Глава 3 Сватовство телеграфиста

Тоська колола дрова.
Березовая чурка криво стояла на кряжистой колоде. Вокруг нее на притоптанном снегу валялась щепа. Дрова были, хоть и сухие, сложенные в сарай еще летом, но какие-то сучковатые и кособокие. Кололись плохо, не на половинки, как положено, а откалывались при каждом ударе косыми щепами по бокам. Как будто Тоська выстругивала из полена Буратино, как папа Карло.
Казалось бы, так просто: ноги на ширине плеч, топор над головой: «И-и-е-эх! Хр-рясь!» – и чурка со звоном пополам в разные стороны!
«И-и-е-эх!» – было. «Хр-рясь», чтобы со звоном, опять не получилось! Чурка отскочила в одну сторону, толстая щепка – в другую, а топор впился в  колоду. «И топор какой-то не такой! И Геныч на меня обиделся… От Эльзы уезжал, ко мне не зашел. Всё у меня не так, как надо!» Тоська выпрямилась, поправила сползший на глаза платок и заголосила любимого Высоцкого:

А на горе стоит ольха-а,
А под горою вишня-а...
Хоть бы склон увить плющо-ом.
Мне б и то отрада-а,
Хоть бы что-нибудь ещё-о...
Все не так, как на-адо…

Красота солнечного зимнего дня, идущего к закату, очаровывала. Деревня в белых искрящихся шапках снега была началом сказки. Вот сейчас вместе с дымом из печной трубы вылетит ведьма на метле… Нет, рано – еще нет звезд на небе… Сейчас из-за сарая покажется румяный молодец на коне, как на картинке, той – из детства. Протянет руку ей, и она протянет свою… И окажется рядом с ним. И увезет ее добрый молодец далеко-далеко…
Из-за сарая показался сибирский кот. Кот-Котофеич. Красивый, мощный и надежный! Бесстрашный охотник. Не пропадет ни в каких условиях, – говорили про котов-сибиряков деревенские.
– Здравствуй, добрый молодец! – отвесила ему Тоська земной поклон. И ударился Котофеич оземь, и оборотился в молодца: «Ну и ты, что ли, здравствуй!» и протянул он ей руку, а она ему свою…

Но Котофеич оземь не ударился, а повел ухом в сторону открытой двери сарая, пригнулся и в сильном молниеносном прыжке исчез внутри него.
«Шур-шур-шур…» – началась там возня. Тоська потихоньку подошла и осторожно заглянула. Легко придерживая мышь сильной лапой, кот возил ее по по обледенелой земле, усеянной щепой… Голый серый хвост мыши безвольно болтался из стороны в сторону. Играет с ней? Услышав Тоську, кот повернул в ее сторону голову и на мгновение ослабил хватку. Мышь пискнула и шмыгнула из-под лапы, но кот сильным боевым ударом перехватил ее и утробно зарычал.
Рык был низкий и глухой.
«Да не нужна мне твоя добыча, изменщик коварный! Предал меня, такую красну девицу ради своей утробы!» Тоська отошла от сарая, набрала охапку кое-как наколотых ею дров и пошла в дом. Сбросила поленья возле печки. Они с деревянным ксилофонным звуком попадали на пол: «Щёлк-щёлк-щёлк-туки-туки-тук…»
Сложила щепки в топке домиком, подсунула сухую бересту и запалила. Береста ярко вспыхнула, с треском свернулась под огнем, огонь поднялся вверх и обхватил щепки.
Поленья она положила сверху, подождала, чтобы они разгорелись, прикрыла дверцу топки и подошла к кухонному окну. Вытянула шею, пытаясь увидеть в глубине сарая кота. Не видно…
И почему на это тянет смотреть? Как в детстве, когда во дворе рубили голову петуху. Петуха еще только ловили, а он, казалось, уже понимал, что его ждет, и, пойманный, дико орал, кося сумасшедшим глазом с круглым черным зрачком, вырывался, выдергивал из рук дяди Пети крылья и суматошно взмахивал ими. А дети собрались вокруг и смотрели, распустив сопли и раскрыв рты. Потом, когда петух был обезглавлен, подвешен, чтобы стекла кровь, и тетя Наташа готовилась его ощипывать, все делились впечатлениями, кто что успел разглядеть. Сама Тоська зажмурила глаза и не видела главного, страшного... Не одна она стояла зажмурившись. Потому что Витька, подтягивая сопли, клялся, что обезглавленный петух побежал, махая крыльями, прямо на него, а кровь фонтаном била из горла и оттуда рвался петушиный крик, добежал…
– И что?
– Я его как поддал пинком, – врал Витька. Тоська, раскрыв рот, с ужасом слушала и верила. Она вообще была по природе своей доверчива.
Как-то, еще в ее детстве, прошел по городу слух, что из тюрьмы сбежал опасный преступник. Его не могли поймать, он где-то прятался. Подобных слухов много в то время ходило по всей стране! И дети во дворе активно это обсуждали, делились, кто что слышал. А Витька сказал, что видел чужого мужика, который заходил поздно вечером в подвал их дома. По нему было видно, что это и есть сбежавший бандит!
– Кепку на глаза надвинул и по сторонам зыркал, – объяснил он и предложил:
– Айда в подвал все вместе! Поймаем его... Нас много! Не убежит! И сдадим в милицию!
Вызвалась идти с Витькой только Тоська. Договорились так: Витька с Тоськой спускаются в подвал. Остальные ждут на улице. Если услышат Тоськин крик, то бегут за взрослыми.
– Вон дядя Саша во дворе сидит! Его позовем!
Худой дядя Саша в майке сидел за столом во дворе, расслабленно курил и ждал мужиков играть в домино.
– Ну его! Он – слабак и уже выпимши! Лучше теть Настю! Она – смелая!
Витька сбегал домой, принес фонарик и перочинный ножик. И они пошли. Подвал был глубоко внизу. Дом строили пленные немцы, и взрослые говорили, что подвал делали как бомбоубежище. На случай войны.
Витька с Тоськой спустились по ступенькам... Шли по полутемному коридору. Фонарик не включали. В страшной тишине было слышно, как в грудной клетке гулко прыгает сердце...
И вдруг они услышали осторожные шаги. Кто-то, тихо подшаркивая, шел из бокового коридора! Тоське стало страшно, и она вцепилась в Витькину руку с зажатым перочинным ножиком... Ножик со стуком упал на каменный пол. Они застыли, оцепенев от страха. Витька дрожащей рукой включил фонарик. Слабый свет запрыгал по стенам и в глубине коридора осветил чью-то широкую фигуру, с угрожающе выставленными в стороны локтями... идущую на них! Тоська дернула Витьку за руку. Фонарик упал... Стало темно... «А-а-а-а!» – заорали они и бросились бежать, поднимая пыль и оглушая друг друга криком...
Выскочили. Ребята все были на месте. Стояли, ждали...
– Ну видели? Видели?.. – с пугливым любопытством спрашивали они.
– Он – там! Сюда идет!
– Как выйдет, набрасываемся все вместе! Потом – за теть Настей! – приказал Витька, снова ставший смелым при ребятах. Они спрятались по обе стороны выхода из подвала. Как они будут нападать, никто не представлял. Но нападать не пришлось. Из подвала выбралась, шаркая и теряя с ног боты, в старом лоснящемся ватнике поверх ситцевого халата бабка Чуфистова... Шаркала, прижимая к груди эмалированную миску с квашеной капустой и солеными огурцами-помидорами, На нее смотрели во все глаза, как на оборотня! Вот только сейчас шел мужик, а вышла баба! Бабка ли это Чуфистова? Или кто? Не бежать ли за смелой теть Настей?
– Вот матерям-то расскажу, как вы по подвалам лазиете, огурцы воруете! Вот всыпят вам! – тут же закричала вышедшая и стало понятно, что это не оборотень. Так могла кричать только сама бабка Чуфистова!
А потом Витька спустился в подвал за ножиком и фонариком и, когда выбрался оттуда, сказал, что в одном из проходов у стены, увидел лежанку, составленную из деревянных ящиков, а вокруг валялись окурки от папирос и пустая бутылка от водки...
Но все ребята уже собирались идти на чердак дома, потому что кто-то видел в чердачном окне чужого мужика. И Витьку уже не слушали...
«А ведь там действительно кто-то прятался, – вдруг подумала Тоська, – спал на ящиках, курил, выпивал, закусывая квашеной капустой и солеными огурцами бабки Чуфистовой…»
Бабка Чуфистова солила помидоры-огурцы и квасила капусту в кадушках в своей клети в подвале. На капусте сверху лежал деревянный круг, придавленный большим влажным булыжником, так называемым гнетом, который она регулярно промывала… Тоська однажды помогала ей и до сих пор помнит этот восхитительный необыкновенный запах в ее клети... Казалось, что он идет откуда-то из глубины земляного холода... от дубовых досок кадушек, пропитанных укропным духом, от рассыпанных кристаллов сырой каменной соли… За помощь она получила от бабки квашеное яблоко, которое та достала рукой из кадушки. Стряхнула налипшие белые волнистые нити капусты… Протянула: «На, покислись!..» Холодная сочная мякоть яблока действительно была кисловатой...  Вкусной… Сейчас бы не отказалась!
Тоська улыбнулась своим воспоминаниям и огляделась. Чем бы заняться? Дела по хозяйству уже сделаны. Полное ведро студеной прозрачной воды в оцинкованном ведре стояло на скамейке. Ей одной хватит дня на два. Дров, каких-никаких, наколола. Уютно потрескивая, они разгорались в печи. Мирно гудел огонь. В избе был порядок и чистота.
Хлопнула входная дверь. В сенцах кто-то гулко затопал по полу, сбивая снег с обуви, потом глухо застучал в дверь.
– Есть кто дома? – раздался зычный голос телеграфиста Вольдемарта.
– Есть. Заходи! – так же зычно отозвалась Тоська.
Дверь распахнулась. На пороге стоял улыбающийся Вольдемарт в драповом полупальто на вате с меховым воротником и в белом кашне. Модник!
– Чо дома сидишь? – он деловито закрыл дверь, стянул неуклюжие перчатки, расстегнул и распахнул тяжелое пальто.
– А куда идти? Каникулы.
– Говорят, ты в Новосибирск летала?
– Ага. На метле. Проходи, – оглядела его: – Классный у тебя полупердончик! Давай раздевайся!
 – Где?
Вольдемарт растерялся, пробежал руками по себе, проверил брюки, застегнута ли ширинка.
 – Чо раздевать?
Тоська засмеялась: «Пальто, говорю, снимай!»
 – Пальто? – Вольдемарт был настороже: – А ты как сказала? Чо снимать?
– Полупердончик. Так Янкель назвал мундир барона фон Офенбаха в «Республике Шкид». Читал?
Слово Вольдемарту понравилось. Смешное и неприличное. Как когда-то выученное слово «экскремент». Сейчас на работе щегольнет перед почтовыми. Он повторил его про себя, чтобы получше запомнить. На остальные: Янкель, фон, шкид – тратить свою память не стал.
– Не, Тонь, времени нету. Мне – на дежурство.
– А что зашел?
– Да я уж и забыл! Вечно ты меня с панталыку сбиваешь!
– С чего сбиваю?
– С панталыку. Слово такое есть. Читала? – отомстил вредный Вольдемарт.
– Слово есть, а толку нет. Не с чего тебя сбивать! – смеялась Тоська. С Вольдемартом было весело.
– С тебя большой толк… А, вспомнил! – и он полез за пазуху. – Я письма принес… Тут тебе и девчатам. Пришли, пока ты на метле летала.
Вольдемарт вытащил из внутреннего кармана смятые конверты.
– Надо было бы тебя плясать заставить, да времени нет! На, держи!
– Потом вместе попляшем… – Тоська перебрала конверты: – Спасибо!
– Ну чо… Я пошел тогда… И спросил по привычке:
– Ты когда замуж-то выйдешь?
– А что – надо?
– Ну! Девки все хотят замуж!
– Жениха нет хорошего!
Тоська отложила письма и сладко потянулась: – Жених нынче не тот пошел...
– Плохо ищешь. Всё дома сидишь! Хочешь, найду?
– Хорошего?
– Первый сорт!
– А высшего нет?
Она пошла на Вольдемарта и, подойдя вплотную, интимно понизила голос:
 – А, Вольдемартик?
– Ты – чо, Тонь?.. – опять испугался телеграфист: – Не-е, я пошел.
– Про жениха не забудь! – вдогонку крикнула Тоська и засмеялась.
– Сообчу, – пообещал Вольдемарт, мелькнув в проеме двери белым пятном кашне.
Она подошла к окну. День уходил. Синева сумерек ложилась на сугробы.
Посмотрела на удаляющегося Воьдемарта. Ватное пальто делало его похожим со спины на шкаф на ножках. 
«Швейк назвал подпоручика Дуба полупердун. А Вольдемарта можно назвать Полупердончик! Очень ему подходит!» – улыбнулась она и отошла от окна.
Взяла письма. Из дома – от мамы… И от Цурена Гениального – из армии. Институтский друг. Такой физик-лирик... Такой Витька Корнеев из Стругацких: «грубый, но прекрасный...» Во всяком случае ему хотелось, чтобы про него так говорили... Служит срочную где-то на Урале. И они переписываются. «Он – просто друг... Не более того…» – в который раз уверила она себя, разглядывая простой конверт без марки. «Хорошо хоть не солдатский треугольник…» Когда-то с гражданки он присылал ей письма в необычных продолговатых конвертах и наклеивал красивые марки. Но марки Тоська так ни разу и не увидела. Видно, в райцентре на почте служили филателисты.
Тоська распечатала армейский конверт первым. Было любопытно... Недавно она послала ему отрывочек поэмы Гартмана фон Ауэ из маленькой изящной книги «Немецкая старина». Тоська купила ее по блату в книжном магазине райцентра. Слова средневековой поэзии она переделала по-своему, подставив его имя…

На свете рыцарь Глебка жил,
усердно в армии служил
и читывал, бывало,
мудреных книг немало…

–…а было это, господа, товарищи и братья,
давно… Боюсь соврать я… – легко и весело продолжил он игру. Тоська, смеясь, еще раз перечитала его поэтический ответ.
Потом взяла мамино письмо. У нее, как всегда, было «всё хорошо». Она никогда не жаловалась. Не умела. Еще она не умела что-то для себя просить. Всё принимала как есть. А потом вдруг понимала, что могло и может быть лучше... Вспоминала цыганку, которая определила ее дальнейшую жизнь…
«Это обо мне», – сказала мама однажды и прочитала:

…томится сердце, а что – не знаю.
Всё кажется – каждый лучше меня;
всё мнится – завиднее доля чужая,
и все чужие дороги манят…

Кухня согрелась. Зимние сумерки заполнили ее синевато-белым светом. Стало по-домашнему тепло и уютно.
Тоська достала из тумбочки вязание и села на скамеечку у печки довязывать крючком шарфик из мохера. Прислонилась спиной к нагретой печке и вспомнила, что мама вот так же вязала дома на кухне, у теплой батареи, а Тоська играла в учительницу, учила маму: писала мелом на нижней половине кухонной двери: «ich bin, du bist…» В школе только начали учить немецкий. Мама вязала, кивала головой, но думала о своем. Она всегда о чем-то своем думала. Может, вспоминала цыганку, которой поверила, и сверяла свою жизнь с ее словами? Каждый день своей жизни.
За вязанием хорошо думается…


Трошин

Опять вспомнилось из детства.
Была осень. Самая красивая ее пора, пора хозяйственных заготовок. Соседи таскали мешки со скрипящей капустой. В авоськах несли бурые твердые помидоры. Закупались крупной солью для засолки. По всему дому стоял укропно-чесночный дух.
Нехозяйственная мама старалась не отставать от хозяйственных соседок. Она купила на рынке красных помидоров. Сложила их на кухне в таз. Принесла душистые букеты из жухлых трубочек укропа с зонтиками, черносмородинного листа и больших, похожих на лопухи, листьев хрена. Лиловатые головки чеснока, пакетики с черными сморщенными горошинами перца и кособокие твердые картонные пачки с серой «каменной» солью были закуплены в магазине заранее и лежали на широком подоконнике.
Тоська толклась на кухне, терзая неразламывающиеся трубочки укропа, крутила их между пальцами и нюхала.
Зимой, когда распечатают банку, так же ароматно будут пахнуть и помидоры. Воздух на кухне был душный и распаренный от кипятившейся воды. Мама не знала, как выгнать Тоську на улицу. И придумала.
– Сходи-ка в парк, собери самых ярких листьев. Мне для засолки надо.
Тоська оделась, побежала к двери.
– И не спеши! – крикнула мама вслед. – Выбирай самые красивые! Тогда помидоры вкусные будут!
– Ладно!
Она побежала в парк рядом с домом. Накрапывал легкий дождик. Пахло влажной землей, прелыми листьями. Воздух был чистый и прозрачный, отмытый дождем, с горьковатым запахом флоксов с клумб. Осенняя свежесть парка очаровывала. Тоська ходила по парку, поддавала опавшие листья ногами вверх, выбирала самые красивые. Яркие кленовые листья ложились в нарядный букет. Ей было радостно и спокойно. Она нашла на земле веточку рябины с гроздью красных ягод и засунула ее в середину букета. Букет получился пышный, яркий от блестящих, влажных после дождя листьев. Как красиво листья будут плавать в банке среди укропа, красных помидоров, белых долек чеснока и черного горошка! И помидоры вкусные получатся!
Тоська побежала домой.
На лестнице столкнулась с соседкой, лупоглазой и очкастой Кирой Львовной в неизменном атласном халате. Крупные, темного янтаря бусы висели на ее полной шее тяжелыми шариками. Сквозь них просвечивала толстая черная нитка.
– Мать дома?
– Дома. Помидоры солит.
Как только мама открыла дверь, Кира взволнованно начала с порога: «Что делается! Что расскажу! Ох, дай попить!»
Пошли на кухню. Кира попила. Перевела дух.
– Квартиранта знаешь? Ну который у бабы Насти? Ну чертежник?
– Знаю.
Тогда Кира села на табуретку и сказала: «Он ночью повесился».
– А-а-а-х... – вдохнула воздух мама и прижала руки к груди. А Кира уже рассказывала подробности, которые узнала от бабы Насти. Тоська тоже прижала руку с осенним букетом к груди, стояла и с пугливым любопытством слушала. Она знала этого квартиранта, по фамилии Трошин. Он был нестарый и неженатый. А может, он даже был молодой. Тогда ей все взрослые казались старыми. Трошин работал учителем рисования и черчения в школе. Эти предметы не считались серьезными, и ученики Трошина не боялись. А однажды Тоська увидела на школьном заборе объявление, написанное аккуратным чертежным шрифтом: «Потеряна правая калоша. Черная. Кто нашел, просьба вернуть». И его адрес и имя-отчество. Соседский Витька исподтишка, себе под нос, дразнился, когда рассеянный Трошин проходил мимо: «Трошин-Трошин – потерял галошу!» Трошин, как всегда, казалось, не слышал и не видел ничего вокруг.
Тоська представила, как он сейчас висит в своих черных калошах, и холодок подобрался через желудок к горлу. Потом подумала: «Висит в одной левой калоше. Он же правую потерял. Может, поэтому и повесился?» – холодок от горла отступил, и она глупо прыснула в свой букет. Лупоглазая Кира остановилась на словах: «...У него любовная драма, я это знаю точно...», повернулась к ней, внимательно, как будто видела впервые, посмотрела сквозь стекла очков выпуклыми увеличенными глазами и осуждающе покачала головой: «Какая черствая девочка!» Мама тоже строго посмотрела на Тоську. Тоська хотела сказать, что она не черствая, что ей очень жаль Трошина: он всё время был один, никому не сделал плохого, даже двойки не ставил! И никогда не кричал на детей! Она попыталась заплакать. Слезы у нее были легкие. Но не получилось. Наверное, из-за лупоглазой Киры, перед которой не хотелось раскрываться в слезах.
Потом соседка стала рассказывать, как она ездила с мужем в Москву за продуктами и на обратном пути в электричке у них украли деньги, которые они не потратили, потому что экономили и не купили того, что им очень хотелось.
– Лучше б купили кило твердокопченой колбасы и сыра этого, вот с такими круглыми дырками... Я такого не пробовала ни разу... Так хотелось! – проглатывая слюну, твердила она, увлажняясь глазами и переживая.
Тоська стояла рядом и враждебно думала: «Сама – черствая! Трошин повесился, а она – про колбасу!»
Мама, казалось, внимательно слушала Киру, кивала, а в конце ее рассказа неожиданно грустно подытожила: «Да... Трошин... Надо же...»
Собранные листья для засолки не пригодились. Мама сказала, что уже засолила помидоры по другому рецепту.
Осенний букет с красной рябиновой гроздью был сказочно красив. Тоська перевязала его несколько раз черной толстой ниткой, завязала траурным бантиком и вечером вышла на улицу, подошла к окну, за которым жил и умер Трошин, положила букет на кирпичный выступ под окном.
В полумраке комнаты металась беспокойная душа Трошина. Она услышала легкое шуршание за окном. Там стояла соседская девочка Тоська. Букетик осенних листьев с черным нитяным бантиком лежал на выступе под рамой. Его помнят! Его есть кому помнить! Сквозь пыльное окно было не слышно, что шептала девочка, но последние слова можно было разобрать по губам: «Прощай, Трошин!»
– Прощай, Тоська! Помни меня! Потом, лет через пятьдесят, ты поймешь, почему я так поступил. Или не поймешь, но не осудишь! Вспомни меня, Тоська!
Девочка поднялась на цыпочки, вытянула шею, вгляделась в окно и кивнула.
«Вот теперь всё, можно улетать». Душа легко поднялась и где-то там, наверху, в огромном пространстве, заняла свое маленькое место. И успокоилась.

***

После каникул приехали девчонки. Физичка Таня и математичка Валь Санна. Началась работа в школе.
В один из зимних вечеров они втроем сидели за столом, готовились к урокам. Тоська проверяла сочинения пятиклассников.
– Ой, не могу! Посмотрите! Как Ваня Сенцов сочинение закончил! «Писал дед. Вот его след». И ведь прорисовал эти самые следы в тетради. Да еще раскрасил их цветными карандашами! Художник-передвижник!
– Иван Крамской… – смотрели и смеялись девчонки.
– Но не Иван Тургенев! Извини, Ванечка! – и Тоська, исправив последние грамматические ошибки, вывела между «следов деда» заслуженную Ваней двойку с красиво-изогнутой лебединой шеей.
– А я однажды весь урок рассказывала про свечу Яблочкова, про изобретение Эдисоном электрической лампы. Сидят, слушают... В конце урока спрашиваю: «Ну, так кто изобрел лампочку?» Молчат, плечами пожимают, потом Ваня, тихо так: «Ильич?»
– Он и у меня отличился на уроке, – отсмеявшись, вспомнила Валь Санна. – Объясняла я им, что такое сумма квадратов и что такое квадрат суммы. Повторяли-повторяли... На следующий день проверяю, пишу на доске сумму квадратов. Вызываю Ваню.
–  Что ты видишь на доске? – спрашиваю. Стоит баран-бараном. Глаза в потолок. Что-то неслышно  под нос бормочет. Это они так всегда, когда ничего не знают. Если сразу не посадить на место, могут до конца урока глаза в потолок пялить. Я не выдерживаю и почти кричу: «Ты на доску смотри! Видишь там что-нибудь?»
Ваня глаза с потолка на доску перевел и мне доверительно так:
– Вижу!
– Что видишь?
– Вижу: А квадрат плюс В квадрат!
– И всё? – спрашиваю, имея в виду, что нужно дать определение.
Он еще раз посмотрел на доску и твердо отвечает: «Всё!»
– А у меня… – отсмеявшись, начала Тоська, но тут в сенцах кто-то затопал ногами, стряхивая снег, зашоркал, коротко стукнул.
Дверь приоткрылась. Вольдемарт просунул голову…
– Здоро;во, девчат! А гляньте-ка, кто к вам пришел?
– Здоро;во! Дверь закрывай! Холодно! Уже видим: А квадрат плюс В квадрат!
– Это чо значит? – насторожился Вольдемарт, просунулся весь целиком, закрыл дверь и стал снимать свой полупердончик.
– А сам как думаешь?
– А хрен его знает! – Вольдемарт пристроил кашне на вешалке и повернулся к ним с видом фокусника.
– А я – с хорошими вестями!
– Телеграмму, что ли, принес?
– Чо я, почтальон?
– Тогда – денежный перевод? А может, посылку? Ты ж у нас – по почтовому ведомству!
– Я Антониде жениха нашел, как обещал! Посылку... – Вольдемарт обиженно оглядел их. – Тонь, пляши!
– Ох, пошла бы я плясать, – из-за стола откликнулась деревенской частушкой Тоська, – да дома нечего кусать, сухари да корки, на ногах – опорки… Встала и, мелко дробя пятками, пошла на Вольдемарта:
– Пошла плясать – доски гнутся! Сарафан короток – ребята смеются! И-йих… – замахала кистью руки, как платочком.
Таня из-за стола, продолжая проверять тетради, завела другую частушку:
– У меня трусы в горошек, хороши-то, хороши! Все ребята приставали – покажи да покажи!..
Тоська добарабанила пятками.
– Ну а ты, дурак большой! Или ты не знаешь? И у меня трусы в горошек! Чё не приставаешь? – певуче укорила Вольдемарта Валь Санна. Тоська, подбоченясь, пошла на него, вызывая на танец.
Вольдемарт мастерски обхлопал себя ладонями, с удалью пошел на отступившую назад, как положено в пляске, Тоську и фальшиво, с напрягом, заорал:

Девки любят трактористов,
Бабы любят шофер;в.
Девки любят из-за славы,
Бабы любят из-за дров…

Пару раз присел, ловко выкинул коленца, напоследок топнул ногой:
– Йе-е-эх! – и встал ухарем.
Девчонки смеялись и хлопали в ладоши. Вольдемарт зачерпнул кружкой воды из ведра, попил и перешел к делу.
– Когда смотрины устраивать будем?
– Что еще за смотрины?
– Как положено. У вас – товар. У нас – купец.
– А что за товар? – удивилась Тоська. – Мы ведь не по торговой части.
– Товар – ты, Антонида! Дурой-то не прикидывайся! Я Саньку; сказал, что девка хорошая есть. Замуж хочет. Он же посмотреть должон! Ну и эти, как их… смотрины. Как положено! Ну... Когда Саньку; приезжать?
– Что за Санёк? – деловито подстроилась под него Тоська. – Откентелева? Чьих будет? Тракторист?
– Ну чо так сразу – тракторист... Мы – люди интеллигентные, – обиделся Вольдемарт. –  Дружбан мой! Вместе в армии служили. Телеграфист!
– Как и ты? Тоже секретно уполномоченный?
– А то! Он в райцентре на главной почте работает! Самостоятельный. Холостой. Жених завидный, Антонида!!
– Не собиратель марок, случаем? – Тоська не забыла про письма с отклеенными марками.
– Не, – солидно ответил Вольдемарт, – он этим не балуется!
Вольдемарт не сказал, что все эти дни во время дежурств на почте он по телефону уламывал Санька на знакомство с ней. Тот не хотел ни в какую. Не видел перспективы в совместной жизни с училкой. Но Вольдемарт бился до последнего. И Санёк сдался.
– Ну... Так чо? Когда нам приходить?
– Ладно, Вольдемарт. Давай в пятницу. Приводи своего Санька. Только после уроков. Часов в семь.
– Лады! Ну, девчат, товь-сь! – скомандовал Вольдемарт и ушел.

– Тонь, ты что это? Серьезно, что ли? Хочешь познакомиться? Или шутишь? На кой тебе этот Санёк?
– А я давно мечтала… Думаешь-думаешь, бывало-то, мечтаешь-мечтаешь – и вот всё такого воображала… доброго, честного, хорошего и такого же глупенького Санька. Что вдруг придет да и скажет: «Вы не виноваты, Антонида Екимовна, а я вас обожаю!»
– Ты это про что сейчас?
– Про Настасью... про Филипповну.
– А… Ты давай про себя... Дальше-то что?
– Как что? Замуж выйду. Гусей заведу. Коптить их буду на можжевеловых ветках! – засмеялась Тоська. – Ну что? Встретим Санька?
– По-деревенски?
– Ага! Оденемся как деревенские. Еду простую приготовим!
– А мы что, деликатесы едим?
– А давайте, наоборот, что-нибудь вкусненькое купим! Гуся копченого... у дядь Лёни!
– Огурчиков солёненьких — у Васьки…
– Картошечки наварим!
– Капустки!
– Да под холодную водочку!
– Ага! Повеселимся!

***

На следующий день стали готовиться. Купили в магазине граненые рюмки и бутылку водки.
– Чо, девки, гостей ждете? Или сами культурно выпить? – поинтересовалась продавщица Паня.
– Гостей! Ждем. Самим и из стакан;в можно!
Зашли к тетке Насте. Хозяйственная тетка Настя сама пекла хлеб. А сало и гусей на можжевеловых ветках с ягодами и на вишневых листьях коптил дядя Лёня. Училкам давали пробовать, когда они квартировали у них. Купили свежий каравай, кусок копченого нежного сала и четвертушку жирного гуся. Взяли от верхней части. Там было больше мяса. На половину не хватало денег. А одалживаться не хотелось.
Потом Тоська отправилась к Василисе. Ее свекровь была дома и приходу Тоськи не обрадовалась: «Дома делов полно! А щас пойдете языком чесать!»  Она загремела ухватом в печке и крикнула: «Ва-аськ, ты пшена курам сыпала, аль опять забыла? С ентой подружкой про всё забудешь. У ей-то хозяйства нет, вот и ходит… Делать больше нечего!»
Василиса вышла из комнаты: «Сейчас схожу, насыплю, мам!»
– Ладно уж, – подобрела свекровь от покладистости невестки, – сама схожу! Долго-то не болтайте! – ворчливо приказала она и, громыхнув ведром, отправилась кормить кур.
– Замучила она меня своим хозяйством, – пожаловалась Васька. – Знаешь, утром только с Тимохой любовь начинается, она прется к нам в комнату и давай задания по хозяйству давать! Представляешь, как подгадывает, входит в самый ответственный момент… – засмеялась она. – Тимоха, бедный, в тряпочку! Не вредно это, а?
Тоська не совсем поняла про «тряпочку», но виду не подала, поддержала подругу:
– Не волнуйся! Тимоха-то твой крепкий!
– Ага, крепкий! Вон пошел зуб дергать. Дернули… А он сознание потерял. Когда очнулся, знаешь первое, что сказал?
– «Э-эх! Не надо было в тряпочку!..» – изобразила Тоська пришедшего в сознание Тимоху с перекошенным ртом. И они расхохотались. В сенцах загремела ведром свекровь. Девчонки затихли, прислушались... Свекровь в дом не пошла, снова вышла во двор...
 – Говори, за чем пришла.
Сообразительная Василиса быстро поняла, что нужно. Она порылась в сундуке в старых вещах и нашла лежалые юбки, кофты и даже сарафан своей лихой свекрухи, когда-то молодой и веселой в этих нарядах. Дала цветастый платок с кистями – ее подарок. Из-под кровати вытащила клеенчатые коврики с влюбленными лебедями – подарок на свадьбу от деревенских родственников. На кухне выловила из ведра соленых огурцов. Наложила в миску. Завернула газетой.
– Вот возьми. Огурцы бочковые. Успехов тебе, Тонь, с женихом! Давай иди. А то свекровка вернется, разорется, что бездельничаю. Ой, погоди...
Василиса убежала к себе в комнату.
– Вот, – протянула она горшочек с метелочками красных цветков поверх зеленых листьев. – Какой же уют без герани! Можешь не возвращать! У нас этой герани – на каждом окне! Девчонкам привет! На днях загляну – расскажете, как у вас было!
– Спасибо! – Тоська поставила цветок в сумку, подхватила ее, зажала под рукой свернутые коврики, в другую руку взяла миску с огурцами и отправилась домой.

Дома прикинули на себе наряды.
– Как из народного ансамбля! – оглядывая девчонок, сказала Таня.
– Ансамбль «Берёзка»! – Тоська заскользила по полу мелкими шажками и запела:
– Средь сосен суро-овых, средь тё-омных раки-ит…
– …в серебря-аном пла-атье берё-озка стои-ит… – подхватили девчонки и тоже заскользили на носочках. Дальше слов никто не знал, и они покружились под «ля-ля-ля… ля-ля-ля…», изображая ветки березы взмахивающими руками.
– Можно будет перед Санько;м исполнить!
– Если заслужит!
– Давайте сценарий обговорим.
Обговорили сценарий. Сценариев было два. Первый – если жених будет нормальный. И второй – если будет дурак.

***

Утром в пятницу сварили картошку. Укутали ватником. Вечером, после уроков, поспешили домой, прикрывая носы варежками от жгучего мороза, от которого слипались ноздри. Этот их жест веселил деревенских: «Вон, училки побежали... Носы боятся отморозить!»
Телеграфисты пришли раньше, но, увидев бегущих девчонок, спрятались во дворе в нужнике, чтобы их заблаговременный приход не был замечен и не оценен не в их пользу, чтобы форс не был сбит. Стояли в темноте, толкались локтями. В дверную щель видели, как, смеясь, училки пробежали в избу.
– Вишь, как радуются! –  подтолкнул Вольдемарт Санька, – я ж говорил…
– Да я чо-то... – заблеял Санёк.
– Не дрейфь! Прорвемся! Рота не отступает!

А в избе готовились. Девчонки надели юбки с широкими ситцевыми кофтами, заплели косицы с бантиками. Тоська поверх кофты надела сарафан. Заплела косу, вплела красный бант. Накинула на плечи цветастый платок. Погляделась в зеркало и пропела:

Я украшу длинну косу пурпуровой астрою.
Задает мне мил вопросы и зовет зубастою...

Девчонки засмеялись: «Бедный Санёк! Он еще не знает твою зубастость!»
К приходу свата с женихом все было готово.
На  кроватях, углами вверх, обещанием уютного интима, стояли  думочки. На клеёнчатых ковриках над ними – в болотцах с камышами воплощением большой и вечной любви льнули друг к другу влюбленные лебеди, похожие на ту «двойку», которой одарила Тоська Ваню Сенцова за его сочинение. Салфетки с петушками и курочками звали в семейный уют и домашний покой. На подоконнике под белой занавесочкой алела в горшочке герань – хранительница будущего семейного благополучия. А за окном с морозными узорами в синем сумраке кружились легкие снежинки...
В комнате было тепло, тихо и уютно.
– Ты така-ая краси-ивая в этот вечер янва-арский... – тихо напела Тоська, сооружая на грифе гитары бант из красной атласной ленты и улыбнулась воспоминанию: – Когда-то вот так же шел снег, мы гуляли с мальчиком... Он учился на два класса старше меня. Его звали Саша. И он пел мне эту песенку и смотрел на меня!
– Для девушки, к которой вот-вот сват с женихом придут – это не самое удачное воспоминание! Вешай гитару и давай на стол накрывать!
Тоська приладила гитару на гвозде в простенке между окнами. На коврик над кроватью вешать не стала, чтобы не загораживать картину лебединого счастья.
Стали накрывать на стол. Душистый каравай был нарезан толстыми ломтями. Тонко не получилось – крошился. Расставили миски с картошкой и огурцами. На деревянной доске нарезали нежное сало и грудку гуся, тающего жирком из-под копченой кожи с пупырышками... В центре – бутылка водки, с холода, из сенцев. Граненые рюмки. Аппетитный натюрморт! Петров-Водкин!

Пришли Вольдемарт с женихом.
Санёк оказался мелок и неказист. Сначала волновался. Но, увидев стеснительную дурочку с косицей и бантом, которая онемела от испуга и радости, дур-подруг, ей – под стать, приосанился и осмелел.
Вольдемарт в роли свата, с белой бумажной хризантемой в петлице, был хорош! Хорохорился, но тоже волновался. Одна штанинина у него была поверх подшитого кожей валенка, другая заправлена. Аккуратист Вольдемарт терпел: такой беспорядок в его костюме сулил удачу свату. Старый обычай! Это ему дед посоветовал: «Гачу – поверху пима;!» Всё было серьезно.
Начал Вольдемарт, как положено свату, и запутался:
– У нас – товар, у вас... У нас...  Ну, в общем… Антонида! Это вот – Санёк.
– Проходите к столу, гости дорогие, – поясно поклонилась Тоська.
Расселись. Тоська – рядом с Саньком. Вольдемарт – напротив. По бокам – подружки. Вольдемарт по-хозяйски разлил водку по рюмкам.
– Ну, за знакомство!
Выпили, хрупнули огурцами и закусили тающим во рту салом на душистом хлебе. Вкуснотища! Положили каждому по кусочку гуся. Стали есть его с рассыпчатой картошкой и крупными сочными огурцами в укропе и смородинном листе.
Вольдемарт налил еще: «За хозяек!»
Выпили.
– Водочку-то уважаете? – голосом тетки Анисьи из кинофильма спросила Тоська у Санька: – Как вас по батюшке?
– С-санёк Степаныч! С мороза Санька повело от двух рюмок.
Выпив по третьей – «За гостей!», – Вольдемарт освоился в роли свата и грамотно повел смотрины.
– Ну, девчат, что про подругу вашу Антониду-то хорошего скажете? Чем похвалитесь? Вот расскажите Саньку;!
– Сан Степаныч! Руки у нее зо-ло-тые! Вон, лебеди на коврах, салфетки, думочки вышитые – всё ее работа! Сало покоптить, огурцов посолить – всё сама. Как пчелка, работящая! А поет как! Антонида, давай! Спой, светик, не стыдись!
Тоська повернулась к Саньку, выразительно округлила глаза и, мастерски подражая местной застольной исполнительнице беззубой Раиске, не выговаривающей «р», заголосила ее любимую:

Согвала я цветок полево-о-й,
Пьиколола на кофтачку белаю-у...
Ожидаю свиданья са тобо-ой,
Тока пегвая шагу не сделаю…!

Довольный Санек глупо улыбался, по-хозяйски оглядывая не только Тоську, но и подруг. Похоже, он позабыл, кого смотреть пришел.
Подруги под его взглядом застенчиво опускали глаза. Таяли. Тоська трепетала и, медленно поднимая и опуская ресницы, томно поглядывала на жениха.
Мужчины вышли покурить и посовещаться. Вольдемарт наставлял Санька.
Девчонки в это время накрывали к чаю. Поставили на стол и банку с вареньем. Вернулись телеграфисты. Сели пить чай. Подружки нахваливали Тоську за варенье: сама-де ягоды собирала, сама варила, закатывала в банки.
– Этикетки? Тоже сама! Рисует хорошо!
Наконец пришла пора личного разговора, без посторонних. Об этом Вольдемарт выразительно просигналил Саньку; бровями и выпученными глазами.
«Молодые» вышли в переднюю, сели на лавку у печки.
Тоська сидела, сдвинув коленки, расправляла на них кисти платка и старалась не смеяться.
– Ну… ты по какому будешь? – спросил Санёк, скосив глаза на Тоську: «Некрасивая какая-то!»
– Чиво? – Тоська растерялась от поставленного вопроса и спросила в тон, по-настоящему.
– Ну по какому предмету? «И дура бестолковая!»
– А-а... Ну это... Начальные классы.
Тоська была предельно скромна и тиха. Помолчали. О чем еще с ней говорить, Санёк не знал. А Тоська не помогала.
– Училище, чо ли кончала?
– Ну... – голос звучал еле слышно.
– А зарплата-то хорошая?
– Хорошая, но маленькая.
– А это скока?
– Восемьдесят.
– А... Хм... А я вот в райцентре телеграфистом. Оклад хороший. И сам – на хорошем счету... – объяснил Санёк свое высокое положение.
– Понятно. Как же! Такие – да не на хорошем! – уважительно вздохнула Тоська.
Опять помолчали.
– А изба – ваша? Или – школьная?
– Школьная.
Всё было выяснено.
– Ну я пошел?..
– Идите... – тихо прошептала она.
В кухню вышел Вольдемарт. Тоська, скромно потупясь, мелко семеня и придерживая на груди платок, ушла в комнату.
– Ну чо?
– А-а... – Санек махнул рукой и скривился лицом.
– Ты погоди! Они сегодня какие-то не такие. Волнуются. Сказал, что завтра зайдешь?
– Ну...
– Вот, значит, мы пошли... – Вольдемарт заглянул в комнату. – Мы, девчат, завтра придем. Поговорим.
– Замуж-то возьмет? – подошла и на ухо шепнула свату Тоська.
Сват растерялся.
– Ну, Антонида… завтра придем... Может, еще понравишься...
– Приходите завтра. Понравлюсь.
Телеграфисты ушли. Хлопнула входная дверь. Стих за окном громкий голос свата Вольдемарта, недовольный – жениха.
Девчонки отошли от окна.
– Ну что? Сказал тебе глупенький Санёк: «Антонида Екимовна, а я вас обожаю?» Сказал?
– Нет, не сказал. Про зарплату спросил!
– Значит, не такой он и глупенький! Соображает, что почем!
– Он думать будет. Завтра скажет, обожает он меня или нет!
– Он еще и думать умеет? Завидный жених!
– А я? Такая прилежная, деревенская. Пляшу. Песни пою. Огурцы солю. Варенье закатываю. Лебедей рисую. Вон какие красивые висят! Я – тоже завидная невеста!
– ...Лариса Огудалова…
– Сейчас время другое!
– Время другое, а люди те же!
– Слушайте, что мы завелись, как будто я серьезно за Санька; собралась?
– Это мы на будущее! Может, хороший подвернется… – засмеялись девчонки.
– А как вкусно мы сегодня поели! А?
– И попили!
– И повеселились!
– Завтра – продолжение?
– Если придут...
– Придут! Куда они денутся?
– Ладно, девчонки. Давайте спать.
Вскоре выключили свет. Легли.

***

Тоська закрыла глаза. Ее почему-то немного подташнивало, как будто легонько качалась: туда-сюда... туда-сюда... Как на гобелене из детства: пейзанка на качелях, в розовом веночке и в бледном воздушном одеянии, оголявшем при движении ее нежную грудь...
Как давно это было!
...Так в их доме не одевался никто. Она выходила из дома в костюме цвета кофе с молоком: двубортном плоском пиджаке с прямыми ватными плечами, прямой плоской юбке чуть ниже середины икры. Туфли на устойчивом каблуке – в тон костюму. И обязательно – лаконичная шляпка и учительский портфель.
Ее внешность... Внешность строгой воспитательницы из немецкой школы для девочек. Из какого-то фильма?.. Или, может быть, из книги? Худая, длинная фигура заканчивалась маленькой птичьей головкой с перманентом на косой пробор редких то ли светлых, то ли седых волос.
Ее звали Полина Федоровна Захарова. Или сокращенно – ПэФэЗэ. Так ее называли все за глаза. ПФЗ была учительницей математики в школе, в которой учились все дети из их дома. Она приехала в их провинциальный городок из Германии, где тоже работала учительницей. У нее была привычка к канцеляризмам. Любимое «как то;» употреблялось ею не только на уроках математики.
ПФЗ была одинока. Скоро она сблизилась с Тоськиной мамой, подружилась с ней.
Полина Федоровна жила в их подъезде, на втором этаже. Ее комната в коммуналке напоминала запасник музея, куда свезли разные экспонаты и, не сортируя, оставили до лучших времен.
Тоське разрешалось приходить к ней в гости.
Она помнила запахи ее комнаты. Они были разные и не смешивались.
От ковров пахло нафталином. Ковры были особенные: на них был выткан не лабиринт цветных линий, как у всех, а картина с сюжетом: пейзанка в веночке из роз, в прозрачном розовом платье, которое не прикрывает нежную грудь, качается на качелях на фоне пейзажа. Кавалеры в коротких штанах- кюлотах и шляпах, раскинув руки, как в игре: «Раз, два, три – замри!», застыли в неудобных позах. Наверху – пена облаков. Тоська могла разглядывать эту картину- ковер долго, внимательно изучая детали. Ковер с другим сюжетом висел на противоположной стене над диваном, который вместо покрывала был накрыт еще одним ковром. И два свернутых ковра стояли в углу. Тоська так их и не увидела.
– Это шпалеры или гобелены ручной работы, – объясняла ПФЗ.
А из полированного платяного шкафа – шифонэра, – поправляла она, –  можно было втянуть носом душистый травяной аромат. Там среди одежды висели мешочки с травами. «Саше», как она их называла. От ее костюма тоже тонко пахло этими «Саше».
 Еще устойчивый запах лекарств от пузырьков, стоявших шеренгой на туалетном столике рядом с флаконами духов разной формы и размеров, от которых пряно пахло цветами и красной коробочкой пудры, всегда немного просыпанной на столешнице. «Старость – не радость!» – говорила она своим скрипучим голосом, капая лекарство из пузырька в столовую ложку потемневшего серебра.
В их доме ни в одной квартире, где бывала Тоська, так не пахло.  Это был  незнакомый ей запах. Запах одиночества...
 – Это – горка или сервант. Тоська уже  подходила к небольшому инкрустированному шкафчику. Разинув рот, она разглядывала статуэтки. У них дома тоже были статуэтки: «Узбечка наливает чай», « Хозяйка медной горы». Но у ПФЗ было что-то необыкновенное! Танцовщицы в пене кружев, кавалеры со скрипками, дамы в пышных бальных платьях, где можно разглядеть все детали их туалета, вплоть до заколки  на шляпке...
– Мейсенский порцелан, – говорила ПФЗ.
 На стеклянной полке в шкафчике стояла посуда. И ПФЗ, удобно сидя на диване, комментировала: «Это Веджвуд – фаянс королевы» и указывала на воздушные, хрупкие чашки цвета сливок.
 – А это... – протягивала она руку к сервизу с золотым узором по кайме цвета густой синьки: – … саксонский фарфор. Синий кобальт. Одна из самых старых и дорогих красок. Ее открыли китайцы. Посмотри, какой сочный цвет!
– Красиво! – выдыхала Тоська и разглядывала нарядную розовую вазу, украшенную изящными завитками, решеточкой, а над ней – маленьким букетиком роз, а в центре – искусной картинкой из жизни все тех же пейзан в овальной рамочке из гибких ветвей бирюзового цвета. «А куда здесь цветы ставить?»
– Это не ваза. Канделябр. Севрский фарфор «розовый помпадур».
– А... это как?
– Это – подсвечник. Вот сюда  по бокам вставляются свечи. – объясняла ПФЗ и объявляла:
– Сейчас будем пить кофе с пирожными.
Она отправлялась на общую кухню, где бабка Чуфистова целыми днями готовила еду для своей большой семьи.
Сразу в комнату проникал кисло-сладкий щаной дух и запах котлет. Аппетитные, но простые запахи были чужими здесь. Они мешали и раздражали. Но появлялась ПФЗ с кофейником. Ароматный запах свежесваренного кофе вытеснял запах соседских щей, и всё вставало на свои места.
Тоська пила кофе со сливками из чашки саксонского фарфора. На блюдце лежало пирожное с кремовой розочкой, в лепестках которой сверху умещалось прозрачно-янтарное райское яблочко. И она, ухватив двумя пальчиками тонкую плодоножку, сначала крутила его, разглядывая. Маленькое яблочко было блестящим, с чуть сморщенным бочком. Она облизывала его и съедала первым. Потом наступала очередь кремовой розочки.
 ПФЗ пила кофе из маленькой чашки, сквозь тонкие стенки которой просвечивал черный напиток. И Тоська, облизывая маленькую ложечку от сладкого крема, завидовала ей. Какая ПФЗ счастливая! Она может каждый день вот так сидеть и пить из красивых чашек ароматный кофе, есть ложечкой с узорной ручкой вкусные пирожные с райскими яблочками. Жить в такой вкусноте и красоте! Счастливая!
И уже не пейзанка, а сама Тоська качается на гобеленовых качелях. Вперед-назад… вперед-назад… Вверху – перламутровые облака. По бокам – пейзаж из бледно-бирюзовых жаккардовых переплетений. Их шероховатую поверхность можно потрогать руками. Она скользит в их воздушно-плетеной глубине. Мимо стоящих поодаль пейзан. Они замерли, раскинув руки. На них бледно-голубые рубахи и кюлоты выцветшего пурпура. Она присматривается: один из них – Петрович, а другой... Кто это? Она не может разглядеть лица второго... Кто он?
– Эй! – зовет она их. – Качайте меня! Они подходят и начинают раскачивать, держась не за качели, а – за нее. Они кладут свои теплые ладони ей на грудь, которая, как у пейзанки с гобелена, обнажена, на голые ноги, на живот… Грудь наполняется волнением. Ей приятно, и голова кружится...
 Со своего гобелена она смотрит в комнату. Там, в глубине, на диване сидит строгая ПФЗ. Маленькая вольтеровская голова ее помещена на постамент из широких ватных плеч немецкого довоенного костюма. Худая жилистая нога, обтянутая шелковым плотным чулком, перекинута через другую. ПФЗ покачивает ею. Туда-сюда, туда-сюда…
Через мягкую кожу туфли выпирает косточка большого пальца.
– Это у меня от плоскостопия, – привычно поясняет ПФЗ. Она сидит строгая, с прямой спиной и, держа длинными костистыми пальцами крохотную чашечку музейного фарфора, не спеша пьет ароматный кофе. То приближаясь, то удаляясь…
– Уважаемая ПФЗ! – зовет Тоська. – Идите сюда. Это так приятно! Вы знаете, как это приятно?
– Нет. Я не знаю. Меня никто никогда не любил. Мне никто не ласкал грудь. Потому что я плоская, как доска. Меня никто не целовал. Наверное, мое лицо не возбуждало желания это сделать. Я – некрасивая. Поэтому я окружила себя красотой и живу с этим. Посмотри, разве это не чудо? Танцовщицы с гладкими ногами в пене кружев, сладострастные кавалеры со скрипками…
ПФЗ делает глоток кофе и продолжает:
– Мне хотелось внимания и маленькой славы, пусть в границах одной семьи. Помнишь, я пришла к вам со своим стихом?
– Я помню, помню… Медленно, в ритме качания, в памяти возникают слова:

...Вот это яблоко раздора –
тугого атома ядро.
В свинцовых лапах коридора
выводит формулы перо.
Лучей свеченье. Излученье.
Тем излученьем изумленье.
Тех излучений изученье…
И – невозможность излеченья!..*

Общий восторг и восхищение! ПФЗ – поэтесса! Вот это да!
– Ну разве такой авангард напечатают? – довольная вниманием, кокетничает она.

Я помню, помню… Мне стыдно, уважаемая ПФЗ, что я нашла это стихотворение в отрывном календаре и, обрадовавшись, что вас напечатали, побежала в комнату:
– Смотрите! Стихотворение напечатали! Я так радовалась за вас! А всем почему-то стало неловко. А вы поднялись и ушли.
– Ну кто тебя просил… – с досадой сказала мама и тоже ушла.
Я, ничего не понимая, еще раз перечитала его. Нет, стих тот же. И только потом увидела фамилию автора. Тоська подняла голову и посмотрела на перламутр облаков. Они качались вместе с ней: туда-сюда, туда-сюда… Голова кружилась. Она продолжила говорить с ПФЗ.
– Простите мою детскую глупость. Это не со зла. Я обрадовалась за вас. Вы ведь поняли это тогда? Дорогая ПФЗ! Идите сюда. Я уступлю вам место на качелях, свое воздушное платье с открытой грудью, веночек из роз и двух пылких нежных кавалеров... Идите! – Тоська протянула руки к ней.
– Не мо-гу, – покачала она головой, уже еле различимая из сумрака комнаты.
– По-че-му? – шептала Тоська.
– Меня уже нет... Я дав-но у-мер-ла...
Туда-сюда, туда-сюда… качались качели, и текли во сне слезы...

Яркий солнечный луч вошел в окно и остановился на закрытых заплаканных глазах Тоськи. Она зажмурилась, но не проснулась. А солнечный луч, потихоньку двигаясь, прошел по голой стройной ноге Тани, осветил молодую, крепкую руку Валь Санны, зашарил по голубому болотцу на коврике с лебедями. Девчонки спали.
Солнце продвинулось по небу, и луч перешел на кухню, отскочил от зеркала солнечными зайчиками, и один из них пробежал по лицу Тоськи. Разбудил: «Вставай! Скоро женихи придут!»

А что же женихи?
А Вольдемарт с Санько;м после смотрин направились прямым ходом к беззубой певунье Раиске, у которой всегда была самогонка. И отвели душу. Раиска завела свою любимую песню: «Согвала я цветок полево-ой...». Санёк затянулся папиросой, прищурил глаз, вспоминая, где уже слышал про «кофтачку бела-ю-у». Вспомнил, помотал головой: «Слышь, Раёк, а ты лучше поешь, чем эта... как ее?»
Раиска замолчала: «Пго кого говоишь, Санёк?»
– А неважно... Давай выпьем, и ты еще раз ее спой! Я решить должон!
– Санек, всё решено! Девка хорошая... – заплетал языком Вольдемарт.
– Хорошая – вон, Раиска! А, Раис, пойдешь за меня? – подмигивал обоими глазами Санек. Одним уже не получалось.
Раиска смеялась, загораживая ладонью щербатый рот. И затягивала следующую песню.
– Нет, ты постой, – будоражился Вольдемарт. – Те чо – Антонида не понравилась?
– Не-а, – мотал головой Санёк, – чо там может нравиться? Тебе нравится? Вот и женись! Чо пристал?
– Ну девка-то хорошая… Я обещался... Чо скажу... – бормотал Вольдемарт.
Допили самогонку. Послушали в полудреме Раиску. И завалились спать на лавках, не раздеваясь. Раиска ушла к себе в комнату и улеглась на постель. Тут же уснула.

Ночью Санёк проснулся, захотел на двор. Вышел. Нужник искать не стал. Прислонившись лбом к забору, чтоб не качаться, справил малую нужду в снег, застегнул штаны, посмотрел вверх. И увидел огромную луну и много-много звезд.
Свет луны делал снег голубым, а руки с растопыренными на заборе пальцами – неживыми, как у покойника. Всё вокруг было ненастоящее, мертвое. Он опять посмотрел вверх. И подумал о той, к которой на смотрины ходил. Вспомнил. Тихая, покладистая, бант в волосах... А чё, может, попробовать? Он еще раз глянул на луну. Она завораживала. От звездного неба начинала кружиться голова. Санёк передернулся, помотал головой, пожевал губами, собрал слюну во рту, цыкнул ею вверх и, оторвавшись от забора, загребая валенками снег, потащился в избу. Досыпать.

Поздним утром яркое солнце застало их спящими на лавках. Скользнуло  по открытому рту храпящего Вольдемарта: «Вставай, сват! Девки ждут!»
Вольдемарт зажмурился, закрыл рот и потряс головой. Кряхтя, как дед, поднялся.
– Рота, подъем! – хрипло заорал он. – Раёк! Ты дома? Время скока?
– А? Чо? Чо орешь? – пробудился Санёк.
– Подъем! Поправимся да пойдем.
– А есть?
– Вон на столе... Райка оставила. Сама умотала куда-то.
– Во баба?! А?! – восхитился Санёк и сел.
Поправились без закуски. Умылись холодной водой. Встряхнули одежду.
И отправились к девкам. Санёк решился. Луна, что ли, на него повлияла? Непонятно.

Подошли к избе училок. И решительность пропала.
– Чо-то я раздумал. Может, не надо?
– Пошли, раз пришли, – подтолкнул его Вольдемарт, тоже волнуясь. Хмель как-то быстро вышел, а вслед за ним и храбрость.
Волновались так, что даже не постучали.
– Привет, девчат! – браво выкрикнул Вольдемарт. – Вот и мы!
Санёк выглянул из-за его спины. Поглядел на училок. Как-то не очень признал их. Вроде бы другие вчера были... Но Вольдемарт улыбался им вовсю. Значит, они.
– Ой, Вольдемартик, привет! Ты что это сегодня зашел? – удивились сидевшие за столом девчата.
– А это кто с тобой? Такой симпатичный…– спросила одна с интересом.
«Вроде бы вчерашняя. Тока чо меня не признает?» – недоумевал Санёк.
– Чего ты раньше-то его не приводил? – поднялась еще одна. – Такой кадр!
«Вроде та, которую вчера смотрел, а вроде нет... Та – с косой была и с бантом...»
– Познакомь! – сказала она кокетливо.
– Так это... Девчат, это ж Санёк, телеграфист из райцентра.
Вольдемарт вытащил Санька; из-за своей спины вперед.
– Я ж... Мы ж... Вчера у вас были. Ну... Санёк же... У нас – товар... А у вас... Он к тебе, Тонь, сватался... Ты ж согласная была... Ты чо? – совсем растерялся Вольдемарт.
И опять спросил: «Ты чо?»
Та, которую «смотреть приходил», подошла к Саньку; очень близко и внимательно посмотрела на него. Санёк аж сжался.
– Это он ко мне сватался? И я на него согласная была?
Санёк увидел перед собой ее лицо, глаза, шею и испугался: «Не та! Та – с бантом. А эта – красивая. Умная. Высокая! Во попал!»
– Никак нет... –  чуть не добавив: матушка-барыня (вдруг вспомнилось откуда-то), попятился Санёк. – Виноват, бес попутал…
Отодвинулся к двери и взялся за ручку.
– Не, я пошел. Ты как хошь!
Открыл дверь и выскочил в сенцы. Но не ушел. Остался стоять. Стало интересно, как там дальше будет? Прислушался.
– Девчат, вы чо! Тонь, ты чо? – как заведенный, твердил Вольдемарт.
Раздались перестуки каблучков и женский голос завел-заговорил:

Милый чо, милый чо,
Аль обиделся на чо?
Чо ли, люди чо сказали,; Чо ли, сам придумал чо?..

И опять застучали каблучки, и другой голос вступил:

Милый чо, милый чо
Навалился на плечо?; Это, милочка, не чо,; А влюбился горячо!

Каблучки стучали и стучали…
«Чо, чо… Да они... чокнутые!» – догадался Санёк и рванул дверь. Бес Вольдемарт стоял телеграфным столбом, а девки-ведьмы плясали, крутились, как заведенные, в своих коротких юбках так, что ноги красивые наружу, стучали в пол каблуками, хохотали, размахивая руками. Волосы летели, огромные глаза сияли...
Санёк замер рядом с Вольдемартом. Несостоявшийся жених со сватом стояли, вытянувшись по стойке «смирно». Разве что честь не отдавали!
Тоська остановилась и благосклонно посмотрела на них. Остановились и девчонки. Перевели дух
– Ну что ж, раз всё таким чудесным образом разрешилось, садитесь, господа телеграфисты, с нами кофею попить. А после кофею вы нас научите азбуке Морзе! А я вам спою и сыграю на гитаре. Почитаем стихи, как интеллигентные люди. Суббота, господа телеграфисты. Мороз и солнце… Никуда спешить не надо. Впереди свободный день. Да что там день – целая жизнь!..
На этих словах у Саньк;а сдали нервы. Он схватил Вольдемарта за руку и рванул его в сенцы. Захлопнул дверь, придержал ногой. А потом вытолкал его на улицу.
– Пошли отсюда! Ну их! Стихи какие-то… Они ж ведьмы чумовые!
Вольдемарт послушно побрел рядом.
– Не, Санёк, чо-то я не соображу. Перепил маленько! Были же вчера у них! Я ж помню!
Он крутил головой и пытался понять, чо это сейчас было.
– Да ладно, не бери в голову. Пошли лучше к Раиске. Продолжим…

* Р. Солнцев