Глава 2 Роза вуду 2

***

Утром Тоська стала собирать сумку. Аккуратно сложила бархатное платье, так и не выполнившее миссию усиления приворота. Золотое Аи, наверное, надежнее! Так ведь и шампанское вчера тоже пили! И что? Не помогло! Надежнее самогонки ничего нет! «Я послал тебе черную розу в бокале самогона...» – засмеялась она, вспомнив свои деревенские фантазии. Видно, не с Сашей космическая связь была! А уши его горели «ярким пламенем», потому что «золотая рыбка» Лилька его вспоминала. С «пучеглазым телескопом» Антоном Львовичем только о бывшем возлюбленном и думать!
Да и сам приворот не подействовал! Тоська поискала розу… В сумке ее не было. Проверила платье. Там – тоже нет.
«Объект» любви оказался призраком. А что такое призрак? Как сказал «бедный, выбившийся из крепостных» писатель Евграфыч? Он сказал, что призрак – это такая форма жизни, которая силится заключить в себе нечто существенное, жизненное, трепещущее, а в действительности заключает лишь пустоту. Пустоту! Вот в эту пустоту роза и канула… Не судьба! Или судьба?
Тоська оделась. Прислушалась. Показалось, что кто-то говорит. Вышла в коридор.
Сидя за столиком, Нина разговаривала по телефону. Увидела Тоську, замахала ей рукой и протянула трубку: «Это – Марина. Что-то важное...»
– Алло...
– Привет! – послышался возбужденный голос Марины. – Ты что, до сих пор у них? Что, и ночуешь у них?
– А где же еще? Ты же меня прогнала.
– Так я и знала, что ты обиделась! Я же тебе все объяснила!
– Ну не обиделась, не обиделась. Ты чего звонишь-то?
– Слушай, у меня к тебе одно дело. Кон-фен-ден…цен... Черт… В общем, секретное дело! Ты ко мне можешь сейчас приехать? Срочно.
– У меня больше дел нет, как к тебе ездить! – сухо сказала Тоська.
– Тоня! – закричала Марина. – Тоня! Я умоляю. Это для меня вопрос жизни и смерти! Я тебя очень, очень прошу, как подругу. Мне больше некого просить! Ну Тонечка-а-а! – чуть не плакала она.
– Ладно, приеду, – сдалась Тоська.
– Ой, Тонечка, спасибо тебе! Ты – настоящая подруга! Только – побыстрее, ладно? Вопрос жизни и смерти! Тоня!!!
– Ладно. Сейчас оденусь и поеду к тебе. Кофе-то напоишь?
– Все, что захочешь! Тоня! Жду!!!
Нина вышла в прихожую с большой спортивной сумкой и клюшкой, напоминающей перевернутую трость с закругленной ручкой.
– Тоня, я на тренировку убегаю. Уже опаздываю. Так что завтракайте без меня.
– А есть кто дома?
– Нет. Мама – в театре. А Саша куда-то ушел.
– Нина, я тоже должна уйти. Меня Марина просила срочно приехать к ней. А потом у меня самолет в Балабинск. Жаль, что не смогла попрощаться с Ириной Николаевной и Сашей. Вы им передайте от меня, что я их буду с теплотой вспоминать и помнить! Как и вас, Нина. Спасибо за гостеприимство!
Они обнялись. И Тоська ушла.

Возбужденная Марина открыла дверь.
– Как хорошо, что ты приехала, – как-то сразу успокоившись, совершенно искренне сказала она. – Проходи. Иди на кухню. Я тебя покормлю.
На кухне стол был уставлен тарелками.
– Остатки с барского стола?
– Не вредничай. Садись. Ешь. Вот кофе.
Марина уселась напротив. Закурила. Взглянула на Тоську с любопытством. – Ну и как, понравилось тебе у них? Что интересного было?
– Понравилось. Все было интересно.
– Ну, например... Ты ешь, ешь...
– Я ем. Ну, например, приходил профессор, который со мной разговаривал о творчестве Солженицина. И для убедительности приврала: – Часа два.
Марина засмеялась.
– А что это тебя так рассмешило? – обиделась Тоська.
– Ну в то, что профессор мог прийти, я могу поверить. К ним профессора ходят. Но то, что профессор с тобой, с дурой, разговаривал о Солженицине два часа! Тонь, без обиды. Вспомни, как мы его проходили в институте. Так что извини. Не верю.
– Тоже мне Станиславский! Это ты проходила... мимо. А я его читала. И профессор со мной разговаривал! Ну, не два часа... У меня свидетели есть. Можешь у Нины спросить!
– А у Саши? Могу спросить? – лукаво улыбнулась Марина. – Как он тебе? Понравился? Лилька до сих пор переживает! Хотя и называет его... Знаешь как?.. Облако в штанах! – засмеялась Марина, но тут же посерьезнела:
– Тонь, ты помнишь Антона Львовича? На Новый год… У нас...
– Пучеглазого телескопа?
– Ну зачем ты так? –  укоризненно покачала головой Марина и вышла. Вернулась, положила на стол сложенный лист бумаги.
–  Что это?
– Это – его номер телефона! Он просил передать тебе! Ты тогда уехала с Нинкой, а он о тебе расспрашивал! Но я ему телефон Нинкин не дала!
– И зачем звонить?
– А ты не понимаешь? Глаз на тебя положил!
– А Лилька?
– Ее побоку! Не впервой! – с какой-то радостью говорила Марина и внимательно смотрела на Тоську. – Звони! Если согласишься – считай, счастливый билет вытянула! Всё сделает! И из деревни заберет, и здесь обеспечит! Повезло тебе! Звони! Не упускай свой шанс!
– Зачем меня из деревни забирать? Мне там нравится. Какой шанс?.. – не выдержав, разозлилась Тоська. – Марин, ты меня для этого сюда звала? Это и есть вопрос жизни и смерти?
– Дура ты, всё-таки! Подумай! – она подвинула ей бумагу. Тоська, не трогая ее, выжидающе смотрела на Марину.
– Эх ты! – с сожалением усмехнулась та. – А звала я тебя не за этим. Вернее, не только за этим, – она пять посерьезнела. – Ты когда-нибудь врала?
– Ну, приходилось.
– А можешь еще соврать? Ради меня?
– Смотря что. Ты объясни толком.
– Ну, в общем, помнишь, когда ты ушла с Ниной, я тебе говорила, что мы на дачу едем?
– Помню. И про Гундяевых помню. Ну и что?
– Тонь, я тебе соврала. Ни на какую дачу мы не ехали. И Гундяевы тоже не оставались ночевать.
– А Генрих Осипович где был?
– Вот. В самую точку. Его не было. Он был со своими друзьями. Есть у них место такое… охотничья заимка... Там охота, баня, покер. Свои дела. Секреты… Но там без женщин.
– Можешь дальше не рассказывать. Кому соврать, я поняла. Что соврать-то? И кто он, твой адюльтерщик? Толстолобик с залысинами, который ничего достать не может?
– Ну, Тонь, зачем ты так! Сеня же не виноват, что он инженер! Между прочим, он может на своей ЭВМ распечатать портрет Джоконды! Программу составил, в машину заложил – и готово! Он уже всем распечатал. Тебе не надо? Сеня сделает! В деревне на стенку в избе повесишь!
– Обойдусь. У меня в деревне оригинал висит!
– Ну да! – ахнула Марина.
– Шучу! Ты бы уж лучше с этим разноцветным петушком роман закрутила. Он бы тебя в цирк водил. Или в кино.
– С Жоркой? Я тебя умоляю! Тоня, поверь, у меня это было в первый раз! А сушеная стерлядь Дрисина всё Генриху разболтала. Когда только успела и как? Ума не приложу! Он позвонил. А я сказала, что это ты у меня ночевала. Генрих не верит. Говорит, что я придумала. Тонь, скажи ему, что это ты ночевала. Соври!
И подольстилась:
– Ты же артистка!
– Когда врать-то надо? У меня самолет.
– Успеешь! Он скоро будет. Звонил. Короче. Ты у меня с того вечера и до сих пор – безвылазно! Стой на этом до конца!
И тут же раздался звонок.
– Успели! – Марина сжала кулаки и потрясла ими. – Тонечка, не подведи! Я в тебя верю!
Она выскочила в коридор и тут же вернулась: «А похож он не на рыбу, а – на индюка!» Состроила смешную гримасу, вытянув подбородок вниз, и побежала открывать. Вскоре раздались голоса: возбужденный, угодливый – Марины и недовольный, строгий – Генриха Осиповича.
Тоська взяла со стола сложенный лист бумаги, развернула… Номер телефона. «Жду звонка! Антон Л.» Почерк прямой, твердый… «Если соглашусь, кем я стану? Любовницей? Нет. По-другому… Содержанкой! У этого всемогущего пучеглазого телескопа! Бр-р-р...» Она положила записку на стол, отодвинула от себя и стала настраивать себя на вранье.
Марина заглянула на кухню, сделала страшные глаза, выразительно двумя руками взяла себя за горло и громким, неестественным голосом сказала: «Тоня, наконец-то мы не одни! Муж Генрих Осипович приехал!» Тоська хмыкнула: показалось, что Марина сказала во множественном числе: «приехали»! И подала реплику тоном светской дамы: «Я очень рада. Познакомь же нас, наконец!»

Генрих Осипович сидел, раскинувшись, в кресле. Это был человек, про которого говорят: он сделал себя сам! Да, сам. Никто ему не помогал. В институте он учился серьезно. Все бегали по танцулькам и свиданиям, а он с энтузиазмом занимался общественной работой. Это замечали, его продвигали выше. В этом было что-то правильное. И в дальнейшем его целеустремленность не уходила в никуда, а материализовалась в высокие должности, хорошие зарплаты. И это ему нравилось. Когда понадобилось, он женился на засидевшейся в невестах дочери своего начальника.
И дальше усилия его нужны были только для сохранения спокойной семейной жизни. О его карьере заботился тесть. Жена была умна, преподавала французский язык в институте. Говорить дома им было не о чем. Как женщина она его не волновала. Любви и игры в их отношениях не было. Его это стало раздражать. Когда во время очередного раздражения, он высказал все это ей, она спокойно выслушала, не перебивая, и так же спокойно сказала: «Тю ля вулю, Жорж Данден!» И пошла на кухню ставить чайник. Он запомнил эти смешные французские слова, которыми был подведен итог их совместной жизни. Они не стали ничего менять в ней. Детей у них не было. Потом жена заболела. Ничего не задерживало ее на этом свете. И она умерла.
Женитьба на молодой Марине, казалось, даст ему то, что он не разрешал себе в молодости: беззаботную радость, возможность совершать маленькие глупости, легкомысленные поступки. Ему казалось, что с ней он проживет свою вторую молодость так, как должно жить молодому, и с женой, носящей имя девушки, которая ему очень нравилась в юности и которой он предпочел то, что имеет сейчас. Наверстает, как говорят, упущенное. Обманет судьбу.
Генрих Осипович часто вспоминал ту, далекую, Марину. В такие моменты он чувствовал себя молодым, и если бы было возможно всё вернуть назад, то точкой отсчета, от которой он хотел бы повторить жизнь по-другому, был бы тот осенний вечер в колхозе, где они студентами собирали картошку.
Вечером в клубе были танцы. И она пригласила Генриха на танец. Он до сих пор чувствовал шероховатую кожу ее обветренных рук и видел прямой пробор волос для двух косичек. Волосы были не гладко зачесаны, а пушились. Было шумно. Разговаривая, он наклонялся к ее уху. Ее волосы касались его щеки, и от них пахло осенними листьями и дождем.
Обмануть судьбу не получилось. Нынешняя молодая Марина видела в нем старика и вела себя с ним, как его ровесница. Молодые прелести скоро пресытили его. И не его одного. А другого капитала у нее не было. Не было ничего за душой! Его ждала старость, хоть и очень хорошо обеспеченная – он всё сделал для этого, – но с чужим человеком. Тю ля вулю…
Тоська поздоровалась. Посмотрела на Генриха Осиповича. Вылитый индюк. У Марины – тоже глаз-алмаз.
– Здравствуй, здравствуй... Тоня, кажется? Марина говорила, что ты в деревне работаешь? Ну и как там? Справляешься?
– Справляюсь.
– Марина сказала, что ты у нас жила эти дни... Что тебе ночевать было негде...
– Да. Извините, так получилось.
– Ну и чем вы здесь занимались?
– На выставку ледяных скульптур ходили.
– И что там было интересного?
Тоська перечислила всё увиденное подробно, как на уроке.
– И что, все эти дни одни были?
– Одни. Нам с Мариной и одним интересно. Столько воспоминаний! Столько рассказов! Мы так давно не виделись! – как можно задушевней говорила она. – А сегодня я улетаю. И Марина очень обрадовалась, что вы вернулись! Она очень без вас скучала. Много рассказывала о вас...
«Господи, что я несу? – испугалась Тоська. Взглянула на него. Генрих Осипович сидел, покачивая головой, и внимательно смотрел на нее. Так смотрел в кино «Адьютант его превосходительства» начальник контрразведки полковник Щукин. А кто этот Генрих Осипович? Интересно, где он работает? Он же всё знает!
Ей показалось, что он сейчас встанет и строго, как в детстве надменная учительница Анна Георгиевна, спросит: «Кто тебя, Тоня, врать научил?»
И Тоська не сможет стоять до конца, как просила Марина. Ей станет стыдно, и она уйдет. Она посмотрела на Марину. Та слушала ее скромно, немного растерянно, улыбаясь, переводя взгляд то на мужа, то на нее. Так на учителей смотрят матери двоечников, когда их детей вдруг начинают хвалить.
– Ну и что же ты замолчала? Что она рассказывала тебе обо мне? – строго спросил полковник Щукин.
«Нет, Щукин не стал бы тыкать. У него воспитание. А этот, видно, привык с подчиненными так вести... Сказать ему, чтобы не тыкал? Не на работе!» – пронеслось в мыслях Тоськи. Но, ради Марины, она вежливо ответила:
– Вы знаете, ничего интересного... И, увидев взметнувшиеся брови и удивленный взгляд индюка, поспешила закруглиться.
– Большое спасибо за ваш гостеприимный дом, – второй раз за сегодня произнесла Тоська. – Я здесь хорошо отдохнула и с новыми силами еду на работу на селе!
Спектакль закончен. Аплодисментов не было.
– Ну, мне пора!
– Tu l’as voulu, Georges Dandin! – усмехнулся Генрих Осипович.
Потом поднял руку в прощальном жесте: «Успехов в работе!»

В прихожей Марина обняла Тоську и жарко прошептала ей в ухо: «Спасибо! Ты меня спасла!» Сказала опять очень искренне, от души. Отстранилась, потом снова припала к уху: «Какой-то он странный сегодня. Ты поняла, что он там сказал про тю-ля-лю-ля... по-ненашему?»
– Он сказал по-французски: «Ты этого хотел, Жорж Данден», – прошептала Тоська в подставленное ухо.
– А кто этот Жорж? – испугалась Марина.
– Твой муж! Книжки надо читать! – шепнула Тоська и спросила: – А где он работает?
– В органах! – в ухо ей прошелестела Марина, отстранилась от нее и значительно покивала головой.
«Ох, и дура же ты, Шершнева! И я – тоже... Нашли, кому врать...» – подумала Тоська. Но сказала другое, шепотом, искренне и от души:
– Он у тебя, может быть, и индюк, но не дурак! Так что держись! Еще не вечер!
***

Оставив Марину в задумчивом недоумении, Тоська сразу поехала в аэропорт. Времени, чтобы заехать к Полине, уже не было: «Ничего, она волноваться не будет, а в деревне я ей потом всё объясню».
В аэропорту зарегистрировалась. Нашла место в зале ожидания, села, огляделась.
И увидела своего знакомого, «земелю», как говорили в деревне ребята, отслужившие в армии. Это был Генка Овчинников. Геныч, как все его звали, с районной автобазы. У Геныча были родственники в ее деревне, и он часто приезжал к ним в гости. Делал даже попытки ухаживать за Тоськой. Наблюдая за ним теперь, она подумала, что все деревенские люди ведут себя в городе, как дети. Вот и сейчас этот большой мужик бестолково суетился. Несколько раз пропустил очередь на регистрацию, ища куда-то засунутый билет. Мешал тулуп и шапка с торчащими в разные стороны поднятыми ушами.
Наконец зарегистрировался. Тоська хотела позвать его к себе. Но он уже пристроился, мешая всем, около справочной и регулярно спрашивал в окошко: «На Балабинск, не объявляли еще? Девчат, вы мне сразу скажите, если чо. Я тут рядом».
И вдруг Тоська увидела, как по залу, оглядывая пассажиров, спешно идет Ирина Николаевна в серой каракулевой шубке, прижимая к груди букет белых роз. В другой руке у нее была плетеная корзинка. Актриса растерянно оглядывала толпу…
Так могла выглядеть сцена встречи… Нет, скорее, сцена прощания из какого-нибудь спектакля. «Варшавская мелодия»? Ирина Николаевна – на сцене. Тоська – в зрительном зале. Она встала со своего места. Глаза их встретились, актриса радостно улыбнулась и поспешила к ней.
– Тонечка! Как хорошо, что я успела. Мне Нина сказала, что у вас самолет на Балабинск, – торопясь, заговорила она. – Мы на шефский концерт едем. На автобусе театра. Шофер Иван Егорыч был так любезен, что завернул к аэропорту. Я его попросила. Так что времени у меня немного. Это – от Саши.
Актриса протянула розы.
– Он утром за цветами для вас поехал. Хотел поблагодарить за пение, прочитать написанный им сонет и сказать вам что-то очень важное... – Ирина Николаевна внимательно посмотрела на Тоську.
– Я почему-то надеялась... А!.. – с досадой, изящно взмахнула она рукой. – Он вернулся, а вас нет. Александр расстроился, что вы его не дождались. Захандрил. А потом сказал, что это судьба. Или не судьба? Я не поняла. Саша – сложный человек с непростым характером… Весь в отца…
Ее голос звучал огорченно.
– А Нинка… опять на тренировке. Как говорила моя знакомая актриса, есть только два извращения: хоккей на траве и балет на льду. Но что делать? Ниночка увлечена… Я ведь им недостаточно уделяла внимания маленьким. Надо было больше… Надо было им помочь найти себя, правильно понять…
Она говорила и говорила, а Тоська слушала ее взволнованный красивый голос с чуть театральной интонацией, и монолог ее трогал, завораживал, как в театре… Хотелось плакать...
– Ирина Николаевна! У вас всё будет хорошо! У вас и так всё хорошо!
– Нет, Тонечка, это только так кажется! – она задержала дыхание и бодро закончила:
– Конечно, всё будет хорошо! Конечно! Тонечка, я должна бежать. Артисты ждут. На концерт нельзя опаздывать! Это вам...
Она поставила перед ней на скамейку корзинку.
– Пирожки на дорожку... Будете как Красная Шапочка. Только Волку не попадайтесь! Да, здесь бумага для цветов. Заверните, чтобы не замерзли. Тонечка! Наш дом всегда открыт для вас! Вот адрес и телефон...
Она протянула Тоське открытку.
– Спасибо, Ирина Николаевна!
Они обнялись.
– Чуть не забыла… Вот… Саша просил передать, – Ирина Николаевна вынула из кармана шубы и положила  в руку Тоське… ее розу вуду.
– А Александр… Как в «Варшавской мелодии»? Женщина отступает, но не предает свое чувство, и лишь расходится мрак, готова начать всё сначала… Мужчина же сдается сразу и навсегда… – грустно улыбнулась Ирина Николаевна и, чуть усмехнувшись, добавила: – Он сказал, что нашел ее в библиотеке, на диване! Счастливого пути!
Она поцеловала Тоську в щеку и поспешила к выходу.
Тоська завороженно смотрела ей вслед. Это была всё-таки сцена прощания... На такой высокой ноте, что Тоська не смогла взять ее. Надо было сказать что-то важное, значительное! А она не нашла нужных слов. «...Не предает свое чувство… чуть расходится мрак… готова начать всё сначала?»
– Нет, это не про меня. Я сдаюсь сразу и, наверное, навсегда. Как с Петровичем. А с Сашей… «А был ли мальчик?» Была бы я ему нужна – приехал бы в аэропорт… Сказал бы то важное... Прав Евграфыч про призрак!
Тоська вздохнула, положила на сиденье цветы, убрала открытку и розу в сумку. Она уже не роза вуду, а просто – бумажный самодельный цветок. Наверное, прекрасная Незнакомка так же возвратила Блоку его черную розу. Возвышенная многозначность символа превратилась в пошлую дешевую аллегорию. «Черная роза – эмблема печали…» Вот так ничем и закончилась моя мистическая игра в розу вуду! И кто виноват? Может, роза старалась и делала всё, что было в ее силах? А я, как на экзамене с пятаком под пяткой, просто предмета не знала?
– Тонь, привет! Чо это за дама такая?
Тоська не заметила, как подошел Геныч.
– Привет, Геныч! Актриса. Ирина Николаевна, – с удовольствием повторила ее имя Тоська и шмыгнула носом.
– А чо это она тогда тебе цветы дарит, если артистка? Ты ей должна!
– А я что тебе? Не артистка, что ли?
– Какая ж ты артистка?
– Хорошая. Сегодня подруга спектакль устраивала по пьесе «Генрих Осипович, или Одураченный муж». Я там главную роль играла. Почти по Мольеру. Знаешь такого?
– Я много чо другого знаю. И цветы за это дали?
– Нет. Цветы – за другое. За песни. Это мне мой… поклонник передал. Знаешь, Геныч, если бы не этот дурацкий спектакль, может, я сегодня бы счастье свое нашла... – сказала и засомневалась: – А может, и нет!
– Не грусти! Еще найдешь! А песни ты здорово поешь! Мне нравится.
– Нравится... Чего ж тогда цветы не даришь?
– Всё. Заметано. С меня – цветы. С тебя – бутылка. Не пропустим самолет-то? А то я эту хренотень по радио не понимаю.
– Не боись. Я понимаю.
И тут же строго заквакал динамик:  «посадка... Балабинск... всем... пройти...»
– Это нам, – сказала Тоська.
Геныч подхватил свою и Тоськину сумки, она завернула цветы в бумагу, взяла корзинку, и они пошли выполнять то, что им было наквакано.

В самолете были свободные места, и они уселись рядом. Геныч сидел в тулупе и в шапке. Тоська тут же пожалела, что сели вместе. Он прижал ее своим тулупом к иллюминатору. Она отодвинула его локтем и положила цветы на колени. От Геныча и его тулупа вкусно несло жаром тела, смешанного с запахом бензина и свежего перегара (еще один «Тройной мужской»!), и этот запах перебивал нежный запах цветов, запах еще не до конца утраченных иллюзий. Она опустила голову в цветы. Но запах Геныча был и там, вытесняя иллюзорный запах воспоминаний.
– Геныч, а ты любил кого-нибудь?
– Кого?
– Это я спрашиваю. Ты кого-нибудь любил? Или любишь? Ну так, чтобы по-настоящему.
– А как же! Любил. И сразу двух!
– Что же это за любовь, если сразу двух?
– Еще какая! Они мне обе нравились. Сначала – старшая. А потом – младшая. Файка с Розкой. Знаешь таких?
Тоська их знала. Две худенькие девушки, сестры, с раскосыми черными глазами. Из местных балабинских татар. Они работали вместе с Тоськой в школе методистками в младших классах. Что они делали как методистки, Тоська не интересовалась.
Сестры всегда присутствовали на собраниях учителей. Старшая Роза была очень активна  в отстаивании своих и учительских интересов. («Девчата, я подниму вопрос... Поддержите!» – писала она на учительском собрании в записке и подвигала ее по столу училкам. Те терялись, потому что вопрос был всегда спорный и не такой уж и важный). Младшая Фаина была тихушницей. Всегда тихо сидела, смотрела в окно и ни в какие разборки не встревала. Но, как сплетничали, именно она и уводила всех женихов Розы! Из-за чего сестры постоянно находились в ссоре.
Обе были некрасивы: какая-то печать вырождения была на них. Но, судя по всё тем же сплетням, очень любвеобильны. 
– Раз любил, чего ж не женился?
– А-а, – он махнул рукой. – Я в них запутался. Каждая тащит в свою сторону. Ругаются.
– Ты их и бросил...
– Ну.
– Ну... – передразнила Тоська. – Баранки гну. Чего же им так не везет-то на мужиков?
– А тебе везет?
– И мне не везет.
– А знаешь, почему не везет?
– Ну... – непроизвольно вырвалось у Тоськи.
– Ну, – передразнил теперь Геныч. – Баранки гну. Ладно, объясню. Вот тебе сейчас плохо, грустно. Я это вижу. Так?
– Ну... – Тоську заклинило.
– Я сижу рядом, молодой, сильный, здоровый мужик. Так ты, вместо того чтобы уткнуться в меня, в мой тулуп, и поплакаться, засунула нос в цветы и страдаешь в мечтах! А я бы тебя пожалел, и тебе легче бы стало.
– Не в каждую жилетку, Геныч, хочется поплакаться. У некоторых не жилетки, а слезонепробиваемые бронежилеты. Утыкаться неудобно. Плакать – неуютно. И слезой до души не пробьешь.
– Не понял. Это ты сейчас про что?
– Давай, Геныч, дальше. Не обращай внимание. Я тебя внимательно слушаю.
– Ну вот, значит. Я так понимаю: каждой бабе нужен мужик. Так? Ну вот я на примере птиц. Ты из той породы птиц, которым не все равно, с кем гнездо вить, где петь захочется и где дети вырастут...
– Кому же всё равно? Всем этого хочется.
– Не перебивай! А то – собьюсь! Вот птицы. Самки выбирают лучшего, сильного. Дятел должен молотить своим клювом громче и дольше своих соперников, до сотрясения мозга, чтобы добиться лучшей подружки. И прилетит к такому самая сильная. Не самая красивая, Тоня, а самая сильная! А ты – не сильная! Ты красивая и ро-мант-тическая, – споткнулся Геныч на давно не употребляемом им слове, – как эта, ну... Татьяна Ларина. Вот. Я ж видел, как ты черный цветок в сумку прятала. Как девчонка, ей богу!
– Розу вуду, – смущенно пробормотала Тоська.
– Розамунду? Знаю. Один мужик с автобазы научил. С войны песня. И Геныч, перебирая в воздухе пальцами, как по клавишам аккордеона, спел:

«Ro-оsa-а-munde-е, schenk mir dein Herz und sag ja-а!;
Ro-оsa-а-munde-е, frag doch nicht erst im dana-а-ch…»

– Как ты без напряжения на немецком шпаришь. Учился хорошо?
– Мы все учились понемногу... – опять удивил он Тоську и перевел: – Это он ее просит, чтоб она ему сердце подарила и «да» сказала!
– Перевел тоже мужик с автобазы? – по привычке съязвила Тоська.
– Я сам – с усам. Так ты дальше слушать будешь?
– Такого-то полиглота? Конечно, буду! Давай!
– Так вот. Ты, если надо будет выбирать: с мужиком поцеловаться или книжку интересную почитать, а потом о ней трындеть с мужиком, так ты – лучше потрындишь, чем поцелуешься. Так? А добрая кума живет и без ума. Вот.
– Ну это смотря с кем. С одним – потрындеть. С другим – поцеловаться.
– Это можно. Но ты же хочешь еще и любви, в которой можно будет делать и то, и другое! Вот захочется тебе со мной поцеловаться. Зацелуемся вусмерть, так, что голова кругом пойдет. Все, кажется, любовь пришла. Но ты ведь потом захочешь со мной культурно потрындеть! А я не умею! И вся любовь! Таких, каких ты ищешь, не бывает в природе, Антонина! А потом спрашиваешь, почему не везет!
– Ну вот Василиса же вышла замуж за тракториста! И счастлива!
– Сравнила! Василиса… Васька, как Тимоху увидела вот таким, какой есть, сразу поняла, что он для нее – самый лучший. Вот она – сильная!
– Надо же, Геныч, какой ты умный. Ну хорошо, ладно. А Роза с Фаиной?
– Розка с Файкой – тоже сильные. Они знают, чего хотят. Только их беда, что они вдвоем. Им бы разъехаться. Но они ведь без родителей росли. Привыкли к друг дружке. Так и будут ругаться и жить – одни и вместе.
– А мне-то что делать, Геныч?
– Не знаю. Думай сама. Ты – умная.
– Я – дура. Мне сегодня подруга моя так сказала.
– Это та, что в пьесе про мужа этого обманутого с тобой играла?
– Геныч, я тобой восхищаюсь!
– Да ладно. Чо там. Ты вот лучше скажи: с тем, кто цветы прислал, целовалась? Только честно.
– Если честно, то нет. Мы и знакомы-то всего ничего... Какие поцелуи?
– Но потрындеть-то успели, попеть успела, а поцеловаться – нет? Значит, он – из породы трындежников. Для которого трындеж важнее поцелуя. А тебе хоть хотелось с ним целоваться?
Тоська задумалась: «А действительно, хотелось мне, чтобы он меня поцеловал?» Геныч искоса глянул на нее, усмехнулся.
– В тебе как будто два человека: женщина и девчонка. Только девчонка снаружи, закрывает собой женщину, которая где-то там глубоко внутри... Не дает ей проявиться!
– Интере-есно! – Тоська с удивлением посмотрела на Геныча. С ней так еще никто не разговаривал.
Геныч хмыкнул, и Тоська отшутилась:
– Я – ни женщина, ни девчонка! Я – училка!
– Это как?
– Уже не девчонка, но еще не женщина! Что-то среднее! – засмеялась она.
– Так хотелось-то тебе целоваться, училка?
– Ну... – начала Тоська и опять замолчала: «Вот тогда, в сквере, когда подхватил, как Петрович, хотелось. А потом, действительно, как-то не до этого было».
– Ну вот видишь. Молчишь. Значит, не хотелось. Трындеж важнее. Нет, Тонь, это – не твой человек!
«Может, я – не его?» – пришла вдруг простая мысль, но Тоська ее отмела как обидную для себя и сказала:
– Геныч, ты не прав! Как у птиц, про которых ты рассказывал? Сначала стучит клювом до посинения, чтобы привлечь внимание к себе? Так?
– Ну...
– Тот же самый трындеж до сотрясения мозга, чтобы привлечь внимание, только человека. Какая разница?
– Все-таки подружка твоя права. Дура ты! Дятел стучит, чтобы привлечь не курицу, не утку, а дятлиху! И только она откликнется на его зов. Потому что порода одна. Может, утка, курица и слышат зов дятла, но они понимают, что это – не для них!
– Геныч, ты – прирожденный философ! Разложил всё по полочкам. Это тебя надо было назвать Платоном!
Геныч на ее слова почему-то усмехнулся, а Тоська продолжала:
– Мне как-то на ум ничего не приходит, что тебе возразить. У тебя в роду ученых не было?
– У меня маманя – счетовод!
– Может, мне тебя полюбить и замуж за тебя пойти?
– Нет. Тонь, ты – не для деревни. Ты лучше домой поезжай. Там себе пару найдешь. Знаешь, как у птиц? Должны быть одной породы... Только ты, как глупая курица, против своей природы обязательно на зов какого-нибудь дятла побежишь.
– Думаешь? – грустно спросила Тоська. – А с любовью-то как?
– Любовь – это когда курица захочет стать дятлом. И это ей будет нравиться всю жизнь, – определил Геныч, подумал и добавил: – Мне так кажется.
Объявили о посадке в Балабинске. За полчаса все иллюзии, и без того уже траченные Тоськиными сомнениями, превратились в прах, как тронутый молью некогда живой, искрящийся мех.

***

В Балабинске надо было просидеть ночь в местном аэропорту. Без зала ожидания и буфета.
Только утром был рейс «кукурузника» на Сибирское. Пассажиров было немного. Все они были в тулупах и валенках, как ямщики. И спали на полу, на своих вещах. Геныч тоже соорудил себе спальное место из своей и Тоськиной сумок. И улегся спать. Тоська нашла пустую банку, налила воды из бака и поставила в нее цветы. Поудобнее уселась на табуретку, уместила ноги на перекладину и прислонилась спиной к стене. Каждый раз, засыпая, Тоська роняла себя с табуретки и от этого просыпалась. Проснувшись в очередной раз, под утро, она услышала гул самолета. Кажется, прилетевшего. Потом – раскаты мужских голосов за переборками, отделявшими служебные помещения.
Утром пришли работницы аэропорта: женщина-кассир, она же дежурная, и шустрая старушка-уборщица. Старушка засеменила греть воду для бака: «Капяток!» Дежурная сходила куда-то в глубь помещения. Вернулась и объявила в микрофон, что рейс «Балабинск – Сибирское» переносится на неопределенное время, может, даже на завтра. Сибиряки – народ терпеливый, спокойный. Переносится так переносится. Но Тоська еще раз спать на табуретке не хотела. Пошла выяснять, в чем дело. Дежурная спокойно, обстоятельно всё объяснила. Оказалось, что «когда черт кулачку еще не бьет», прилетел военный самолет. Тоська знала по Гоголю: «еще черти не бъются на кулачки» значит – «очень рано». Принесла его нелегкая! Военные летчики и пилоты с «кукурузника» оказались дружбанами. Вместе учились. Служили, летали. Одним словом, давно не виделись. И вот встретились на маленьком аэродроме Балабинска. На взлетной площадке действительно стоял военный самолет.
Летчики уже выпили за встречу. И будут продолжать. Сколько – неизвестно.
– Завтра улетите, – пообещала опытная дежурная. – Кипяток берите. Попейте и спите. Отдыхайте. Неча на работу спешить. От трудов праведных не нажить палат каменных.
– И то правда, – согласились пассажиры, – причина-то у летчиков уважительная. Рыжеволосая пассажирка в ямщицком тулупе сходила за кипятком, достала что-то аппетитно пахнущее и стала есть. Все последовали ее примеру.
– Кого бы съисть? – спросил Геныч, выразительно глядя на Тоськину корзину. Тоська вспомнила про пирожки. Геныч сбегал за кружками и кипятком. И они сели исть. Пирожков было много, с разной вкусной начинкой.
– М-м-м... – с полным ртом мычал Геныч. – Шанежки... м-м-м... как у Эльзы...
– А ты знаешь, кто их пек?
– Кого?
– Не кого, а кто! Геныч, я не пойму: то у тебя нормальная грамотная речь, вон по-немецки шпаришь, а то говоришь, как дед деревенский!
– А я и есть деревенский! Ну... Так кто пек?
– Актриса! Помнишь, в аэропорту меня провожала?
– Ну...
– Геныч, как с тобой трудно.
– С тобой очень легко. Все не так да не по тебе.
– Здрасте, приехали. Я безропотно, как лошадь, стоя о четырех ногах табуретки сплю. Отдаю ему, на поспать, свою сумку. Кормлю его пирожками. И со мной еще трудно. Клади шанежку назад. Я обиделась.
– Ага, она – на табуретке, а я – на королевском ложе! Как та принцесса. Только ей горошина спать мешала. Хрустко ей было из-за нее. А мне что? Может, твоя розамунда? Ты б ее забрала, может я и высплюсь!
Тоська вспомнила про розу, достала ее из сумки. Роза была плоской, как из гербария. Она ее расправила, отвернула верхушку бумаги у букета и всунула между белыми розами. Полюбовалось. Что-то в этом было. Подняла букет, опять уткнулась в него лицом.

– Guten Abend, gute Nacht mit Rosen bedacht,
Mit N;glein besteckt, schlupf unter die Deck…

– Геныч!? – изумленно обернулась к нему Тоська. – Это что? Это ты сейчас сказал?
– Абер натюрлих... – засмеялся он. – Это я тебе спокойной ночи пожелал.
– Что, тоже мужик с автобазы научил?
– Я ж говорю, я сам – с усам!
– Ну, Геныч... – только и нашла, что сказать Тоська.
Он опять разложил сумки и улегся.
– Правильно я с тобой женихаться не стал, – вдруг сказал он, глядя в потолок. – Это когда ты замуж просилась.
– Это когда же я просилась? Помнится мне, это ты когда-то в клубе за мной ухаживал. Танцевать приглашал, провожал? Забыл?
– Ну. Это когда это было... А ты вон вчера, в самолете... Сидел бы сейчас, как чалдон, и за кипятком тебе бегал...
– А ты и так бегал, без жениховства. И еще побежишь! Чалдон ты и есть чалдон! – засмеялась Тоська и передразнила его: – Кого бы съисть!
Прошел день. За день все успели належаться, наспаться. И ночью никому не спалось. Пассажиры сидели или лежали, потихоньку разговаривая. Тоська опять сидела на табуретке. Геныч лежал рядом на сумках, в коконе своего тулупа.
– Не спишь? – спросила его Тоська. Ей хотелось поговорить.
– Нет.
– Что, опять горошина или еще что?
– Тебе виднее. Ты лучше знаешь, что в твоей сумке лежит.
– Слушай, а про какую Эльзу, которая шанежки хорошо печет, ты вчера сказал?
– Тетка моя. Из вашей деревни.
Геныч принял положение «сидя».
– А что-то я Эльзы не знаю в нашей деревне.
– Ее в деревне Лизаветой зовут, им так проще.
– Это которая? Штауб? Она что, тетка твоя? И она – Эльза?
– Ну... Я ведь тоже не Гена.
Геныч, прищурив глаза, взглянул на Тоську, как артист Соломин из фильма «Адьютант его превосходительства», который смотрели недавно в клубе: «Пал Андреич, вы шпион?..»
– Ой! Геныч, не пугай! Кто же ты?
Геныч удивлял Тоську всё больше.
– Не боись, как ты говоришь. Я – свой. Только имя при рождении другое дали.
– Ну... Какое? Не тяни!
– Меня отец Генрихом назвал.
Он смущенно хмыкнул. – Кто такое в деревне проговорит? Вот потому и Геныч.
– Надо же! Второй Генрих за день! Ну первый хоть в городе! А здесь, в деревне... Что за традиция такая: то Платоном назовут, то Генрихом! Ну у Платона – родители историки. А тебя-то за что? Фамилия вроде русская – Овчинников.
– Это – матери фамилия. Она – Овчинникова Клава. А отец был Штауб Иван. Иоханн Карлович. Мать говорила: «Скажи спасибо, что Карлом в честь деда не назвал. Или Диром».
– Как? Диром?
– Ну... Так отец хотел. Долго объяснять. Мать засопротивлялась. Назвали Генрихом.
– Вот это да! – ахнула Тоська. – Так ты – Генрих Иоханнович Штауб? Так выходит?
– Ну...
– А о предках своих ты что-нибудь знаешь?
– Эльза рассказывала. Деда Карлом Ивановичем звали. В Харькове институт окончил, еще при царе. Работал инженером. Потом в Саратове – доцентом в каком-то высшем училище. А в 30-том году его с сыном, ну с отцом моим, арестовали. Потом что-то там доказать не смогли. Их отпустили. Дед опять стал работать в дорожно-строительном институте в Саратове, вроде как профессором. А потом война. Их депортировали в Сибирь. Бабка умерла по дороге. Красивая, говорят, была. Дед немного после нее прожил. Тоже умер. А отец хлипкий был. Как мать говорит, интеллигент, к физической работе не привыкший. Простудил что-то на лесных работах. Вот так. Мать мне свою фамилию выправила, чтобы легче мне жилось. И велела, чтоб Геной называли. Вот, Тонь, такие дела.
– Ну и как? Легче тебе жить Генычем Овчинниковым, чем Генрихом Штаубом?
– А то! Вон уже замначальника по снабжению на автобазе!
– Так, может, это потому, что ты – Штауб по природе своей, а не Овчинников! Потому и назначили!
– Да откуда, кто знает!
– Породу не спрячешь. Она, как трава, из-под камня пробьется.
– Это смотря какая трава и как ее придавить!
В зале было тихо. Все слушали рассказ Геныча. Когда он закончил, завздыхали. Каждому было что вспомнить.
– Вот времена-то были. Помню, как свезли к нам одних немецких баб депортированных. Кержаки их лопотанками называли. Спецпоселение. Они у нас на нефтеперерабатывающем работали. Поселили в бараке. Жалко их было. Это уже в 50-ом, после войны.
– А к нам перед войной. Лишенцев с семьями, со стариками и детишками. А потом – в трудармию молодых баб забирали.
– Да, баб жальче всего. Как про них всех говорили: «Проживают в утепленной конюшне колхоза имени Сталина...» Вся жисть в этой утепленной конюшне так и прошла.
– Ну нам, местным, тоже досталось! Не приведи Господь!
Повздыхали опять, вспоминая.
Так прошла в аэропорту вторая ночь.

Утром летчики долго прощались, хлопали друг друга по спине, смеялись, что-то обещали (наверное, еще встретиться на аэродроме). Когда военный самолет улетел, объявили посадку терпеливым пассажирам. Они погрузились в гражданский «кукурузник». И самолет взял курс на Сибирское.

***

Скамейки в «кукурузнике» были расположены вдоль салона. Тоська с Генычем оказались напротив друг друга. Началась болтанка. Немного мутило. «Интересно, а как летчикам? После такой встречи?» – вспомнила Тоська. Летчикам было хорошо. Слышались их веселые зычные голоса. Они были молодые, сильные, привычные... Тоська позавидовала им и посмотрела в окно.
Внизу – белым-бело, ничего интересного...
Тогда она переключилась на Геныча. Стала искать в нем немецкое, тевтонское. Вспомнила Цветаеву: «Длинноволосым я и прямоносым германцем славила богов». Оценивающе оглядела Геныча. Нос породистый, волосы светлые прямые, могли бы быть чуточку подлиннее. Но и так хорошо! Глаза серые, а когда небо отражается, то кажутся голубыми. Зигфрид, да и только! Брунгильда опять же рядом. По правую сторону Геныча сидела та, рыжая из аэропорта, полногрудая, крупная женщина. Медные густые волосы ее были стянуты на затылке в тяжелый узел, растрепавшийся от житейских передряг. Белокожая, с румянцем на щеках и редкой россыпью нежных веснушек.
Из распахнутого овчинного тулупа виднелось крепжоржетовое платье с глубоким вырезом, кирпичного цвета, в мелкие желтые цветочки, перехваченное по талии золотым поясом. Могучую шею обхватили крупные коричневые вперемежку с золотыми бусы, терявшиеся в ложбинке на груди. А на ногах – большие валенки. «Как и я, с праздника, из гостей, наверное... – подумала Тоська. – Ну чем не Брунгильда! И взгляд суров».
Тоська поспешно отвела от нее глаза. «А я тогда буду возлюбленной Зигфрида. Его Кримхильдой!»
Тоська еще раз оценивающе оглядела Геныча. Мысленно раздела его. Валенки снимать не стала. Зима, все-таки... Вывернула его доху наизнанку и перекинула через голое плечо. Прикинула... Не понравилось! Отрезала кусок от дохи и обернула вокруг бедер. Грудь, руки и ноги оставила голыми. Вот так лучше! Хорош! Закрыла глаза. Самолет тряхнуло. Громко гудящий мотор взревел сильнее и поддал еще мощи: тат-та-ра-та-а-а-ра…
– Тат-та-ра-та-а-а-ра... – повторила Тоська про себя. – Прямо Вагнер, полет валькирий!
Звуки мотора-оркестра слились у Тоськи в голове в музыку сумасшедшего полета. И Тоська  полетела сама – тат-та-ра-та-а-а-ра... – сильная, как валькирия, раскинув руки, скаля зубы и устрашающе хохоча! Оглянулась, махнула рукой Брунгильде: «Айда со мной!» И та тоже ощерилась, освободила свое сильное тело от тяжелого тулупа, скинула валенки и платье, и полетела, свободно крутясь в яростных звуках полета. Распустив рыжие волосы, в одном золотом поясе! Коричневые с золотыми бусы, охватив спереди шею, летели сзади, перепутавшись с летящими огненными волосами. А музыка возбуждала, гнала вперед, свободой и желанием наполняя молодое сильное тело!
Самолет опять тряхнуло. Тоська открыла глаза. И увидела, что Геныч смотрит на нее с улыбкой, но каким-то бессовестным взглядом. Тоське стало стыдно. Ей показалось, что все ее развратные мысли проступили у нее на лице. И Геныч все прочитал. Она покраснела и спрятала лицо в цветы.
«Вот, хорошо аристократкам, – думала она, охлаждая щеки цветами, – их с детства учат, как лицом владеть. А у меня лицо, как проявитель: все мысли и чувства, которые в голове, тут же проявляет! Прекрасные Незнакомки Блока только шуршат упругими шелками и дышат духами и туманами. Небось тоже черт-те что в голове, а на лице – ни тени, взор надменный!»
Мысли от развратных перешли к крамольным.
Она вспомнила свое открытие в библиотеке. А может, именно это Блоку и хотелось? Черная роза в бокале, в кольцах узкая рука, близость – на расстоянии; за темной вуалью видно не лицо, а только очарованный берег и очарованная даль... И очи цветут – тоже на дальнем берегу... Черная бумажная роза в белых живых цветах... Может, ему и не хотелось, чтобы Незнакомки превращались в обыкновенных женщин с их плотскими желаниями, которыми бы они разрушали его внутренний мир, состоящий из одному ему ведомой стихии символов? Такая магия внушения! Такая аскетическая эротика! Или, как она где-то прочитала, в его стихи был вложен слишком интимный трепет?
Самолет еще раз тряхнуло. «Это кощунство – так думать!» – опять застыдилась Тоська.
Ее потрясли за плечо. «Кримхильд, прилетела уже!» – раздался голос Геныча. Она подняла голову.
– Что ты сейчас сказал? Как назвал?
– Пранавыход, прилетели уже! И не называл никак. А что? Опять что-нибудь не так сказал?
– Всё так, Зигфрид!
– Кого? Ну началось! Лучше бы я тебе не говорил про свое имя. Теперь как забудешь его, так и начнешь выдумывать. Как все. Забудут, а потом придумают какого-нибудь Герасима.
– Не боись, Герасим, я не забуду!
– Лучше корзинку свою не забудь!

***

Они вышли из самолета и направились к зданию вокзала узнать, есть ли автобус или попутка до центра.
У Геныча сразу нашлись знакомые. Погрузились в «козлик». И «вдарили по трассе», как сказал шофер, лихой парнишка в солдатской шапке на затылке.
– Ты сейчас куда? – спросил Геныч.
– Не знаю. Посмотрю, может, Платон на машине здесь. Если нет, позвоню в деревню, спрошу, когда собирается. В гостиницу пойду, если ждать надо будет. В книжный схожу.
Тоська покосилась на Геныча: будет ли реакция на книжный?
Но он думал о чем-то своем.
– Я к тетке Эльзе собирался на днях. Когда, еще не знаю. Сначала на базу заеду. Узнаю дела.
Они высадили Тоську в центре и уехали. «Прошла любовь – завяли помидоры. Прилетели, теперь до меня дела нет! Ладно, сама доберусь!» Тоська огляделась. Знакомой машины Платона не было.
Она направилась к двухэтажному зданию из серого кирпича. Над ступеньками висела вывеска, как будто писал неграмотный: Гостиница «Сибирское». А сбоку еще одна вывеска: Ресторан «Сибирское». «Машинка печатала с кавказским акцентом!» – улыбнулась Тоська.
Холл гостиницы был забит шабашниками, которые ждали транспорта, чтобы доехать до места, где они будут «зашибать деньгу». Деньгу-то небольшую. Тоська это знала. У них в деревне тоже приезжие шабашат. Голодные, по вечерам пьют дешевую самогонку: деньги экономят, в семью повезут.
Номер ей нашли. Тоська поднялась на второй этаж, открыла дверь. Холоди-и-на-а! Положила цветы, бросила сумку. И, не раздеваясь, в валенках упала на кровать. Заснула тут же. Еще бы – две ночи на табуретке! Спала, казалось, вечность. Проснулась от стука в дверь. Пришла дежурная. Принесла пустой графин и стакан. Вынула из кармана фартука смятую бумажку.
– Вот выдаю графин. Распишись. Будешь выезжать – сдашь.
Тоська, еще не очухавшись ото сна, расписалась.
– А что с ним может быть, с графином-то?
– Скрадут.
– Зачем?
– А самогонку культурно дома выпивать. Чтоб не из бутылки. Здесь все скрадывают: простыни, наволочки, салфетки.
– Какие салфетки? У меня здесь нет никаких салфеток! – бдительно уточнила Тоська и обвела взглядом комнату: картин нет, плафона нет, одна лампочка болтается.
– Ну вот! Уже салфетки скрали. Не уследишь!
– Ну это не я. Я только въехала. А буфет у вас работает?
– Уже закрылся. Теперь только вечером как ресторан будет работать. Можно даже потанцевать. Всё культурно! Если попить хочешь, могу ситра принести. Только с наценкой. Хочешь?
– Очень!
Дежурная ушла. Тоська посмотрела на часы. Она спала всего-то полчаса! И – выспалась. Выпив ситра с наценкой, Тоська взяла корзинку как сумку и пошла гулять.
На улице сияло солнце. Слепил снег. Настроение было хорошее.

***

Она пошла в книжный магазин. Здесь ее знали и пускали за прилавок, в служебные помещения. Там на стеллажах стояли книги, которые не выставляли на продажу, пока местные книголюбы их не просмотрят. В этот раз, видно, читающие интеллигенты уже прошерстили полки. Интересных книг было немного. Но она нашла кое-что для себя. Книгу стихов Брюсова.
– Валерочка. В суперочке! – ласково погладила она книгу.
– И чем же он вас так очаровал, коль вы его называете так ласково, Валерочкой? – раздался голос, интонацией напомнившей Тоське детские радиопередачи: «Здравствуй, дружок! Сейчас я расскажу тебе сказку... «Оле-Лукойе».
Тоська обернулась.
У окна за столиком, кутаясь в пуховый платок, сидела пожилая женщина и пила чай. Седые волосы ее были аккуратно прибраны под круглую гребенку. Улыбаясь, она приветливо смотрела на Тоську. Прической, живыми глазами и ямочками на щеках она была похожа на комсомолку 30-х годов, какими их показывали в кино. Только постаревшую.
– Ой, я вас не заметила! Здравствуйте!
– День добрый! Ну и чем же?
Тоська хотела сказать, что обрадовалась дефицитной книге, да еще в такой красивой суперобложке! Но застеснялась и объяснила свой щенячий восторг, как ей показалось, более уместно: «Брюсов – вождь русского символизма!»
«Комсомолка» засмеялась, как колокольчик зазвенел.
– Вождей так ласково не называют! Так называют своих возлюбленных! Вы же не хотите сказать, что влюблены в него?
– Нет, что вы!
– И правильно! Всех женщин, которые любили Брюсова без оглядки, постигла страшная участь! Он любил только себя и во имя литературы!
– Да, я что-то читала.
– Ну тогда вы, должно быть, читали о нем как о человеке с непривлекательными качествами партийного карьериста, антисемита... После этого трудно к нему и его стихам относиться с вашей нежностью и называть его Валерочкой!
– Я некоторые его стихи люблю! – Тоська вспомнила свои любимые и с подвыванием прочла:

Она прошла и опьянила
Томящим сумраком духов…

            Или вот еще. И опять с подвыванием:

Тень несозданных созданий,
Колыхается во сне,
Словно лопасти латаний
На эмалевой стене…

«Комсомолка», взявшись за подборок большим и указательным пальцами, лукаво улыбаясь, слушала ее, склонив голову чуть набок. Когда Тоська закончила, она спросила:
– А вы знаете, что такое латании? Вот вы сейчас читали – лопасти латаний...
– Ну что-то нереальное... – растерялась Тоська. – Ну... Его видения... фантастический вертолет... вентилятор...
Необидный смех зазвенел колокольчиком.
– Латании – это красивые веерные пальмы. С острова Маврикий. Они дома в кадках стоят.
 – Пальмы с острова Маврикий… Красиво… – сказала Тоська и тут же вспомнила: – А еще на острове Маврикий живут вольные золотые рыбки!
 – Так вот у Брюсова такая пальма стояла в доме на Цветном. У него в ранних стихах много декадентской экзотики в сочетании с простодушнейшим московским мещанством! Так сказать, тропические фантазии – на берегу Яузы, переоценка всех ценностей – в районе Сретенской части...
– Вы так говорите...
– Это не мои слова. Это слова поэта Ходасевича.
– За что ж он его так ругает?
– А он его не ругает. Отнюдь. Ходасевич писал, дай Бог памяти, что эта смесь очень пряная, излом острый, диссонанс режущий, но потому-то ранние книги Брюсова – лучшие его книги, наиболее острые.
– Не ругает? – запуталась Тоська. – А экзотика с мещанством, тропические фантазии на берегу Яузы? Знаете, как-то очень ядовито... Как про меня подруга говорит: ядовитая ты, но глаз-алмаз!
– Глаз-алмаз... – зазвенел колокольчик. – Не вы первая – про его ядовитость! Это, скорее, его острословие... А с творчеством Ходасевича вы знакомы?
– Не очень. Мы его в институте факультативом прошли. Но я знаю его сборник стихов «Путем зерна». «Обезьяну» знаю...
– Факультативом, – снова зазвенел колокольчик, – как смешно звучит: Ходасевича прошли факультативом... А «Обезьяну» я люблю… и она мастерски прочитала:

          ...Огромное малиновое солнце,
Лишенное лучей,
В опаловом дыму висело. Изливался
Безгромный зной на чахлую пшеницу.
В тот день была объявлена война…

           – Как трагически оно заканчивается... Верно?
Тоська закивала головой. Ей стало стыдно за вчерашнее... Не дочитав стихотворение до конца, вырвала из него кусок и придумывала веселое хулиганское продолжение.
– А хотите почитать его прозу, стихи?
– Хочу!
– Вы ведь не местная?
– Я – учительница. Из Покровского.
– Я вам сейчас запишу мой адрес. Как приедете в следующий раз, приходите ко мне в гости. Я ведь не каждый день работаю. Пенсионерка уже. Увы! Каждый день нельзя.
Она достала свою сумку и стала что-то искать в ней, приговаривая, как считалочку:

Перешагни, перескочи,
Перелети, пере – что хочешь,
Но вырвись: камнем из пращи,
Звездой, сорвавшейся в ночи...
Сам затерял – теперь ищи...
Бог знает, что себе бормочешь,
Ища пенсне или ключи…
 
– Ну вот, нашла, наконец! Она достала карандаш и записную книжку. Открыла, стала писать, потом вырвала листок и протянула его Тоське.
– Вот возьмите!
– А я думала, вы пенсне ищите. Вы же про пенсне и про ключи сейчас сказали?
– Это не я. Это опять Ходасевич!
Тоська почувствовала себя с ней – Генычем.
– Меня зовут Анна Константиновна. Мне удобно будет, если вы приедете в четвейг или в воскресенье.
«Четвейг» прозвучал очень трогательно и знакомо.
– А я – Тоня. Антонина Акимовна.
– Я с вами прощаюсь, Антонина Акимовна. Надо работать. А то меня уволят! – понизила доверительно голос и опять засмеялась, как колокольчик зазвучал.
– Спасибо! Я обязательно приеду к вам!
Тоська вложила её записку в книгу. Прошла в зал, заплатила за Брюсова и вышла на улицу.

Учителя

От ослепительного солнца воздух искрился снежными чешуйками. Тоська зажмурила глаза.
Постояла на крыльце магази, вспоминая разговор с Анной Константиновной. Как неожиданно встретить в этой глуши умного, образованного человека. Кто она? Откуда здесь?
В Анне Константиновне была какая-то, приятная сердцу, тайна. Тоська  вспомнила ее «четвейг» и необидный колокольчиковый смех. Это она уже слышала… В детстве… Тоська неторопливо пошла к гостинице...
«Четвейг» говорила и так же смеялась, звеня серебряным колокольчиком, Тоськина старенькая (как-то это слово ей не подходит) учительница музыки, добрейшая, нет, великодушнейшая Милена Алексеевна.
Как она попала в их провинциальный городок? Тоська никогда не задавалась этим вопросом. А жаль, теперь уже не узнаешь…
Милена Алексеевна жила одна в деревянном старом доме, который стоял за высоким забором в заброшенном яблоневом саду. Ученики, среди которых была Тоськина старшая сестра и сама Тоська, бегали к ней на уроки в этот дом. В просторном зале был камин, в котором всегда горели дрова (Милена Алексеевна мерзла) и стоял большой черный рояль. Потом Милена Алексеевна переехала. Наверное, в обыкновенную квартиру, а в ее доме разместился детский сад.
И Тоська стала заниматься с учительницей в классах музыкальной школы. Но это было потом.
Милена Алексеевна из-за своей полноты носила просторные платья темного цвета с красивыми узорными воротничками белого шелка. Узор назывался «ришелье». Волнистые редкие волосы были аккуратно уложены. Поверх седых волос  аккуратно лежал темный бархатный ободок.
Сколько ей было лет? Помнится, кем-то называлась цифра восемьдесят... Вполне возможно. Она была из прошлого века. По культуре, воспитанию и образованию. Осколок его. Талантливая пианистка и педагог! Как же сейчас интересно было бы узнать ее судьбу, жизнь...
Тоська помнила, как заботливо относилась Милена Алексеевна к своим ученикам. Однажды Тоська попала под дождь, когда бежала на урок. Прибежала вся мокрая. Учительница переодела ее в свою фланелевую кофту, подвернув длинные широкие рукава, принесла толстые шерстяные носки, в которые Тоська сунула худенькие ноги, как в валенки, напоила чаем. И пока Тоська за роялем разогревала пальцы гаммами, развесила на стульях у камина ее мокрую одежду, пристроила ближе к огню промокшие тапки.
Потом присела рядом, и начался урок.
Не скучный – с месячным долбежом сонатины Клементи: отдельно – правой рукой... отдельно – левой… о-о-о!.. с постоянными запинаниями в этюдах Черни. У Милены Алексеевны учебные сонатины быстро разучивалась и сдавалась, этюды азартно радовали становившимися с каждым разом всё более послушными и ловкими пальцами. Почему? Загадка!
Тоська любила, когда Милена Алексеевна, перебирая свои ноты, искала учебную «вещицу» для разучивания. Не салонную!  Грамотную и вдохновенную. Чтобы развивала, воспитывала...
– Послушай вот эту... – открывала она ноты и играла, «читая» с листа. Полные белые пальцы мягко и легко касались клавиш. Тоська слушала выразительные звуки, как чей-то талантливый рассказ. Она улавливала новое для себя построение музыкальной картины, продиктованной чьим-то вдохновением и знанием. Она слушала (ей хотелось так же понимать язык музыки) и радовалась, что сейчас эти сказочные ноты на тонких матовых листах она возьмет в руки, сядет дома за пианино и будет разучивать, чтобы потом вот так же легко и выразительно сыграть, как ее учительница.
А потом Милена Алексеевна перестала преподавать в школе. Говорили, что она болеет, потом говорили, что она уехала в Москву. С ее уходом у Тоськи постепенно пропал интерес к урокам.
Новые учителя были молодые, постоянно куда-то спешащие, часто нетерпеливые и отстраненные. И снова: отдельно правой рукой, отдельно левой! О-о-о!..
Некоторое время уроки фортепиано давала Тоське музыкантша, которая была еще и певицей. Валентина Петровна. Она любила подпевать своим высоким надтреснутым голосом всему, что Тоська играла на уроке. Это мешало, но было занятно. Как будто Тоська аккомпанировала ее пению.
Занятия часто проходили в малом зале Дома культуры, на сцене, которая находилась в изящном «фонаре» здания с узкими высокими окнами до пола. Их загораживали белые шелковые шторы-маркизы. Сцена была маленькая и уютная – для камерных концертов. В центре ее стоял небольшой комнатный рояль. Тоська приходила вовремя, но певица всегда опаздывала. Тогда Тоська садилась на стул у высокого окна за сценой, поднимала штору и сверху (это был второй этаж) смотрела на сквер, через который должна была идти учительница. Всегда хотелось, чтобы она не пришла.
Но она появлялась на дорожке сквера, спешащая и спотыкающаяся на высоких каблуках, в узком синем костюмчике и голубом газовом шарфике, уложенным по вырезу воротника. Но это еще не значило, что урок состоится... Потому что уже заглядывал высокий мужчина с черной бабочкой на шее и интересовался, когда придет учительница.
Тоська знала, что он будет просить Валентину Петровну выступить в концерте. Здесь, рядом, в небольшом хоровом зале. Так уже бывало, и не раз. Сначала Тоська ходила вместе с учительницей и слушала, как она, академически правильно извлекая звуки, поет русские романсы. Когда она пела, ее шея краснела и на ней напрягались жилы. Потом Тоська стала отказываться от своего присутствия на этих концертах и обещала ждать учительницу, самостоятельно повторяя на рояле домашнее задание. Но когда та уходила, Тоська спускалась в большой зал, шла на сцену, где были приготовлены декорации для спектакля «Барабанщица», и бродила среди них, фантазируя, играя выдуманные ею роли. Потом поднималась в малый зал, дожидалась учительницу, и они вместе уходили из Дома культуры. Взволнованная и возбужденная от своего концертного пения учительница и довольная отсутствием урока и интересной экскурсией по театральным декорациям ученица…
Была еще одна оригинальная учительница музыки. Подруга старшей сестры. Жанетта. Она пришла в школу вести музыкальную литературу. Тоська любила этот предмет. Его вел молодой и серьезный педагог. Тоська помнила, как интересно они изучали с ним «Картинки с выставки» Мусоргского. Подруга сестры сразу же сказала Тоське, что та может не ходить на ее уроки, она будет ставить ей хорошие оценки. По знакомству! Тоська обрадовалась и не ходила... Это продолжалось целую четверть, после чего Жаннета Анатольевна перешла на другое место работы, и Тоська снова стала посещать уроки музыкальной литературы. Урон, который эта «учительница» нанесла ее знаниям, Тоське потом пришлось ощутить.
«А я? Какая я учительница? Хорошая или плохая? Предмет знаю... – вспомнила себя в книжном, поморщилась: – Ну... Можно так сказать, что знаю... Детей люблю... Конечно, если сравнить меня с Миленой Алексеевной, то я – пока никакая не учительница...» Подумала и улыбнулась: «Но если сравнить возраст, то у меня – всё впереди!
 
Шабашники еще не уехали, сидели на корточках на крыльце и курили. Увидели подходившую Тоську. Прозвучала какая-то реплика, следом – сдержанный мужской гогот. Но посторонились, пропуская ее. Вежливо поздоровались. Может, кто ее и узнал, сказал, что училка, а может, просто вежливые люди. Такие среди шабашников встречаются.
В холле гостиницы наблюдалось оживление. Двери в ресторан были открыты, и туда носили ящики с водкой, какие-то коробки...
– Ресторан что, уже открыт? Можно зайти поесть?
– Сегодня мероприятие. Свадьба. Ресторан только свадьбу обслуживает.
– Приехали, называется. Что ж мне раньше-то не сказали? Я есть хочу!
– А вы – проживающая?
– Пока проживающая. Если не накормят, то буду – непроживающая!
Дежурная засмеялась.
– Пойдем, скажу, чтоб усадили за дежурный.
Они вошли в зал ресторана. Здесь все, как в муравейнике, не переставая двигались. Развешивали разноцветные шарики, соединяли столы в один длинный, накрывали скатертями...
– Клав, посади проживающую за дежурный. Прими заказ. А то она голодная. Только приехала.
– Ладно. Пусть подходит через час!
Тоська поднялась к себе. Увидела, что забыла поставить цветы в воду. Во что ставить-то? Горлышко у графина – узкое. Не пролезет букет. Ладно… Засохшие цветы тоже красивые.
Легла на кровать: «Никакая я еще не учительница… Раньше об этом и не думала…»
«Учительница первая моя...», – тихо пропела Тоська.   
Ее первой учительницей была Елена Петровна. Какой учительницей она была? Не помню… Молодая, строгая, широкоскулая... Волосы – на прямой пробор, а сзади – полукругом две косы. Такой корзиночкой. Строгий черный костюм с широкими лацканами. Она никогда не улыбалась.
Тоська помнила, как перед праздником 8 марта чья-то родительница сказала, что учителям надо делать подарки. Дети собрали что-то, по десять копеек, и Тоська с подружкой Галькой пошли в магазин «Промтовары». Народу в магазине было много. Все покупали подарки к женскому дню. В основном духи. Отстояв очередь, Тоська с подружкой, склонившись над стеклянной витриной, выбрали красную, украшенную бело-золотой звездой круглую коробочку пудры «Красная Москва» с шелковой красной кисточкой сверху. И ниточку бус из черных шариков. Денег хватило впритык. Подарок им понравился. Они по очереди тянули за кисточку, поднимая крышку вверх, и нюхали пудру через тонкую папиросную бумагу. Тянули до тех пор, пока приклеенная по периметру коробочки тонкая бумага не треснула. Пудра просыпалась на ладонь Тоське, прямо на лежащие на ней бусы. Так в памяти и осталось: черные шарики бус, припорошенные белой пудрой, и ее божественный тонкий запах!
Дома бумажку она заклеила, бусы протерла и всё завернула в белую бумагу. Назавтра всем классом подарили Елене Петровне. Но оказалось, что это был не единственный подарок. Самые активные родители через своих детей передали свои подарки. Подписанные дарителями, они лежали у детей в ящиках парт и ждали окончания уроков. Уроки закончились. Подарки выгрузили на стол Елене Петровне. Тоська с подружкой были в этот день дежурными. Они помогли учительнице убрать подарки в ее сумки. Помнится, сумок было несколько. Потом Елена Петровна сказала, что она сейчас выйдет из школы и даст им сигнал. Тогда девочки должны вынести сумки за палисадник сбоку от школы, где она будет ждать их. Тоська с подружкой заняли пост у окна.
Ранняя весна. Шел легкий снег.
Наконец появилась Елена Петровна. В демисезонном пальто, схваченном на талии широким поясом, на голове – нарядная косынка, модно завязанная спереди. Девочки схватили сумки и, не одеваясь, выбежали из школы. Было холодно. Они затащили сумки за палисадник, где с румянцем на скулах – то ли от холода, то ли от внутреннего напряжения – ждала их строгая учительница. Они отдали ей сумки и побежали назад в школу, убирать класс.
А в пятом классе – Ксения Васильевна, учительница зоологии, добрая, простая женщина, похожая на домашнюю хозяйку. Тоська помнила, как она растерянно стояла у своего стола перед бесившимся классом, держа в руках настоящую селедку и слабым голосом увещевала: «Чише! Чише! Я вот селедку специально купила, чтобы нагляднее… Посмотрите… Ну, чише же!..»
Надменная Анна Георгиевна, учительница литературы и русского языка, с холодным взором прозрачных голубых глаз. И с камеей под воротничком белой блузки. Тоська даже не помнила, что проходили они в это время по литературе.
Нет, вспомнила! проходили Пушкина. Пушкина. чужого и далекого… Того, кто любил природу и был патриотом: «Москва! Как много в этом звуке…»; «Дубровского», где главный герой протестовал против беззакония и несправедливости. Вольнолюбивую лирику «Во глубине сибирских руд»… А за сочинение на тему «Капитанской дочки» Тоська получила пятерку. Потому что правильно и идейно написала, что это был не «бунт бессмысленный и беспощадный», а организованное народное движение масс. И что Маша Миронова думала только о себе, а о тяжелой судьбе народа не думала. А это – неправильно!
И после всего этого пройденного на уроках Анны Георгиевны, казалось, что это не Пушкин написал «Евгения Онегина», которого она читала в уютном читальном зале Дома культуры. Казалось, что этот роман просто возник ниоткуда. Как явление природы! Как бывает, когда слушаешь музыку и кажется, что ее не мог сочинить человек! Что композитор просто подслушал ее в звуках природы! И записал!
Читать Тоська любила всегда. Бессистемно. Дома была неплохая библиотека. И она читала всё подряд.
В девятом классе литературу преподавала Анастасия Гавриловна, приехавшая в их провинциальный городок после университета. Изящная, голубоглазая, в светлом костюмчике и в туфельках в тон костюму… Ученики ее любили. Столько времени прошло, а Тоська помнила уроки молодой учительницы, искренней, образованной, интеллигентной. Где она сейчас? Кого учит? Тоська закрыла глаза и стала сочинять ей письмо.
«Дорогая Анастасия Гавриловна!
Столько времени прошло, а я помню Ваши уроки. Уроки не в смысле уроков в классе. Помните, я спросила у Вас с затаенным восторгом: «Вам нравится Асадов?»; В классе ходили его стихи про любовь, большую и красивую, про любовь-звездопад… Рифмованные романтические истории открывали, казалось, истинную картину любви. Может потому, что никто еще не знал никакой… И даже неистинной! «Он настоящий!» – говорила некрасивая подружка Клава, переписывая в тетрадь очередной стих поэта про любовь и заучивая полные страсти слова: «…Мой! Не отдам, не отдам никому! Как я тебя ненавижу!» Она очень хотела такой любви, роковой, страстной, пусть даже без звездопада…
(Интересно, нашла она ее? – подумала Тоська, вспомнив подружку, которая в институте всё еще грустила об этом и пела любимую песенку: «Я сидела и мечтала у раскрытого окна…»)
Ваш ответ: «Я люблю Пушкина!» обрушил этот самый «звездопад»… Я стала думать… Как можно сравнивать жизненного поэта и старого классика? Люди читают его стихи и плачут! А некоторые плачут, слушая сентиментальные тюремные песни про старушку-мать! Кто они – наивные и неискушенные читатели, не знающие другой поэзии? Или другой им просто не надо? А до Пушкина надо расти и учиться? Я думала…
И о «гранитном», идейном Маяковском как тонком лирике я узнала от Вас. Помню, как Вы прочитали строчки его стихотворения в начале урока: «Лапы ёлок, лапы-лапушки, все в снегу, а теплые какие…» и попросили угадать поэта…
Помню, как Вы готовили со мной к  конкурсу стихотворение Луговского «Костры»… Я его не понимала, но радостно ощущала силу и красоту слов. До дрожи! Всё было в этом стихотворении реально до осязаемости. Я чувствовала и запах горячих коней, видела татарскую в небе луну (потом поняла, почему татарскую), и под конским копытом холодную плёнку воды, и мак-кровянец, с Перекопа принесший весну…
А от последних строк радостно билось сердце…

От степей зацветающих
Влажная тянет
Теплынь,
И горчит на губах
Поцелуев
Сухая полынь.
И навстречу кострам,
Поднимаясь
Над будущим днем,
Полыхает восход
Боевым
Темно-алым огнем…

Это не пафосное стихотворение. Я это чувствовала, но по детскому незнанию старалась читать на конкурсе с пафосом. Получилось плохо. Оно строевой речёвкой расползлось по желтому душному актовому залу между неспокойными рядами невнимательных школьников и никого не тронуло. А во мне осталось. Как и остальные стихи Луговского. Потом я прочитала, что Луговской по своему душевному складу скорее мечтатель с горестной судьбой, чем воин. Как Паустовский, любимый мамин писатель.
Читать я любила всегда, но культура чтения, разборчивость и любовь к литературе пришли от Ваших уроков, от общения с Вами. Первые мои литературные университеты. Я Вам благодарна за это! Ваша Тоня».
Тоська вздохнула и открыла глаза. Полежала. Потянулась к корзинке. Взяла Брюсова. Нашла записку «комсомолки». В ней был аккуратно начерчен план, как найти дом. Красивым почерком  написан адрес. Отдельно имя-отчество и фамилия. Она прочитала и ахнула! Сюрпризы для Тоськи на сегодня не закончились! В записке аккуратно было выведено: Анна Константиновна Ходасевич! Вот те на! Того Ходасевича звали, кажется, Владислав.
Однофамилица? Родственница? Интересно-о!
Снизу донеслась музыка. Ага, значит, свадьба началась. Надо поспешить, а то всё съедят.

***

В зале ресторана гремел оркестр. Шумели гости. Ждали жениха с невестой. Тоська нашла Клаву, и та посадила ее в углу за дежурный столик, вдалеке от оркестра. За столом уже сидела женщина, которая утром принесла графин.
– Вот садись с Полей. Как освобожусь, принесу тебе еду. Тебе пельмени или шницель с картошкой?
– И то, и другое. Я голодная. И чай, пожалуйста!
– Садись, не стесняйся, – Поля придвинула Тоське стул. – Я не исть. Посмотреть хочу, как у них здесь всё будет.
– А кто женится или замуж выходит?
– Сын главного агронома, – охотно стала рассказывать Поля. – Богата-ай! Самый большой дом в районе.
– А что же не дома свадьба? Если дом большой?
– Сын так захотел. По-городскому. Сын-то тоже агроном. В Новосибирске в анирсатете учился. Теперь здесь рядом в деревне работать будет. Но это поначалу. Потом к отцу приедет. Отец – на пенсию, а его на свое место. Всё сговорено.
– А невеста откуда?
– Невеста – не местная. Пришлая. Она в той деревне, куда сына послали, училкой работает в младших классах. Вот свезло девке! В такой дом попала! Надо теперь стараться, чтобы дома приветили.
Раздался искаженный микрофоном голос: «Раз-раз-раз...»
– А что за оркестр?
– Это наши, местные. «Сибирские фанты». Наша знаменитость. Им електрические струменты клуб купил. Они даже в Горьком на фестивале в прошлом годе выступали. Место какое-то получили, приз... И руководитель их – тоже местный. Сам поет, на гитаре играет. Стихи-музыку сочиняет. Кондратом зовут. Вон глянь, поет.
Тоська вытянула шею и увидела длинноволосого смуглого парня в темных очках, в полосатых в обтяжку брюках и в затейливой пестрой рубахе. Он ударил рукой по струнам гитары и, напрягая шею, что-то закричал в микрофон.
– Свадьба богатая! – продолжала Поля. – Ночевать в доме будут. И второй день тоже в доме. Ты смотри, гости-то какие! Ой! С автобазы всё начальство! А жены-то, ой, идут, воображают из себя... Ой, а Зинка-то, Зинка... Смотреть-то не на что! А – туда же!..
Тоська увидела крепких мужиков в костюмах. Брюки были заправлены в подшитые толстым войлоком валенки с модным подворотом. У одного – валенки были стеганые и на кожаной подошве. Наверное, у главного начальника. Рядом – такие же крепкие жены. Смотреть у них было на что! Отряд Брунгильд!
– А вон Овчинников с Лорой. Генка-то начальником стал. А Лорка... Ох и умная же она баба! Окрутила парня. Пара-то какая красивая!
Тоська увидела Геныча. В костюме, с галстуком. На его руке, тесно прижавшись, висела яркая брюнетка, фигуристая, с начесанной башней на голове. Она, не переставая, что-то говорила, жеманно поводя свободной рукой и поглядывая по сторонам, следя за реакцией окружающих на их пару. И, судя по ее улыбающемуся лицу, была довольна произведенным впечатлением. «Действительно, красивая пара!» – оценила и Тоська.
Оркестр загремел марш. Все захлопали и выстроились коридором. Пришли жених с невестой. Они шли между встречающих их гостей. Впереди и сзади них несли подносы. Гости клали на них бумажные деньги. Металлические бросали вверх, на жениха и невесту. Мелочь звенела. Выкрикивали какие-то приговорки, насчет богатства и успехов в деторождении.
Жених был высок и худощав. Лицо сосредоточенное, серьезное, как у человека на общественном мероприятии, за проведение которого несет ответственность. Тоська сразу увидела в нем будущего начальника. Невеста, наоборот, кругленькая, маленькая, улыбчивая. Нос – пуговкой. На подбородке – ямочка. Глаза под фатой – круглые, немного навыкате. Удивленные и испуганные. Некрасивая. Интересно, что он в ней нашел?
– Ее Шурой зовут. А его Владимиром, – сообщила Поля. – Вот свезло-то девке... А вон родственники евойные, с самого Новосибирска. Начальство! На «Волге» приехали. Богатые!
– А родные невесты, они – где?
– Мать одна и сестра. Вона стоят. Они простые. Вот свезло-то им!
Расселись. Хлопнула пробка, потом вторая, еще, еще. Брунгильды с Лоркой каждый раз звонко и радостно пугались. Первый тост за молодых – с шампанским. Выступил отец с напутственной речью беречь и любить друг друга. Матери скромно улыбались, кивали головами и со всем соглашались. Потом пошли тосты за родителей: рожали, растили, хлеба досыта не ели, зато теперь – вон какие дети; за счастье молодых: чтоб детей нарожать кучу – вот оно и счастье! Это уже под водку. Потом кричали «Горько!» Молодые неловко целовались. А потом садились на места и, напряженные, сидели, не дотрагиваясь до еды и питья. А гости шумели, пили, ели. Оркестр, не переставая, что-то играл.
– А что это жених такой серьезный? – спросила Тоська у Поли.
– Скромный. А как же? Свадьба!
Клава принесла Тоське сразу пельмени, шницель и чай.
Тоська проглотила пельмени, принялась за шницель.
– А вон гармонист пришел! Петр Фомич! Ох, лихой! На всех свадьбах играет! Щас частушки петь будет! – обрадовалась Поля. – Пойду гляну...
Тоське тоже захотелось посмотреть, она оставила шницель, подошла поближе... Музыканты оставили свои гитары у звуковых колонок, спрыгнули со сцены и пошли к выходу, весело переговариваясь по пути со знакомыми гостями. На сцене, ближе к краю, был поставлен стул. К нему уже шел старый дедок в подшитых валенках, в красной, наверное, концертной рубахе, с гармонью под мышкой. Лихой гармонист Петр Фомич, как сказала Поля.
Он крепко уселся на стуле, пристроил на коленях нарядную гармонь с инкрустированными ромашками на панели и оглядел зал с потешным прищуром.
– Здорово, бабоньки! Мужики! Попляшем-поразвлекаемся? С молодыми-то нашими? – он растянул меха, лихо заиграл гармонные переборы и надтреснутым голосом закричал-заголосил:

Кто сидит не развлекается,;
Не танцует, не поет,;
Пусть на нас не обижается –;
В виде штрафа – рупь дает!

– Давай рупь-два, кто больше... и-эх... – пошли переборы, дед склонил голову к гармони.
– У-у-ух... – выскочила одна из Брунгильд:

Я любила гармониста,;
Вышла замуж за него.;
Он лишь песни напевает –;
Не может больше ничаго!

– У-у-ух, ух, ух... – подмигнула деду, пошла на него, тот дурашливо закрутил головой. А она заплясала, раскидывая и соединяя руки…
А тут – и следующая на подходе:

Не ходите, девки, замуж,;
Замужем невесело:;
То трусы не постирала,;
То не так повесила…

– Й-эх-й-эх-ух… – и пошла на первую, отбивая каблуками. А тут и Лорка выскочила, застучала каблучками и, глядя на Геныча, звонко запела-закричала:

Меня милай не цалует;
И не домогается.;
Выйду замуж за его,;
Пусть тогда помается!

– Ох-ох-о-ох… И-и-и-их... – и пошла на Геныча грудью. Геныч, улыбаясь,  покрутил головой: «Ух, Лорка, зараза…», стукнул в пол ногой, выбросил коленце, обхлопал себя ладонями и пошел на Лорку:

... Лорка Лорка, ух ты это,;
Я люблю тебя за это...;
И за это, и за то,;
Чо цалуешь горячо!

– У-ух, держись!..
Лорка с визгом согнула руку бараночкой и зацепилась за руку Геныча. И, глядя друг на друга, они пошли крутиться, меняя руки-бараночки.

Ах, пяльмени, вы пяльмени;
Русскаи, сябирскаи...;
Вас любили Сталин, Ленин,;
Крупская с Дзяржинсками...  – горловым голосом закричал дедок следующую, наяривая на гармошке: – Ух, ня магу… И, без перехода, еще:

Ох, теща моя,
Была в лихорадке
Щи варила, пролила,
Обварила пятки...

Плясали уже все. Жених с невестой тоже вышли из-за стола. По невесте было видно, что она и сама не прочь выскочить в круг и поплясать. Но серьезный жених этого бы не одобрил. И невеста скромно стояла рядом. Хлопала в ладоши и заглядывала снизу, из-под фаты, на жениха: нравится ли ему? Ведь не по-городскому!

Ах ты, теща, моя теща, ;
Я пришел сердиться, ;
Твоя дочка подо мной ;
Плохо шевялится!

– Ух ты, ах ты! Все мы – космонавты! – плясал в подшитых кожей пима;х краснолицый главный начальник. На него наступала, уперев руки в бока, поднимая и опуская плечи, родственница жениха из Новосибирска:

Ах ты зять, да ты мой зять, ;
Чой-то мне не верится: ;
Под хорошим мужиком ;
И доска шевелится! Ох-ох-о-о-х…

И пошла переплясывать краснолицего с автобазы.
Жених повел невесту к столу. Дед, как заведенный, наяривал свои незатейливые проигрыши, притоптывая валенком и прижимаясь ухом к гармошке. Гости шумно и радостно плясали.
Вернулись музыканты, остановились у сцены. Петр Фомич увидал, прошел последний проигрыш и с захлебнувшимся перебором стянул меха. Встал, гармонь на стул поставил.
– Что, Фомич, устал? – спросил его музыкант в пестрой рубашке, которого Поля назвала Кондратом.
– Хоча есть, а мочи нету! Ты мою хромку со стулом подвинь к заду, – гармонист по-старчески осторожно спустился со сцены. – Горлу прополощу! Я опосля опять заиграю! Я сызмалу на гармозею охотник! – говорил Петр Фомич уже гостям, которые вели его садиться за стол на приготовленное для него место, недалеко от молодых.
– К столу, к столу, гости дорогие! За молодых! – приглашали родители и остальных гостей. За столом уже разливали по стаканам и рюмкам водку, цепляли на вилки сало, холодец, капусту... Тоська поспешила к своей еде. Села за стол, принялась за недоеденный шницель.
Раскланялся: «Потом ишшо, девки, попляшем. Горло прополоскать надоть! Я на эти частушки отчаянный!»
Заиграл оркестр. Вернулась Поля.
– Ох, веселая свадьба! Ну пошла я. Всё, что хотела, поглядела. Девчатам потом расскажу.
Тоська принялась за недоеденный шницель. Доела. Стала пить холодный чай, когда услышала голос Геныча: «Привет, подруга!»
– Привет, Герасим! Давно не виделись!
– Ну, Антонина... – хохотнул он. – А я здесь на свадьбе, с Лоркой.
На руке у Геныча опять, как приклеенная, висела брюнетка.
– Да уж видела, как вы плясали! Ты, оказывается, еще и пляшешь! И поешь?
– А то! Я – жених завидный! Правда, Лорка?
Лорка подтвердила это томным влюбленным взглядом. Пригладила пальчиком его чуб.
– Ну, давай иди! Куда ты хотела-то?
– Я быстро. Щас... – жеманно сказала Лорка и пошла, красиво переставляя свои породистые ноги и умело вертя бедрами. Тоська с Генычем проводили ее взглядами.
– Красивая. Ходит, как лошадка. Подходит тебе по твоей теории?
– Нет. Она – для павлина.
– А ты кто? – Тоська допила чай.
– А я – орел! Похож? Геныч замахал руками, как крыльями, и шлепнулся на стул рядом.
– Чем сегодня занималась? В книжном просидела?
– В книжном. Слушай, а ты знаешь такую Анну Константиновну? Она там работает.
– Кто ж ее не знает! Это наша знаменитость. Бабка Ходасевичиха.
– Я смотрю, у вас здесь все знаменитости. Какая она тебе бабка? Интеллигентная, милая женщина. Почему ты о ней так?
– У нее с головой не всё в порядке, местная сумасшедшая.
– Как же она в магазине работает?
– Это она тебе сказала? Нигде она не работает. Просто ее жалеют и разрешают там находиться. Вот так вот!
– Геныч, я тебе не верю. Я с ней сегодня разговаривала. Она – нормальный, умный человек! Она меня в гости пригласила!
– Она пригласит!
– К кому это вы в гости собираетесь? – незаметно подошла Лорка, навалилась сзади на Геныча грудью и оплела его спереди полными руками. Пометила территорию.
– К бабке Ходасевичихе! Вот Антонина говорит, что она умная и нормальная! – сказал Геныч, освобождаясь от ее рук.
– Ой, не могу! Умереть и не встать! Если она – нормальная, то я – Софа Ло;рен!
– Вылитая Софа! – сказала Тоська, вставая. – Ладно, вы веселитесь, а я пойду.
– Когда едешь? – крикнул вслед Геныч.
– Завтра!
Тоська подошла к буфетной стойке – расплатиться. Клава была занята. Тоська подождала, потом позвала ее.
Оркестр так громко играл, что Клава ее не услышала. Тоська себя самоё не слышала. Народ плясал. К оркестру пробился мужик и закричал, «гэкая»: «Кондрат! Давай про «Гёрлу». Я башляю!» И положил деньги на усилитель.
Клава ее заметила, подошла, и Тоська расплатилась. Вышла в холл. Из ресторана донеслась знакомая мелодия битлов: «О-о... гё-о-о-рл...» – хрипло стонал голос.
Тоська поднималась на свой этаж и думала о словах Геныча об Анне Константиновне. Она не изменила своего отношения к ней. Но червячок сомнения уже заполз. «Что ж, всё, что она говорила, – бред сумасшедшей старухи? Может, к ней и домой опасно идти?» Было стыдно так думать. А червячок уже точил, подтачивал… Она вспоминала ее поведение и уже находила в нем странности.
Тоська поднялась наверх, зашла в туалет в конце коридора, там же над умывальником умылась ледяной водой.
– Как зубы-то почистить? Ладно, завтра почищу.
И пошла в свой номер. Заставила себя раздеться и нырнула в ледяную постель, набросив сверху шубу. И опять мгновенно уснула. Без сновидений, крепким и здоровым сном.

***

Утром разбудил стук в дверь. Опять дежурная. «Графин проверять», – подумалось спросонок.
– По телефону с автобазы звонили. Овчинников. Сказал, чтоб ты его здесь дожидалась. Не уезжала. Поняла?
– Времени сколько? Ждать-то зачем?
– Не знаю. Раз велел – жди. Вон иди в буфет, пока открыт. Чаю попей! Двенадцатый час уже!
Тоська умылась и почистила зубы ледяной водой. Их скрутило так, что перехватило дыхание. Спустилась вниз.
Ресторан теперь работал как буфет. Надо было самой подойти к стойке. Заказать. Заплатить. Забрать. Найти столик. Сесть и есть. В углу стоял большой самовар. И большой заварочный чайник. Самообслуживались и чаем.
В меню были только щи и шницель с картошкой. Сибирь. Здесь завтракали плотно и сытно. Хотя какой завтрак? Двенадцатый час! Тоська взяла всё. И съела всё. «Растолстею – буду как вчерашние Брунгильды!»
Пошла за чаем. Налила. Не спеша стала пить и смотреть по сторонам. Ждала Геныча. Столик стоял рядом со сценой. На сцене возился с аппаратурой вчерашний руководитель «Фантов»... сибирских. Или северных? Забыла. Кажется, Кондратом его Поля называла. Интересная внешность. Необычная. Прямой пробор. Темные волосы спадают на уши. Выразительные длинные нервные пальцы. Сегодня без темных очков.
Опять в полосатых брюках и в черном куцем пиджачке. Стильно! На ногах – китайские кеды. Как ему не холодно?
У Тоськи дома в деревне были такие же. Видно, по всем сельпо завезли.
– А как ваш ансамбль называется?
– А что?
– Ничего. Забыла название.
Музыкант, не отвечая, смотал провод, положил на сцену. И куда-то пошел.
– Это невежливо – не отвечать на вопрос! – вслед ему сказала Тоська.
Музыкант подошел к стойке буфета. Вернулся к ее столику и, не спрашивая разрешения, поставил тарелку со шницелем и картошкой на стол. Бросил рядом вилку. Опять ушел. Вернулся со стаканом чая. Сел. Отхлебнул из стакана. Посмотрел поверх Тоськи. Ответил коротко:
– «Сибирские Фанты». И стал есть.
«Хорошо, что не – «Сибирское Фанты»!» – ехидно подумала Тоська.
Он ел быстро. Не смакуя. Шницель был вкусный. Тоська съела такой с удовольствием. А он, казалось, не чувствует вкуса.
Тоська знала это состояние. Оно у нее бывало при очень сильном нервном возбуждении. Когда в желудке образуется пустота, сердце колотится под горлом и мешает проглотить кусок, а голову разрывает изнутри давлением. Ешь и не чувствуешь вкуса, как бумагу жуешь.
А еще такое состояние бывает при творческом возбуждении. Тоська однажды испытала такое. Когда в голове по кирпичикам строится здание. Оно держится в голове, но может рухнуть, если не найти нужного кирпичика. И голова занята только этим, всё остальное неважно. И боишься отвлечься, чтобы не рухнуло мысленно создаваемое!
Сказала примирительно и спокойно:
– А я вот тоже играю на гитаре!
– Тоже, – нервно хмыкнул музыкант, – здесь многие бренчат на гитарах.
– А я еще и пою! – похвалилась она.
– Здесь в любой деревне все поют! Вон рядом в селе какие голосистые! – хмыкнул он. – Скоро на пластинку запишут! Фольклор.
– Я фольклор не люблю...
– Да? А слышала хоть раз голошения?
– А что это?
– Традиционный плач. Профессиональное двухярусное причитание, от которого в дрожь бросает... Слышала?
– Нет.
– А я слышал. С фольклорной экспедицией по области ездили. Песни собирали. Там и слышал.
– Интересно...
– Еще бы…  Ну а на гитаре как? Три аккорда? Ля-соль-ре мажор? Или можешь что-нибудь сбацать?
– Сбацать? – Тоська пожала плечами. – Нет, сбацать я не могу. Я пою и играю в стиле фолк-кантри. Так мне сказали понимающие люди.
– А... Ну если понимающие... А говоришь, что фольклор не любишь! Ты голосить научись!
– Это как?
– Съезди в село. Послушай! Мне кажется, у тебя должно получиться.
Тоська внимательно посмотрела на него: не издевается ли? Не поняла.
– Да некогда мне ездить. А вас Кондратом зовут?
– А что?
Музыкант доел и, глубоко вздохнув, как после тяжелой работы, откинулся на спинку стула. Задумчиво посвистывая, забарабанил пальцами по столу.
Тоська подождала, потом ответила.
– Ничего. Чтобы удобнее разговаривать.
– Извините. Задумался. Дурацкая привычка.
– Я – Тоня. Учительница из Покровского. Сегодня уезжаю. А какой у вас репертуар?
У Кондрата была еще одна дурацкая привычка. Во время разговора он смотрел не на Тоську, а поверх ее головы, как будто искал кого-то глазами.
– А у вас какой? Вы же тоже поете и играете на гитаре!
– «Зацветает степь цветами...» Знаете?
– Как не знать! Хор учителей на смотре самодеятельности каждый год ее голосит!
– А вы тоже – из самодеятельности? – как можно невинней спросила Тоська. Пикировка так пикировка!
– Нам за работу деньги платят.
– Башляют, – вспомнила Тоська вчерашнего мужика.
– Ну башляют. А вам-то что?
– Ничего. Ну все же, что любите вы?
– «Роллинг Стоунз»... – с вызовом сказал музыкант и снисходительно перевел глаза на ее лицо.
– А мне больше по душе – «Битлз»!
– Тогда мы с вами животные разной породы! – мотнул он головой.
– Мне про разную породу уже говорили. Курицей называли. А вы – про что?
– Аккуратные, одетые в костюмчики мальчики-битлы сочиняли и пели очень хорошую, мелодичную музыку. Сладкую. Из нее многие музыкальные направления выросли, как литература из «Шинели» Гоголя. Так моя мать говорит.
– Про кого мать говорит? Про битлов?
– Про Гоголя! Это я говорю про битлов. Богу – богово. Кесарю – кесарево. А...
– ...слесарю – слесарево? – подначила Тоська.
– «Стоунзы» бунтовали, эпатировали, взрывали мещанское самолюбование, грубили... Конфетки и камни... – не обратил внимание на подначку Кондрат.
– Я в «Крокодиле» недавно читала статью про них. Камня на камне от этих «камней» не оставили! – Тоське понравилась придуманная ею фраза, и она еще раз проговорила ее вполголоса.
– А, ерунда. Читал. Для пацанов написано. «Стоунзы» – это забой! Они в ритм энд блюз открыли новое – на границе джаза и рока. Лом! 
– Я в этом ничего не понимаю. Только если вы – из породы камней, что же себя так конфетно-оберточно назвали? И про «Герлу» поете?
– Во-первых, фанты, это – не фантики!
Кондрат поднял палец.
– А во-вторых, – не в названии дело! Да, мы – не «Стоунз» (выразительно развел он руками), и никогда их уровня не достигнем! Причин много... (Задумался, но не назвал ни одной). Но мы и не лабухи! Хоть и играем, когда башляют. Жить-то надо! А «Роллинги» – это образец для нас, путеводная звезда! Мечта! Я даже в нашу местную газету статью в их защиту написал. Вот!
Кондрат вытащил из кармана сложенную затертую по краям газетную вырезку. Хотел протянуть, но передумал и убрал назад в карман.
– А у вас мечта есть? – спросила Тоська только для того, чтобы продолжить разговор.
– Честно? – и, получив утвердительный ответ, он несколько секунд смотрел на нее, словно размышляя, стоит ли она его откровений, а потом, что-то решив (как показалось Тоське, не в пользу откровений), мотнул головой и начал говорить. Горячо и возбужденно.
– Я хочу играть в ритм-группе оркестра Каунта Бейси.
– А кто это?
– Неважно! Классная группа! Она, если говорить образно, дает пульс бэнду. Драйв! По этому пульс-ритму взаимодействуют все инструменты бэнда. А при исполнении соло ритм-группа дает фон, чтобы ярче проявить солиста...
Говоря это, он отбивал по столу пальцами ритм, передергивал плечами и смотрел на Тоську каким-то бесом.
– Они – это у нас? Или – там? – Тоська махнула рукой куда-то в сторону двери.
– Там. Они – там... А я бы смог. Я – прирожденный ритмуха. У меня бы получилось. Я ритм в джаз-роке чувствую нутром.
– Ну а в чем дело?
– Дело в деньгах, которых нет. Но скоро будут.
– Ну будут, а как поедешь? В турпоездку, что ли?
– Есть возможности!
– Ты уж лучше здесь солистом становись! Весь мир объедешь!
– Я – не солист. Я как Фредди Грин! Гитарист-самоучка из ритм-группы Каунта Бейси! Но обердрайв в соляке могу выдать!
Он опять смотрел поверх ее головы.
– Приходи сегодня. Послушаешь! Сегодня вечером скачки будут.
Он поднялся и пошел к выходу. Обернулся.
– А ты никогда не скакала утром на серой лошади в белой рубашке и в жемчужном ожерелье на шее?
– Утром? На лошади? – растерялась она, но нашлась. – Так ведь скачки вроде вечером?
Кондрат усмехнулся, махнул рукой на прощание и ушел.
Тоська тоже усмехнулась. Было ощущение, что он просто дурачился перед ней. Зачем? Дурой, что ли, выгляжу? Вспомнила, что он говорил – голосить у нее получится... Каунт Бейси – кто такой? Обердрайв – что это такое? Фредди Грин... Серая лошадь... В жемчужном ожерелье...
Потом разозлилась на себя: «А о чем ему с тобой разговаривать? О Солженицине?»
Опять подумала про кеды: «Как он в них не мерзнет?» И тут же: «Интересно, где он видел такую амазонку? В кино, что ли... Или просто так придумал?»
Увидела Геныча. Помахала ему рукой:
«Я здесь!» И опять: «А красиво: серый конь, жемчуг...»
– Здоро;во! Я сегодня к тетке еду. Так что можешь со мной! Если хочешь.
– Конечно, хочу. Сколько мне здесь торчать! Когда ты едешь?
– Ну вот сейчас чайку попью – и поедем. После вчерашнего пить хочется!
Он пошел за чаем. Тоська убрала со стола пустые тарелки и стаканы, свои и Кондрата.
– А ты Кондрата знаешь, который вчера играл?
– Ну...
– И что можешь сказать?
– Знаешь, как он про себя говорит?
– Ой, – испугалась Тоська, – как?
– Что он – крезанутый.
– А что значит – крезанутый?
– Откель я знаю... Знаю, что чокнутый, как и бабка!
– Это ты – про Анну Константиновну, что ли?
– Ну...
– Она – его бабка? Он что? Тоже Ходасевич?
– Нет, она мать его. А что ты спрашиваешь?
– Да так. Чай сейчас пили вместе. Странный он какой-то! Говорит непонятно. Нервно. Какая-то музыкальная каша в голове. А отец у него кто?
– С отцом – непонятки. Куда-то уехал... Не знаю... Они одни живут.
– А… Знаешь, Кондрат меня сегодня на свое выступление пригласил!
– Во-во! То бабка – в гости, то этот крезанутый – на выступление. Так ты, может, останешься, не поедешь?
– Поеду. Пойду заплачу за номер и сумку возьму. Я быстро.
Тоська подошла к дежурной.
– Я сейчас уезжаю. Рассчитаться хочу.
– Щас сделаем, – и прокричала в глубь коридора: – Поль! Поди графин прими. Проживающая выезжает!

***

У гостиницы стоял «козлик». Геныч сидел за рулем. Тоська открыла дверцу.
– Шеф, до Покровского возьмешь?
– Три рубля, и домчу с ветерком!
– Алё! Я не доежжая вылезу. Пятьдесят копеек!
– Рупь, и мы уже в Покровском!
– Ладно, плати рупь и поехали, – засмеялась Тоська, устраиваясь на сидении.
– Откуда такое знание фольклора?
– Одни фильмы смотрим! Ну, поехали?
– Поехали.
Выехали из Сибирского.
– Что ж Софу свою не взял?
– Софу? Которая Лорка? А зачем? Пусть отдохнет.
– Пусть... – согласилась Тоська.
Она грустно смотрела на бегущую под машину дорогу. Настроение уходило, как вода в песок. Напряжение спадало. Становилось грустно. Вот так и молодость ее пробежит, и «поедет она с ярмарки». С кем? С чем? По теории Геныча такие, как она, курицы, счастливыми не бывают... О себе много узнала: английского не знает, не сильная, романтическая, не знающая Ходасевича, читающая стихи Брюсова и не понимающая их, голосить не умеет... Что еще? Не знающая, что такое латании... На гитаре сбацать не может... И еще это: «Судьба – не судьба»...
Она почувствовала себя одинокой и никому не нужной. Она, как ритм-группа, только создает фон, чтобы солист смог проявить себя. Кругом одни солисты! А сама ни на что не способна. Курица! Тоська глубоко, прерывисто вздохнула и облизала губы, заодно слизнув непрошеную слезинку. На коленях лежал букет увядающих роз.
– Ну, что приуныла?
– Так.
Тоська еще раз вздохнула и перевела разговор на другое.
– Геныч, что-то я вспомнила про отца твоего. Я не поняла, он что, умер?
– Нет.
– А где ж он?
– Долго рассказывать.
– Ну как хочешь!
Геныч помолчал. Подумал. Потом заговорил.
– Мать красивая была. Сейчас-то уже не та. Отец, говорят, влюбился. А если он что-нибудь хотел, то получал. Упрямый. А как получит, через некоторое время забудет Ну... Сошлись они. Это когда он счетоводом в конторе работал.
– Ты ж говорил, что на лесоповале!
– Сначала полгода на лесоповале был, потом болезнь какая-то обнаружилась. В контору перевели. Сначала брат. Потом я родился.
– Погоди, так у тебя и брат есть?
– Есть. Только он давно уже с нами не живет. Так вот, про отца. Мать говорит, что отец всё себе места не находил. Неспокойный такой! Характер у него у-ух какой сложный был! Всё напролом! Со всеми конфликты.
Ну вот, потом время прошло. В 56-ом Указ вышел. Можно стало высланным уезжать. Он и говорит, что не может в такой бедности больше жить, что у него другое призвание, другие таланты...
– И что, действительно были таланты?
– Да, он очень головастый был. Ученый, образованный. Поеду, говорит, назад, устроюсь и вас заберу. Собрали его, деньги собрали, какие могли. И уехал. Я мальчишкой был.
– А мать что?
– А что мать? Она его слушала. Он же умнее был. Не по жизни умней! И характером сильней! И упрямей! Что-то там у него сразу не заладилось, потом вроде как устраиваться стало. Несколько раз посылки присылал. Деньги. Небольшие. Матери трудно было. Всё одна да одна. Я считаю, что лучше в бедности, да вместе. Мне, как мальчишке, хотелось отца рядом!
Геныч замолчал.
– И сколько вы уже одни?
– Считай, лет пятнадцать. Не, он наезжал заездами… А года три назад приехал и даже год прожил с нами… Когда остались мы с матерью одни, нам трудно было. Что нам его деньги, посылки? Когда мне его совета, слова не хватало? Он же знал свой характер. Должен был понимать, как мне и брату трудно будет. Предостеречь от чего. Научить, подсказать. Мать всё боялась за меня, что я – такой же, к нашей жизни неприспособленный буду.
Геныч неестественно засмеялся, оскалившись.
– Другой-то жизни у нас нет. И уже не будет. Это – понятно. Боялась и за меня, и за себя, что не справится со мной, как с характером отца не могла справиться. Я за это время столько работ поменял! Но деревенская жизнь из меня мужика сделала, – с силой стукнул он руками по рулю. – Зря мать боялась! А может, не зря. Кто знает...
Опять замолчал, раздумывая, продолжить или нет? Потом решился и, поглядывая на Тоську (поймет ли?), продолжил.
– Я иногда в себе двух человек ощущал. То, как мать, работал с утра до вечера, в голове все мысли о работе, о хозяйстве. Жил как все, и ничего не надо! А то вдруг начинало казаться, что живу я не своей жизнью, что способен на большее! Метался, места менял. И это хочется, и на другое способен! И характер – между мягкостью и жесткостью. Как резиновый мячик с шипами! Я себя боялся в такие моменты. Раньше, когда молодой был, денег не было ехать учиться. Да и мать как бросишь? А сейчас уже поздно! Ты меня понимаешь?
– Стараюсь. Ты обижен на отца?
– Да. И на мать – тоже.
– На мать-то за что?
– А за что на отца, ты не спрашиваешь? Им надо было подумать, прежде чем детей заводить. Я вчера на свадьбе услышал слово такое – мезальянс. Это родственники мужа, которые из Новосибирска, так сказали. Я разговор слышал. Они говорили, что невеста для жениха не подходит. Статус, говорят, у них разный и материальное положение. Так вот, я думаю, что у моих родителей тоже был мезальянс – по их природе. Помнишь, в самолете я сравнил тебя с курицей, которая на звук дятла бежит. Вот так же и моя мать с отцом. А детям от такого мезальянса как жить? Ведь то, что заложено от природы, не вышибешь! И, чтобы могли жить самими собой, условия для жизни нужны соответственные. И не потом, когда богатство будет, а – сразу. Попробуй заставь дятленка, чтобы он вместе с курицей зерно клевал! Он помучится и погибнет! Я, может, непонятно объясняю? Ты меня понимаешь?
Тоська молча кивнула головой, сдерживая подступавшее нервное напряжение.
– Я, может, сейчас женился бы на Лорке и жил как все. Так нет же! Я ведь ее тоже как Софу воспринимаю и понимаю, что не смогу с ней жить! А мне это надо?
Геныч опять со всей силы ударил обеими руками по рулю.
– Я запутался!
– А брат?
– Брат для меня много значил. Я всё у него перенимал. Он сначала учиться поехал. Что-то у него там не сложилось. Он домой вернулся. Видно, посоветоваться хотел. Какое там! Они всё своими делами заняты. Не до него! Он уехал. Женился. Живет самостоятельно. Трудно. Но помощи-то все-равно никакой от матери с отцом нет. Вот и крутится сам, как может. Работает. Учиться не стал.
– А как его отец назвал?
– Аскольдом.
– О господи! Это потому тебя, следующего, Диром хотел назвать?
– Ну... Это он как протест против своего положения ссыльного, униженного, но не сломленного. Мы брата Аськой называли. А потом он Николаем стал называться.
– Почему Николай? А не Александр? Вроде больше подходит?
– Отец сказал, что Аскольд, когда христианство принимал, взял имя Николай.
– Как всё сложно. А отец больше не приезжал?
– Приезжал. Я ж говорю… Года два назад. Приехал сюда с планом-чертежами постройки дороги до Балабинска. Он ведь строительно-дорожный институт закончил. Там, где дед преподавал. Приехал, стал доказывать, что дорога нужна. До Балабинска всего-то сотня километров, а добираться нужно неделю! Ему говорят, что там лес непроходимый, болота. А он говорит, что всё потом окупится. Вроде бы начали что-то делать. Потом опять не заладилось. Он со всеми разругался. Поехал правду искать в Москву. Мать до сих пор по этим делам всё таскают разбираться. Мать говорит, что мы, дети, столько хлопот не доставляли, сколько отец. Знаешь, как его бабка Ходасевичиха называла?
– Нет. Откуда...
– Ну ты вроде с ней общалась. Так вот, она говорила о нем: Анфан тэррибль. Знаешь, что это такое?
– Знаю.
– А про его проект дороги она сказала: «Ди эрстэ колоннэ марширт, ди цвайтэ колоннэ марширт». А это понимаешь?
– Да. Это из «Войны и мира».
– И что это значит?
 – «Гладко вписано в бумаге,
Да забыли про овраги,
А по ним ходить...»  Кстати, это тоже Толстой.
– Что, отец не прав был?
– Я не знаю. В жизни часто умные и знающие дело люди-специалисты оказываются не понятыми неспециалистами. И в таком случае оказывается, что знания – не сила! Время покажет, прав он был или нет. Анна Константиновна – женщина умная, но она может и ошибаться в своих оценках людей, их работ. Она же не специалист в этой области...
– Все говорят, что она чокнутая.
– Ты чужие глупости не повторяй! Своей головы, что ли, нет? Вон про твою Лорку говорят, что больно умная! – укорила его Тоська. – А почему Анна Константиновна про отца говорила так? Они что, были знакомы?
– Еще как! Они дружили. Как сойдутся, бывало, и говорят, и говорят... Отец стихи писал. Дядя Егор, муж Ходасевичихи тоже сочинял. Потом бросил.
– Ты так про это говоришь... как будто он водку пил, а потом бросил! Стихи же!
– Во-во! Точное сравнение! Такой же хмельной от их сочинения ходил! А потом вдруг, раз... и всё! Не поэт я, говорит! Точка! Это отец рассказывал. Он стихи свои Ходасевичихе приносил. Она оценивала. Он ее слушал. Уважал. Мать говорила, что ему надо было на ней жениться. У них было много общего! Только Ходасевичиха некрасивая была. А отец красоту ценил. А знаешь, как еще она про отца сказала?
– Ну...
– Сейчас. Вспомню. Она сказала, что у таких, как он, бездна и хлябь под ногами и высшие идеи в голове! И таким надо жить одним. Чтобы не тащить в эту бездну родных! Вот так! Ходасевичиха с матерью его жалели. Он тоже другой жизни достоин.
– А где он сейчас?
– Не знаю. Где-то…
– И ты...
– И меня иногда тянет в эти хляби и бездны, как подумаю про семейную жизнь со шторками на окошках и кислыми щами на столе! А потом представлю эти хляби и думаю, нет, лучше пусть шторки со щами... А сам уже знаю, что долго их не выдержу!
Тоська слушала Геныча, и ей становилось неспокойно. Его рассказ действовал на нее странно. Будущая жизнь, перспективы сузились, уменьшились, ограничились размером кабины. Уплотнились. Сгустились так, что ей трудно стало дышать. Она вдруг почувствовала, что судьба ее уже определена где-то там... Наверху... И кто-то управляет оттуда ее поступками, настроением, поведением...
Как когда-то старая цыганка: «Дай, красавица, погадаю!» Взяла протянутую мамину ладонь в свою узкую смуглую руку, глянула на красивую маму и в глубине ее глаз прочла страх перед будущей жизнью: «Ай, ту, милая... трудно тебе в жизни будет. Натерпишься! – сказала и добавила на своем: «Шо;а чи авэла лашё машкар лэ стрийна!»
Сказала, и уже ничего не изменишь, и борьба против себя ничего не принесет, кроме усталости и разочарования. Разболелась голова. Стало пусто внутри. Затошнило от духоты и бензина.
– Останови машину!
Геныч притормозил и посмотрел вопросительно: «Что случилось?»
Тоська открыла дверцу и выбралась из машины в сугроб. Стояла и глубоко дышала, задерживая дыхание. Взяла снег и приложила к лицу, откусила кусочек, пожевала.
Геныч вышел из машины, подошел.
– Ну ты что?
Тоська ткнулась ему в грудь, зарылась головой в его распахнутый тулуп и зарыдала. Горько, по-настоящему. В голос! С истеричными всхлипами и бессвязными бормотаниями.
Геныч испуганно погладил ее по голове. Прислушался к своему сердцу. Правильно мать говорит: «Сердобольности в тебе нету, как в отце!» Он пытался проникнуться неожиданной Тоськиной болью, но ничего не выходило. Продолжал механически гладить ее по голове, как куклу. Хотелось сопереживания, хотелось найти правильные слова для утешения. И не получалось! Просто ждал, когда она наревется и можно будет ехать дальше.
Тоська вдруг оторвалась от него, вытерла слезы, зачерпнула снег и умылась им.
– Поехали.
Сели в машину.
– Ну полегчало?
– Помнишь, я тебе говорила, что не в каждую жилетку выплакаться хочется?
– Помню.
– Так вот, у тебя как раз слезонепробиваемый бронежилет. Я это почувствовала, Геныч!
Геныч промолчал. И молчал всю оставшуюся дорогу.

***

В деревню приехали в сумерках. Слезы Тоськи и рассказ Геныча как-то по-родственному сблизили их.
– Давай-ка я тебя до дома довезу. А потом к Эльзе.
В избе была холодно, темно, неуютно. Тоська положила цветы на стол. Геныч сходил за дровами. Принес охапку с мороза. Со звонким стуком свалил дрова на пол. Отлетевший с них мерзлый снег остался лежать льдистыми кусочками, не тая. Стал растапливать печь.
Тоська сидела за столом, не снимая шубы, поджав ноги в валенках и смотрела на него. На столе стоял открытый проигрыватель с голубой гибкой пластинкой из журнала «Кругозор». Девчонки перед отъездом слушали.
Она включила проигрыватель. Пластинка завертелась. Зашуршала иголка, дошла до звуковых бороздок, и музыкальным вступлением зазвучали скрипки. Тоська подумала, что если это – вступление к песне, то запоют на английском. Дался ей этот английский! Но, чуть-чуть пропустив начало такта, будто вздохнув, вступил вкрадчивый мужской голос на русском:

– Ты проснешься на рассвете,
Мы с тобою вместе встретим…
...день рождении-ия зари-и... – вплелся на одном дыхании женский голос.
– На заре спать надо... – Тоську раздражали слова песни.
– Как прекрасен этот мир, посмотри-и... – сплетаясь голосами, восхищались певцы.
– Так проснуться-то не одной, а – вдвоем! – от печки подал голос Геныч.
– «На заре ты ее не буди-и...» – пропела Тоська. – Знаешь почему? 
– Ну?
– «На заре она сладко так спи-ит...» Вот почему!
– А я думаю, что это счастье – проснуться с любимым человеком на рассвете! Ты когда-нибудь вдвоем с тем, кого любишь…
Тоська молчала.
– Не в том смысле – любишь... В другом смысле... – запутался Геныч, пытаясь объяснить Тоське то, чего она еще не знала. Это он понял из их разговора в самолете.
– Нет. Никогда. А ты? – Тоська поняла его, почувствовала, что с Генычем они разговаривают не на равных. Геныч – мужчина. Ему уже знакома другая любовь, плотская... И Петровичу – тоже... А она... Геныч прав: она – всё еще та романтичная девчонка, которая помнит про школьную дружбу с мальчиком, с которым даже ни разу не поцеловались. А поэт Саша? Поэт Саша – облако в штанах! И Роза вуду помочь ей не в силах! И Блоку она не помогла с его прекрасной Незнакомкой...
Тоська глянула на молчавшего Геныча и повторила вопрос:
– А ты?
– И я нет. Ни разу... – и зачем-то добавил: – Не вру! Вот честное слово!
И неумело, но горячо перекрестился.
Генычу открылось что-то сокровенное. Незнакомое чувство заполнило его изнутри. Оно переполняло и волновало. Слова песни вплетались в его недавний рассказ о себе, музыка раскрашивала и расширяла границы жизненного пространства, в котором он – с одной, единственной... найдет свое место, и мир станет волнующе прекрасен...
– Как прекра-а-а-а-а-сен этот мир... – уверяло его в этом сладкое многоголосие ангелов. Переборы гитары начали проигрыш, чувственно вступили скрипки.
Тоська поняла, почему ей показалось, что запоют на английском. Музыка удивительна была схожа с музыкой «Битлз». «Гоголевская «Шинель» – вспомнила Кондрата. Благородные гармонии проигрыша звучали придворной музыкой. Если бы Тоська сейчас достала из сумки свое черное платье, надела его, подняла со лба волосы и украсила их черной розой, а Геныч снял свой тулуп и кудлатую шапку-ушанку, надел бы бархатный лиловый берет со страусиным пером и в тон ему бархатный камзол, то они были бы как пара с картины Ватто «Капризница», репродукция которой висела над ее кроватью. Чтобы перестать ссориться, Геныч бы встал, снял берет и галантно склонился в поклоне перед капризницей Тоськой. Она же, легко простив его, соскользнула бы с табуретки, чуть склонилась и застыла в кокетливом реверансе. А потом жеманно и грациозно, чуть касаясь пальцами, они стали бы исполнять фигуры гавота. А их взгляды были бы красноречивее всех слов.
– Ла-ла-ла-а-ла-ла-ла-ла-а... – песня оборвалась, как будто певцы забыли, что им надо допеть еще пару «ла-ла». Раздался звук, потом еще: «Та-ам... там... там...»
И всё смолкло. Наверное, композитор молод и ему интересно экспериментировать. Музыка годилась для придворного танца в шелковых чулках. Слова – для интересничающих идиотов, которые не могут обойтись без облагораживания своего естества. Представить, чтобы так заговорила Капризница со своим Кавалером, было невозможно. Они даже на картине выглядели полноценными живыми людьми.
Тоська не хотела больше быть романтичной! Она хотела быть сильной и знать, чего хочет! Как Роза с Файкой! Она взглянула на Геныча, на его красивый профиль в отблесках огня… Зигфрид! И вдруг почувствовала, как по животу прошла теплая волна, почувствовала влечение... чувство странное, какое-то неуправляемое... «Но это же – не любовь! – испугалась она. – Я ведь не Елизавета Руссэ, у которой по словам Ромма не всё в порядке с нравственностью. Я тоже интеллигентна для такой роли!» И она постаралась избавиться от этой животной теплоты, вспомнила, как плакала, как ей было плохо, а Геныч не нашел слов в ее утешение, не защитил, не успокоил! «А если я так никого и не полюблю? – возник неожиданный вопрос. Оставаться старой девой?» Ответа не было, и ею овладел знакомый с детства протест, всегда возникающий после нанесенной ей незаслуженной обиды и неумением разобраться с ней. Детская вредность. Хотелось делать всё и всем наперекор.
Сейчас она была обижена на Геныча. За что – словами объяснить не могла. Только чувствовала обиду на него. Может, за то, что она плакала, ей было плохо, а он молчал, даже не нашел слов в ее утешение. Не защитил, не успокоил. А может, из-за своего недавнего стыдного желания…
Потрескивая, разгорались дрова в печке. Геныч сидел перед раскрытой дверцей и смотрел на огонь. Незнакомое чувство заполнило его. Оно переполняло и волновало. Если бы сейчас Тоня заплакала, он знал бы, что делать, как успокоить. Он оглянулся. Она не плакала. Сидела какая-то чужая, обиженная, непримиримая.
Геныч поднялся и пересел за стол напротив нее. В глазах ее, где-то в глубине, было что-то незнакомое ему, волнующее... Но это уже скрывали наполнявшие глаза слезы, в которых отражался и сердито сверкал огонь. Капризница и Кавалер. Он протянул к ней руку: «Тоня!» – произнес ее имя, и голос почему-то дрогнул. Она руку в ответ не протянула, а вытащила из букета мятую черную розу, театрально повертела ею над ладонью Геныча, отпустила. И, вздернув подбородок, громко продекламировала: «А роза упала на лапу Азора!», – и зачем-то добавила: – Палиндром.
Геныч ничего на это не сказал. Только усмехнулся и сжал руку в кулак так, что Тоське показалось, будто роза пискнула. Это, наверное, был ее звук, Тоськин, вышедший с испуганным вздохом изнутри. Геныч поднял руку над столом, разжал кулак, и роза черным комком упала перед ней. Она растерялась, потом взяла ее и обиженно стала расправлять скомканные лепестки. Ей хотелось, чтобы Геныч снова протянул к ней руку, сказал что-нибудь нежное и успокаивающее... Наконец, обнял бы ее, а может, даже поцеловал...
Но Геныч смотрел на нее и молчал. Наверное, он тоже ждал этого и от нее. Но она с независимым видом молча крутила бумажные лепестки цветка, который в результате всех перипетий за эти несколько дней уже не был похож на розу. Геныч еще посидел, глядя на Тоську, всё еще чего-то ожидая. Потом встал, взял свою кудлатую шапку и ушел.
Комната согревалась. Отблески огня из открытой дверцы печки падали на черный бумажный комок в лужице растаявшего льдистого снега.