рифмы.
Ирина Николаевна, постучав в дверь, заглянула в библиотеку.
– Добрый вечер! Ну как? Не скучали? Не голодали?
– Нет... Что вы!.. Какое там скучать! У вас такая библиотека! – с трудом оторвалась Тоська от хулиганского сочинения, встав ей навстречу. – А Саша не дал мне ни скучать, ни голодать. Он утром напоил меня кофе, показал библиотеку, – добросовестно перечислила Тоська, – а потом сказал, что будет у себя в комнате и что ему надо поработать… И я его больше не видела… Тоська развела руками.
– Ушел в свою комнату и оставил вас одну? – удивилась Ирина Николаевна. – Мило! Ах, Саша, Саша… – огорченно покачала она головой.
– Ну что вы! Он спросил, не нужна ли мне его помощь… И вообще... он – молодец, – заступилась за Сашу Тоська, пожалев, что выдала его и расстроила Ирину Николаевну. Вздохнула и сказала:
– Ирина Николаевна, спасибо вам за гостеприимство! Но я должна ехать. К подруге...
– Нет, нет! Без ужина я вас не отпущу!
Она вышла из библиотеки и громко крикнула:
– Мы будем сегодня ужинать в зале! Всем помогать! Нина! Александр!
Накрыли стол в зале белой скатертью. Из горки достали тарелки, приборы, салфетки.
Гусь с яблоками, оказывается, уже истомился в духовке. Достали гусятницу, открыли крышку... Запах пошел необыкновенный! Тоська сразу почувствовала, что голодна.
«Это называется, Саша немного поработал? Весь день, что ли, его готовил?.. Запихнул гуся в духовку, и пусть томится. Чем же лорд остальное время занимался? Даже ко мне не заглянул!..» Тоська искоса взглянула на Сашу. Он был в каком-то приподнятом настроении. Чем-то воодушевлен.
«Ну не гусем же, как Паниковский! Гусь, даже такой, – проза жизни. А его воодушевление другое, возвышенное, похожее на вдохновение! Вон как кудрями взмахивает! Может, что сочинил? Поэму в стихах, музыку? Может, роман пишет?» – иронизировала Тоська, задетая его невниманием.
Ароматного, с золотистой корочкой гуся порезали на порционные куски и сложили как целого в большую фарфоровую гусятницу. Обложили по бокам затомившимися яблоками с лопнувшей кожурой. Достали из холодильника шампанское. Расставили фужеры.
– Мама, мне воду или морс. Я шампанское не буду. У меня режим!
– Ниночка, но пригубить-то ты можешь?
– Мам, ну каждый раз одно и то же. Я и гуся есть не буду!
– О, господи… Ну всё, всё. Не сердись! Молчу.
– Мам, раз Нинка не пьет и не ест, давай Дмитрия Харитоновича позовем для компании!
– А почему бы и нет? Я сейчас ему позвоню.
– Не надо. Ты его только испугаешь. Он подумает, что у нас торжество и надо соответственно одеться. И постесняется. Не придет. Я сам схожу за ним. Скажу, что зовем просто, по-соседски, скоротать вечер...
– Хорошо. Ступай. Пригласи.
– А кто этот Дмитрий Харитонович? – спросила Тоська, когда Саша ушел.
– А... Это очень интересный человек. Доктор психологических наук, профессор. Преподает в нашем университете. Мы уже знакомы сто лет. Соседствуем. Суперанский Дмитрий Харитонович. О-очень милый, интеллигентный человек. Не без странностей, конечно, как и все профессора! Он вам понравится.
Александр же, сказав, что надо сходить за профессором, а не звонить ему, на самом деле лукавил. У него к профессору была личная просьба, о которой никто не должен был знать. Он изложил ее Дмитрию Харитоновичу на лестнице. Дмитрий Харитонович обещал постараться.
Профессор пришел в старенькой фланелевой рубашке в клетку, домашних брюках и тапочках. Несоответствие одежды и торжественного стола его абсолютно не обеспокоило.
Учтиво поздоровавшись со всеми, он подошел к Тоське.
– Дмитрий Харитонович. Сосед.
– Антонина Акимовна. Учительница русского языка и литературы, – официально представилась Тоська: профессор все-таки, – но можно просто Тоня. И опять не удержалась, сделала книксен.
– Преподаватель философии и социологии. С вашего позволения, коллега, – профессор шаркнул тапочками и по-гусарски смешно боднул головой так, что чуть не слетели очки. – Но, думаю, вам будет не с руки называть меня просто Димой.
– Давайте-ка за стол. Гусь стынет. Шампанское греется, – пригласила Ирина Николаевна.
Хлопнула пробка. Саша наполнил фужеры. Разложили гуся и яблоки по тарелкам. Хрустально чокнулись. «С Новым Годом!» Выпили искрящееся пузырьками шампанское. И принялись за гуся!
Гусь был сочный и ароматный. Кисловатая, разваренная в гусином соусе антоновка таяла во рту!
– Вы уж извините мне мое старческое любопытство, Тонечка. Кому же вы преподаете русский язык и литературу?
– Я работаю в деревенской школе. Деревенским ребятишкам и преподаю.
– Любите литературу?
– Очень. Сегодня целый день провела в библиотеке Ирины Николаевны!
– Понимаю! Их великолепную библиотеку я давно знаю! А сами вы откуда будете? Еще раз простите старика.
Тоська сказала. Она не чувствовала никакого неудобства. Наоборот, ей даже льстило внимание профессора.
– Вы замужем? – выдержав укоризненный взгляд Ирины Николаевны, спросил профессор.
– Нет.
– И не были?
– Нет.
– Ну а жених, конечно, есть?
– И жениха нет.
– Не думала, Дмитрий Харитонович, что вы так любопытны! Налейте-ка, налейте бокалы полней! – пропела она своим чудесным голосом.
– Всегда восхищался вашим талантом, Ирина Николаевна! Для меня вы были всегда...
– Зачем столько слов, когда бокалы полны? – театрально воскликнула актриса.
Тоська подумала, что Ирина Николаевна могла бы замечательно сыграть пани Конти.
Ирина Николаевна встала, подошла к роялю, поставила фужер с шампанским на его блестящую крышку, присела на стоящую рядом банкетку и стала тихо наигрывать и напевать.
Подошла Нина, села рядом на диван. Саша остался сидеть за столом. Задумчиво покручивал фужер с шампанским на столе, держа его за тонкую ножку.
Тоська хотела подойти к роялю, но профессор задержал ее очередным вопросом.
– Тонечка, а как вы относитесь к творчеству Солженицина Александра Исаевича?
– Я читала его. Не много, правда. «Один день Ивана Денисовича», «Матренин двор».
– И что вы можете сказать об «Одном дне»?
Тоська напрягла память.
– У нас в институте факультатив читал Владимир Яковлевич. Фамилию забыла. Так вот, он говорил, что Солженицын имеет честную гражданскую позицию. Что он смог сказать долгожданную правду. Что без правды в литературе общественная жизнь не может идти вперед. Всё, что идет с недомолвками, в обход, в обман, приносит только вред. И литературе, и нашей жизни. Владимир Яковлевич сказал еще так. Если бы Солженицын был художником меньшего масштаба и чутья, он, вероятно, выбрал бы самый несчастный день самой трудной поры лагерной жизни Ивана Денисовича. А он рассказал об одном самом обыкновенном дне. И это было страшно! Тоська перевела дух и закончила:
– По словам Твардовского, в рассказе предстал «лагерь глазами мужика», а вот Залыгин предложил свою формулу: «через событие явлена личность».
– Это очаровательно! Нет слов! Я восхищен! – Дмитрий Харитонович развел руки как для хлопанья, потом скрестил их на груди и, поблескивая стеклышками очков, продолжил. – Солженицын уже стоит вровень с Толстым, особенно в изображении народного характера.
Профессор говорил искренне и взволнованно.
– Как хорошо, что в институте еще читают лекции умные педагоги! И как хорошо, что есть кому слушать, учиться, запоминать! Это я про вас, Тонечка!
– Спасибо. А знаете, я читала интервью с одной писательницей, очень талантливой и знаменитой. Так вот, она не читала ни Данте, ни Сервантеса. Не осилила ни Толстого, ни Достоевского. Но это ей не мешает писать свои талантливые рассказы. Я это к чему веду. Вот вы знаете, как пекут пирожки? Нет? Ну неважно. Одни кулинары изучают досконально рецептуру, ищут старинные рецепты, анализируют. Трясутся над начинкой: доложить того – не переложить этого… А другие – интуитивно, по наитию, без анализа, без знания прошлого опыта других! Тесто – взяв за пример понравившийся образчик. И какой-нибудь ма-аленький секрет: положить только желток, не взбалтывая, к примеру. А начинку с такой фантазией сообразят, что даже посвящённые крякнут. Скажут, это похоже на сумасшествие. Так не принято. А пирожки получаются такие, что все едят и восхищаются. И не могут понять суть процесса. Это и есть талант! Как вы думаете?
– Хм... Сразу так не скажешь. Надо подумать. Но что-то в этом есть. Я подумаю, – профессор снял очки и, рассеянно улыбаясь, стал протирать их носовым платком, который извлек из кармана брюк.
– Дмитрий… извините, забыла ваше отчество, – настроение у Тоськи было хорошее и благодушное.
– … Харитоныч, – подсказал профессор.
– Дмитрий Харитоныч! Давайте споем! Есть хорошая песня «Зацветает степь цветами». Мы ее в деревне в хоре поем.
– Нет, нет, нет. Увольте! – испугался профессор, водружая очки на нос.
– Это уже без меня. Никогда в хоре не пел. Да и пора честь знать. Ирина Николаевна, позвольте откланяться. Должен вас покинуть.
С профессором попрощались, и Саша пошел его проводить. В прихожей они остановились.
– Да, забавно про пирожки… – профессор с улыбкой пригладил себе затылок. – Ну ты-то хоть всё узнал, что хотел? Помог я тебе?
– Да. Спасибо.
– Ну и то слава Богу. А сам-то что? Не мог спросить?
– Да неудобно как-то выспрашивать.
– Неудобно ему. А меня дураком выставлять удобно? И что, эти знания – замужем, не замужем, откуда родом, жених там, даже ее отношение к Солженицыну – были так важны для тебя?
– Не то, чтобы очень важны. Просто я как-то уверенней себя чувствую и веду себя уверенней, когда знаю о человеке такие подробности.
– Ну и спросил бы! Вы же подружились, целый день были дома вместе.
– Да нет, не целый день. Утром кофе пили, болтали… А потом я у себя в комнате писал. Сонет написал. Это она меня вдохновила. Как муза. Ушами. И я ей его посвятил.
– О, боже! Она его ушами вдохновила! – почти простонал профессор, воздев глаза к потолку. – Тебе бы самому уши надрать! Ну и… прочитал ей свой сонет?
– Не успел. Я потом еще гуся готовил. Мама задание дала, – Саша уже сам чувствовал всю нелепость своих каких-то мальчишеских объяснений. Поэтому он расправил плечи и, как ему казалось, по-мужски, небрежно спросил:
– А вообще, как она вам?
– Как муза? Очаровательна! – профессор снял очки, достал платок и стал протирать стекла очков. Потом близоруко посмотрел на поэта, прищурив глаза: – Так же, как твоя бывшая муза Лиля.
– Я серьезно! – с досадой поморщился Саша.
– А уж я-то как серьезно!
– Как вы думаете, она мне подходит?
– Я бы спросил так: подходишь ли ты ей?
– Хм… А почему это я ей не подхожу? Не дурак… Не урод какой…
– Сонеты пишешь… – с легкой иронией продолжил профессор. – Только ей с тобой будет одиноко!
– Вот вы про Лильку сказали… – не слушал профессора Саша. – Но они – разные. Тоня – другая. Она – воплощение настоящей женственности! Не театральной!
– В поэзии уже была Вечная женственность! Была и Прекрасная Дама! Всё уже было! – профессор водрузил очки на переносицу. – Тебя никогда не интересовало, почему от Блока ушла Любовь Дмитриевна, его муза? Ушла к другому поэту. От гения – к таланту.
– Как говорят, женская душа – потемки, – пожал плечами недовольный поворотом разговора Саша.
– Так говорят про чужую душу! – профессор как-то обреченно вздохнул и развел руками.
– Ну и… как мне быть?
– Не знаю. Разбирайся-ка ты, милый друг, сам! Всё, что нашел нужным, я тебе сказал! Всё выспросил. Теперь сам!
Он потрепал Сашу по плечу и открыл дверь.
– Ну всего хорошего! Провожать не надо! Гусь ты лапчатый… с яблоками!
***
Профессор ушел. Саша растерянно остался стоять в прихожей. Он всегда чувствовал себя с Дмитрием Харитоновичем мальчишкой, а сегодня просто «лицо потерял». Вел себя, как ребенок: «Что мне делать? Как она вам?.. Ушами вдохновила… Мама задание дала…» Так глупо! – досадливо вспоминал он и морщился. Тут еще некстати вспомнился недавний разговор с Лилькой.
– Ты – не мужчина! – безапелляционно заявила она. – Ты – «Облако в штанах», а мой Антон Львович похож на Бабеля!
– А то Бабель – мужик! – возразил он. – Мелкий, очкастый!
– А то! – передразнила она его. – Конечно, мужик! За то и пострадал!
– Так его ж – за политику...
– Как же! За – баб!
– За баб не сажают!
– Смотря за каких! Ему ж надо было обязательно с женой наркома связаться! Красавица была, между прочим! А ты говоришь – мелкий, очкастый! Мужик! И мой Антон Львович похож на него!
– Ну и что? А я похож на Блока!
– Вот я и говорю, – почему-то обозлилась она, – что ты – «Облако в штанах»!..
«Между прочим, в молодые годы Блока сравнивали с Аполлоном! И Тоня в парке назвала меня «Праксителевым Гермесом»! – обозлился сейчас и Саша. Он стоял, собирался с мыслями. А они разбегались… Почему ей будет со мной одиноко? Я могу быть веселым, компанейским. У меня много друзей. Ей не подхожу? Ерунда… Как мы утром хорошо болтали! С ней было легко… Ей со мной, думаю, тоже… Оставил ее одну? Так я такой сонет написал! Услышит его – поймет меня! Потом она мне нравится. Профессору тоже понравилась, а он в людях не ошибается...
Из зала доносилось пение. Пела мама. «Злоты перщчёнэк, злоты перщчёнэк на шчестье...» Это из «Варшавской мелодии». Она любила эту роль. Саша вошел в зал. Нина с Тоней сидели рядом на диване, слушали.
Тоська в студенческие годы смотрела этот спектакль в театре и легко представила молодую Ирину Николаевну в роли Гелены.
– « …на мое шчестье, на шчестье каждэй дзивчыны…» – закончила петь Ирина Николаевна и повернулась к ним.
– Ну, что еще спеть?
– А не поздно? Соседи не будут стучать? – спросила Тоська на всякий случай.
– Я негромко. Помню, Иван Семенович рассказывал, что Надежда Андреевна Обухова у себя в Брюсовском частенько принималась петь в первом часу ночи. Вы слышали Обухову, Тонечка?
– Да, дома была ее пластинка.
– Она – великая певица. Ее меццо-сопрано можно сравнить разве что с голосом Ренаты Тибальди! Я слышала Обухову-Кармен в Большом. Как она пела! А как они пели дуэтом с Козловским «Ночи безумные»!
Ирина Николаевна, закрыв глаза, покачала головой.
– А вы знали Козловского?
– Да. Он был женат на моей подруге. Актрисе Гале Сергеевой. Смотрели фильм «Пышка» Ромма?
– Нет. И актрису такую не знаю.
– Да, конечно! Ведь это было так давно! Если интересно, я расскажу.
– Очень интересно!
– Галя сама родом из деревни. Мы с ней вместе учились во ВГИКе в мастерской Льва Кулешова. Потом служили в театре-студии Рубена Симонова. Михаил Ромм искал актрису на роль Елизаветы Руссэ для фильма «Пышка». Пробовали многих актрис. Меня – тоже. Ромм сказал, что я слишком интеллигентна для роли героини, у которой не всё в порядке с нравственностью. Он был очень тактичен. А Галя подошла для этой роли. Как про нее говорили: у нее фигура французская. А Фаина Георгиевна, она госпожу Луазо играла, увидев Галю в костюме для фильма, сказала: «Не имей сто рублей, а имей двух грудей!». Рому это очень понравилось. Под этим девизом он и снимал фильм! Вам интересно?
– Очень!
– Тогда я продолжу. Галя была необыкновенно красива. Потом, уже после фильма мы отдыхали с ней в Мисхоре. Это было... кажется, лето 1934 года. Да, так. Был такой Дом отдыха «Нюра». Мы были очень молоды! Вот там мы и познакомились с Козловским. Он тут же влюбился в Галю. Она тоже увлеклась им. Оба были не свободны. Приехали в Москву. Галя развелась со своим Габовичем. Года через три жена отпустила и Ивана Семеновича. Они расписались, и Галя стала жить в «Ласточкином гнезде». Так называли дом ВТО в Брюсовском. Там жила и Обухова. Она, кстати, была против их женитьбы. Говорила, что эта «свиристелка», которая на 14 лет моложе, погубит талант Козловского! Но тем не менее они жили вместе. В разговоре со мной Галя называла его «Ванюрчик». А дома обращалась к мужу на вы и по имени-отчеству. Отношения у них были сложные. На людях – красивая, счастливая пара, а дома – как чужие. Потом она от него уходила – возвращалась. В общем, как часто бывает в артистических семьях. Вот так... Не утомила своим рассказом?
– Нет-нет, очень интересно!
– Потом она ушла к одному профессору. Кажется в 53-ем. Иван Семенович больше не женился. Не знаю, может, сейчас уже женат? Он был как ребенок. Суеверен! Это после того, как однажды пустил петуха! На сцену идет, уборщицы срочно проверяют, нет ли пустых ведер. Если увидит, мог отказаться петь!
Она задумалась, вспоминая, потом продолжила:
– Говорил всё время тихо, кутал горло. Голос берег. А какой он был «Юродивый» в «Борисе Годунове»!
Она опять прикрыла глаза и покачала головой.
– Он был гениален, а она – просто очень красивая женщина! Хотя... Кто знает, может, это – равновелико? И гений, и красота – от Бога. В моей жизни было много встреч с очень интересными людьми, достойными и не очень, с простыми и знаменитыми...
Она опять задумалась и загрустила, вспоминая.
– Я поняла в этой жизни не многое. Но знаю, что в любую пору жизни, особенно в отрочестве, очень важно, чтобы рядом находился учитель, спокойный, мудрый человек, который поможет советом, подскажет, научит. И еще: очень важно, чтобы ты был открыт для него, верил, чтобы ты был готов учиться у него самой малости, любым крохам. И со временем откроется главное для тебя, и этому можно следовать всю жизнь.
Тоська неожиданно вспомнила Викторию Казимировну. Уж столько времени прошло... Она отмахнулась от грустных воспоминаний и предложила:
– А хотите, я спою? Тихонько...
– Конечно, хотим! Что вы будете петь, Тонечка? Я вам могу подыграть.
– Старую народную песню. «У церкви стояла карета». Знаете?
– Конечно. Начинайте, я подстроюсь.
И Тоська запела. Тоже негромко. Без напряжения. По-народному. Наполненный голос красивого тембра вел знакомую мелодию. У Тоськи была природная культура пения. В ее исполнении не было ничего лишнего. Как обкатанный морем и временем голыш.
«У церкви стояла карета, там пышная свадьба была-а-а... – голосом заиграла, как камешки посыпались, – ...все гости нарядно одеты, невеста всех краше была-а-а...»
Ирина Николаевна начала подыгрывать, но услышав пение, перестала, чтобы не мешать. Заслушалась.
– А «На Муромской дороге...»? – попросила, когда песня была допета.
И Тоська грудным на низах голосом запела: «На Муромской дороге... – и тут же, вольно вверх открытым звуком – стояли три сосны, прощался со мной ми-илый до будущей весны...»
Закончила. Ей зааплодировали. Браво, Тонечка! Ах, какая молодец!
– Бабушка очень любила эту песню, называла ее городской романс. И часто пела… – сказала Нина и вздохнула.
– Да. Она жила с нами. Ее уже нет, а голос звучит, – вздохнула и Ирина Николаевна. – А ваши, Тонечка, бабушки, дедушки живы?
– Папины – нет. Их убили немцы в войну. В Белоруссии… А мамины… Ее отец умер в тюрьме по доносу… Так что дедушку я не видела. А бабушку… Я видела ее всего пару раз в детстве. Она жила в деревне. А мне всегда хотелось, чтобы, как у подружек! Их бабушки жили с ними. Из школы встречали супом… – Тоська прерывисто вздохнула. И Ирина Николаевна тут же перевела разговор на другую тему.
– Я недавно слышала чудесную певицу. Жанну Бичевскую. У Тони удивительно похож тембр голоса и манера исполнения. Только Бичевская еще играет на гитаре. Ее стиль определяют, как фолк-кантри. Сравнивают с Джоан Баэз. Тонечка, вам бы еще играть на гитаре...
– А я играю. Только гитары с собой нет.
– Как это нет! Нина, Ольга уже забрала свою гитару?
– Нет. Она здесь. Нести?
– Конечно!
Нина принесла гитару. Тоська настроила ее под себя.
– Что петь?
– Давайте что-нибудь безыскусное и... театральное!
Тоська взяла несколько вступительных аккордов: «Если знаете – подпевайте!»
У окна стою я, как у холста.
Ах, какая за окном красота
Будто кто-то перепутал цвета,
И Неглинку, и Манеж…
Ирина Николаевна с Ниной подхватили:
…Над Москвой встает зеленый восход.
По мосту идет оранжевый кот.
И лотошник у метро продает
Апельсины цвета беж…
Тоська играла и пела свое любимое. Ирина Николаевна и Нина подпевали. Саша не пел. Смотрел на Тоську. Слушал ее пение. Она ему всё больше нравилась. Он слушал и представлял их будущий разговор: он начнет с того, что напомнит ее вопрос о «горящих» ушах, и она засмеется... Потом он скажет, что ушел из библиотеки и оставил ее одну не потому, что не хотел быть с ней, а потому, что вдруг услышал в их разговоре поэтические строки, что-то вроде – «...окрасились уши багрянцем – приметою будущих встреч...», и ему захотелось как можно скорее сочинять дальше... Уже слышалось блоковское «Предчувствую тебя…» и легкая ирония над собой: «И ты уж не тайна, а Тоня… Судьба моя – ты!» Она поймет. Потом он скажет, что посвятил ей это стихотворение и прочитает его. А у нее вот так же заблестят глаза, как сейчас... и станут родными и близкими... Он поцелует ее. И она ответит на его поцелуй...
Ночь получилась музыкальная. Опять легли спать под утро.
***
Тоське не спалось. Была перевозбуждена. Как Ирина Николаевна после спектакля.
И опять вспомнилась Виктория Казимировна.
Тоське было лет десять, когда эту аккуратную сухонькую старушку, интеллигентную и милую, подселили к ним в пустующую комнату. Конечно же, мама рассчитывала, что эту комнату отдадут им. Как-никак их пять человек в двух комнатах! Не отдали. Какой-то закон не позволял!
«Эх, хорошо страной любимой быть...» – пела Тоська в хоре. Но не всем же такое счастье – быть любимой страной!
Крайней оказалась подселенная. Мама находилась в том возрасте, когда из-за любой мелочи возникает раздражение. А здесь уже совсем не мелочь! В общем, маму Виктория Казимировна раздражала. Тоська была маленькая, но настроение мамы ей передалось. Она тоже недолюбливала соседку. Старалась ее не замечать. Виктория Казимировна была по-настоящему интеллигентным человеком. Смолянка. С прекрасным образованием и знанием французского и английского языков. Обученная рукоделию. Начитанная. Воспитанная. Как много она могла дать Тоське!
Виктория Казимировна самоотверженно прорывалась через хамское Тоськино отношение к ней. Она привыкла к доброму общению. Умная, она стала учить Тоську вязать крючком. Они распускали старые нитяные чулки, пахнущие больничной чистотой, и вязали для Тоськиной куклы берет, шарфик, носочки, панамку, сарафанчик. Во время вязания Виктория Казимировна тихим голосом пересказывала Тоське «Сказания о титанах» своего любимого Якоба Голосовкера, много рассказывала и о самом писателе. Они были знакомы. Она восхищалась этим незаурядным человеком. Кого-то цитировала: Голосовкер – ученый и писатель необыкновенный, как и его облик – голова Маркса с глазами Тагора. Тоська не всё понимала, но детская память цеплялась за имена, названия и оставляла в себе эти обрывочки как основу для будущих знаний. Виктория Казимировна пыталась заняться с ней французским языком, но Тоська срывалась во двор к ребятам. Там было интереснее.
Первые уроки нравственного воспитания: «Тонечка, грязную бумажку с пола, которую ты уронила, лучше поднять самой. Человеку постороннему это будет сделать не очень приятно!» Тоська надулась, но подобрала. Правило осталось на всю жизнь. Может, со временем, они и нашли бы общий язык и сдружились. К этому всё шло. Помешала трагедия.
У Виктории Казимировны был сын Лёва. Врач. Алкоголик. Лёву выгнали с работы. Семья его выгнала из дома. Он пришел к матери. Отбирал деньги. Жил у нее и пил.
Маленькая, слабая старушка оказалась сильной. Она дала яд сначала Лёве. А потом отравилась сама. У нее не хватило сил дойти до своей постели. Упала рядом. На столике лежала аккуратная стопка белья, скромные деньги и записка, написанная ее рукой: «Здесь всё для моих похорон». Пришла семья Лёвы. Очень интеллигентная жена, взрослые воспитанные дети.
Сказали, что возьмут только ценные вещи Лёвы. Вещи его матери им не нужны.
– А фотографии? – спросила мама.
– Оставьте себе. Или выбросьте.
Фотографии, эти толстые картонки со светло-коричневыми снимками, где была вся жизнь Виктории Казимировны, оставили себе.
Третья комната перешла к ним. И оказалось, что в нее почти нечего было ставить.
Фотографии долго хранились в их семье.
И Тоська, разглядывая молодую, с нежным овалом лица, доверчивым взглядом, достойную счастья Викторию Казимировну, вспоминала старушку, которая была по-настоящему несчастна в старости, но находила силы для радости и жизни. А когда поняла, что сын слаб и она ему уже не поможет, совершила этот поступок!
«Простите меня, Виктория Казимировна!» Тоська заплакала. Заснуть она так и не смогла.
Глава 2 Роза вуду 1
© Copyright: Татьяна Каппа, 2026
Свидетельство о публикации №226031901983
Свидетельство о публикации №226031901983
Рецензии