Глава 4 Школа 1

 Маня Монро

– Сегодня понедельник! – заглянула Антонида Екимовна в класс, где у нее было классное руководство. – Что у нас по понедельникам? Не забыли?
– Заседание клу-ба! – вразнобой закричали девчонки.
– Молодцы! Маня, я тебе журнал принесла. Вот здесь заложила закладкой. Успеешь подготовиться?
– Сейчас домой побегу. Успею.
Маня взяла журнал и положила в портфель рядом со сборником стихов. Взяла сегодня в библиотеке. Вспомнила, что сказал о них Сенька: «Нет полутонов. Только белое и черное, не требующее осмысления!»
Сенька – ее лучший друг. Он живет с родителями в райцентре, отец у него в газете работает, но на все каникулы приезжает гостить к своей бабке в деревню.
С ним интересно. Он много знает. И всегда рассказывает Мане.
Еще он умеет фотографировать. Ему на день рождения подарили фотоаппарат, и он с ним не расстается.
Почему он так несерьезно отнесся к стихам, которые нравятся всем девчонкам и Мане, она не поняла и сейчас достала сборник, показала учительнице и спросила:
– Антонида Екимовна, а вам нравятся его стихи?
– Я люблю Пушкина, – улыбнулась, как будто что-то вспомнив, учительница и пошла к двери. Маня шмыгнула носом, пожала плечами, пробормотала:
– Чего Пушкин?.. Старый и несовременный.
Антонида Екимовна услышала ее уже в дверях и не ушла, а вернулась в класс.
– Маня, а ты можешь сказать, что тебе нравится в этих стихах?
– В его стихах можно найти ответы почти на все жизненные вопросы. И они учат.
– Чему?
– Что нельзя с парнем вот просто так встречаться. Надо мечтать о сказке, о большой любви-звездопаде! О том, что надо иметь гордую душу и не целоваться на четвертый день знакомства, – с вызовом сказала Маня.
«Действительно, учит правилам поведения в любви! Хотя какие в любви правила? Ну, хоть – осторожности!..» – подумала Тоська, вспомнив, что с Петровичем целовалась, кажется, уже на четвертый, и спросила:
– Маня, помнишь ты сказала на уроке, что читала «Анну Каренину» и всё поняла?
– Помню. Только я неправду сказала. Я не всё поняла. Там у них так всё сложно.
– В жизни так же всё сложно. Нет только белого и черного.
– Да, я знаю! – обрадовалась Маня. – В жизни есть полутона. требующие осмысления.
– Вот и учись думать! – погладила учительница Маню по гладко зачесанным рыжим волосам. – Ну что? До вечера? Беги домой, поешь и готовься!

Матери дома не было.
Маня скинула пальтишко, платок, в валенках прошаркала в комнату и уселась за стол. Достала из портфеля журнал. Взяла чистую тетрадку.
Журнал открыла на закладке, где была статья о Монро с ее фотографиями. Внимательно разглядела ее.
Красивая!
Стала читать статью и выписывать в тетрадь то, что считала важным.
Склонив голову набок и захватив зубами нижнюю губу, написала на первой странице: «Доклад о Монро».
Потом выписала год ее рождения. Прочитала дальше, засмеялась и записала: «В фильме «Всё о Еве» пела песню «Мне, как шляпа, нужен папа!»
– Смешно! Как шляпа! – повторила Маня и вздохнула: – Кому ж папа не нужен!
И продолжила выписывать факты биографии артистки.
Маня сегодня должна была выступать на заседании клуба «Прометей».
Девиз клуба – «Зажигает тот, кто сам горит!» – был ей понятен. Человек с огоньком что-то делает, и все вокруг тоже загораются его делом. Но она не могла увязать девиз с выклеванной печенью Прометея. Потом решила, что в современном мире древние мифы приобретают другие значения.
Сказала об этом Сеньке. Он посерьезнел, взглядом ушел вглубь себя, подумал и сказал, что в принципе она права. Но только в принципе.
Маня не поняла. что он хотел сказать. Но это было не важно. Она уже приняла свое решение.
Выписав все важные факты о Монро, Маня встала из-за стола и стала переодеваться. Достала из комода выстиранную тюлевую занавеску, завязала верхние концы сзади на шее, подпоясалась розовой лентой. Получилось тюлевое платье в пол с голыми плечами и голой спиной. Почти такое, как на картинке в старом журнале «Работница», который хранила мать.
Это был городской журнал. В нем учили, как культурно вести себя, как правильно одеваться. Про платье было написано, что так одеваться нельзя, потому что «одежда должна отличаться скромностью».
А ей понравилось.
Волосы она подняла вверх, перехватила резинкой, и они рыжим водопадом опустились со всех сторон головы.
Порылась в обклеенной цветной бумагой обувной коробке, которую мать приспособила под шкатулку. Нашла тюбик помады. Почти пустой. Спичкой выковырнула из него красный кусочек. Подошла к зеркалу, вытянула губы трубочкой и повазюкала по ним спичкой. Под связкой писем и поздравительных открыток, перевязанных бечевкой, нашла бусы из красных пластмассовых шариков. И – в комплект к бусам – две красные клипсы. На самом дне коробки лежали несколько шпилек и сломанная гребенка. Больше не было ничего, чем еще можно было себя украсить.
«Дополняя туалет ювелирными украшениями, – учила «Работница», – не следует забывать о чувстве меры – этом необходимом условии хорошего вкуса».
И забывать нечего!
Обулась в растоптанные красные босоножки матери. Надела на шею бусы и пристегнула к ушам клипсы.
Покрутилась перед зеркалом.
Красота!
Ну не Кити, конечно!
Но как артистка Монро – точно!
Маня вспомнила название песни и легко сочинила продолжение:

Мне, как шляпа нужен папа!
Папа нужен всем, всем, всем!
А у папы нету шляпы,
Нету и пальта совсем…

«Ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля...» – пела и танцевала Маня, снимала несуществующую шляпу и бросала в публику.
Публика присутствовала в Манином воображении – нарядная, веселая.
Воображаемые зрители улыбались Мане и аплодировали.
Маня посылала им воздушные поцелуи, крутилась, подбрасывала ноги, импровизировала:

Мне без шляпы нужен папа!
Папа просто нужен нам.
Не нужна нам его шляпа!
Я пойду ее продам...
Ля-ля-ля... Пойду отдам!
 
Эту песенку она исполнит перед классом. Вот все удивятся!
А Антонида Екимовна радостно захлопает в ладоши и воскликнет:
– Маня – ты настоящая артистка!
Маня раскланяется. Вот так. И вот так. И две ладошки к губам. И на ладонях – поцелуи всем! Она видела это в кино.
А потом позовут Сеньку с фотоаппаратом, – продолждала фантазировать Маня.
Он придет серьезный, в очках. Прищурится, соединит ладони с оттопыренными большими пальцами квадратиком – так делал его отец – и будет через него смотреть на Маню. Как он говорит: искать ракурс.
Потом тряхнет кудрявой головой и скажет, повторяя слова отца:
– Класс! Вот так и будем снимать!
Маня встала перед зеркалом, как будто перед фотографом Сенькой, и стала принимать позы: закидывала руки за голову, как Монро, и, изгибаясь в талии, чуть приседая, замирала, скалясь в улыбке.
– Ах, как хорошо быть артисткой! – наслаждалась она.
Поворачивалась худенькой спиной с выпирающими лопатками к зеркалу. Руки – на талию, локти – в стороны, выворачивала шею, лицом на зеркало – «Сенькин фотоаппарат».
Приподнимала плечо, прижималась к нему подбородком и, надув губы, немного прищурив глаза, смотрела из-под ресниц с обиженным выражением.
А Сенька будет щелкать затвором фотоаппарата и говорить восхищенно:
– Класс!
Маня еще покрутилась перед зеркалом. Посмотрела на будильник: «Ой, скоро мать придет!» И, спеша, стала снова переодеваться. Развязала ленту, потом – концы тюля, сложила его и всё убрала в комод. Сняла бусы и клипсы и, стянув с волос резинку, помотала головой. Волосы рассыпались по плечам.
Оглянулась, поглядела на себя в зеркало.
Старое зеркало было в темных пятнах, хоть мать и мыла его, чтобы блестело, разведенной в воде синькой. Оно, как на старой выцветшей фотографии, отразило бесцветную Маню в полумраке комнаты. Только кто-то раскрасил ее волосы золотом и  мазнул по губам киноварью.
Сенька однажды сказал, что мечтает сфотографировать ее волосы на солнце! Чтобы слилось рыжее солнце с золотом ее волос. Он так чудно иногда говорит! Маня повертелась туда-сюда. Вместе с ней повертелось туда-сюда бледное изображение худышки без грудей.
«Одни бугорочки. Вон у Лидки какие! Она даже лифчик носит! Мать говорит, что я худая, потому что ем плохо». Маня оделась, умылась. Заглянула в кастрюлю, укутанную старым платком. Достала несколько теплых картофелин. Налила молока в кружку. Отломила ломоть хлеба. Поела. И пошла в комнату заканчивать свой доклад.

***

Вечером в классе шли последние приготовления к заседанию клуба «Прометей». Сегодняшнюю тему «Про артистку Монру» предложила Маня.
Название темы Антонида Екимовна идеологически подправила и написала на доске: «Американская актриса Монро и ее трагедия в капиталистическом мире».
Ведущая Надя Лапина, которую все звали Лапой, раскладывала в нужном порядке пластинки для музыкального фона выступлений, давая инструкции своей помощнице Любе.
Маня должна была выступать первой. Она одна сидела за партой. Перед ней лежал листочек-шпаргалка с датами биографии артистки. Она в который раз повторяла их про себя. Волновалась. Уж скорее бы начинали. Постепенно волнение превратилось в холодный дрожащий студень, какой мать готовила зимой. Он появился сначала в животе, а потом стал расползаться в разные стороны: в ноги, руки, грудную клетку и, наконец, заполнил голову, вытеснив все даты и факты биографии артистки Монро, оставив в беспорядке ненужные слова: шляпа-папа, папа-шляпа.
Маня оглянулась по сторонам. Всё вокруг было чужое. Девчонки тоже были чужие. И Антонида Екимовна отстраненно сидела, просматривала тетради. Маня осталась один на один со своим волнением!
К доске вышла белесая Лапа с накрученной прической а ля Монро, открыла заседание, предоставила слово Мане Хорьковой, как автору темы.
Села за учительский стол. И, подражая учителям, постучала по нему тупым концом карандаша, призывая к тишине, хотя и так было тихо.
Конопатая стеснительная Маня, зажав в потной руке шпаргалку, вышла к доске. Холодный студень дрожал, заставляя дрожать и ее. Она, как на уроке, вытянула руки по швам, подняла глаза в потолок и поняла, что забыла всё, что должна говорить. Забыла и про шпаргалку в руке. В голове бились, ища выхода только слова: папа-шляпа... Маня постояла и сказала:
– Артистка Монро сыграла в фильме «Мне, как папа, нужен шляпа!».
Все засмеялись. Рыжая Маня покраснела и замолчала. Постояла. Потом пошла и села на место. Насупилась. Студень растаял и ушел в пол, осталась пустота, только в висках колотились молоточки: «Ду-ра, ду-ра, ду-ра, ни-ка-ка-я не ар-ти-стка, про-сто ху-да-я ду-ра...»
Антонида Екимовна со своего места сказала, как ни в чем не бывало:
– Да, действительно, эту смешную песенку Мэрилин Монро спела в своем первом фильме, где сыграла в маленьком эпизоде. Потом у нее были интересные и большие роли.
О ее судьбе написал стихотворение молодой поэт Андрей Вознесенский. И показала глазами Наде: «Давай!..»
Надя вышла и громко объявила: «Поэт Вознесенский. «Монолог Мэрлин Монро». Кивнула Любе, и та поставила на проигрыватель пластинку. «Революционный этюд» Шопена.
Зазвучала будоражащая музыка. Надя помолчала и после музыкального вступления с выражением начала:
– Я – Мэрлин, Мэрлин. Я – героиня самоубийства и героина...
Ритмы музыки и стиха не совпадали, но Надя слушала только себя и не сбивалась.
Длинное стихотворение Антонида Екимовна сократила, выбросив места, где слишком много про самоубийство. На всякий случай! Звучащая музыка добавляла в само стихотворение патетику. Надя читала громко, смело и без запинки. Точно так же она могла бы читать Маяковского: «Я земной шар чуть не весь обошел! И жизнь хороша, и жить хорошо!» Подходя к последним строчкам стихотворения, Надя деловито кивнула Любе. Та заменила Шопена на «Элегию» Массне, в спешке шоркнув иглой по пластинке. И на словах, которые с пафосом выкрикнула Надя: «Я баба слабая, я разве слажу? Уж лучше – сразу!» – низким голосом вступила виолончель. Получился очень выразительный и проникновенный музыкальный переход, как в радиопостановках. Стихотворение прозвучало очень жизнеутверждающе.
Антонида Екимовна подумала, что его можно было и не сокращать!
Дослушали «Элегию» до конца. В это время полагалось осознать услышанное и подготовиться к обсуждению.
Эмоциональная «Элегия» только усилила переживания Мани. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.
Музыка закончилась. Стали обсуждать, почему артистка Монро такая несчастная. К обсуждению готовились заранее, поэтому обсуждали активно.
– Во всем виноват капитализм с его гримасами! Там до сих пор есть бедные и богатые!
– А счастье там измеряется только в деньгах! Есть деньги – ты счастлив! Нет – не счастлив! У нас не так!
– А женщину при капитализме просто не считают за человека! Они работают там на самых трудных работах!
– А вот если бы артистка Монро жила у нас, в СССР, то она была бы сейчас жива и счастлива! И сыграла бы в «Бриллиантовой руке»: «Не виноватая я... Он сам пришел!..»
– У нее бы это получилось! Класс!
– И замуж бы она вышла за артиста Вячеслава Тихонова! Он бы ее любил и уважал! – заключила Лапа.
На этой жизнеутверждающей ноте заседание клуба «Прометей» было закрыто.
Стали расходиться.
Антонида Екимовна нежно потрепала уходящую Маню по рыжей голове: «Ты – молодец! Весело получилось. Не затянуто. Мы в следующий раз что-нибудь веселое с тобой подготовим!»
Маня глянула набухшими глазами исподлобья и молча пошла к двери.
Она возилась с одеждой, одеваясь, и ждала, когда девчонки уйдут. Хотелось остаться одной.
Девчонки, весело смеясь и болтая, ушли. Тогда она отправилась домой самой длинной дорогой, чтобы успокоиться и решить, сможет ли она жить после такого позора?
Маня сквозь слезы, смотрела на уличные лампочки, и они тут же растягивались лучами в разные стороны и превращались в мерцающие желтые звезды.
«Ведь уже ничего не поправишь! Если бы это была репетиция! А завтра можно было бы еще раз, по-настоящему! Ах, как бы я спела и станцевала и всё рассказала! Смело, как Лапа сегодня!..»
Маня представила себе, как это будет. Представила себе унылую обстановку класса, окна, за которыми черная пустота, парты, яркую лампочку на шнуре, рассеянных девчонок...
А она, как клоун, скачет и поет про шляпу. Холодный дрожащий студень прыгает вместе с ней, делает руки и ноги тяжелыми и непослушными. А девчонки смотрят с недоумением на ее кривлянье, и Лапа шепчет: «Совсем с ума сошла!»
Как-то всё не так должно быть! Она не может просто так выйти и заскакать!
А как же артисты? Они же в любых условиях, в любом настроении могут представлять и обманывать зрителей, что вот сейчас им очень хорошо или что они сейчас сильно страдают? Я что чувствую, то и показываю. Значит, из меня не получится артистка? Обманывать не могу! И студень не могу прогнать! Может, смелости нет? Вот Лапа – без студня. Так смело, так громко читала! Заучила, как параграф из учебника. Спрашивается, зачем учила? Если сама не поняла, что читает! От ее прочтения – ни холодно ни жарко! Значит, она, хоть и смелая и без студня, но – тоже не артистка!
А какие они, артистки? Какая артистка была Монро? Настоящая или нет? Или только красиво умела закидывать руки за голову и скалиться в улыбке?
А я? Хочу я быть артисткой? Смогла бы я, если бы предложили, повторить сегодняшнее выступление? Так же легко танцевать и петь в классе перед девчонками, как я это делала дома одна, перед зеркалом, перед воображаемой публикой?
Маня шла и думала над ответом. Он многое значил для нее.
И только подойдя к дому, сказала себе: нет, не смогла бы! И не хочу! А почему? Это уже – другой вопрос. Над ним надо думать. А что я хочу? Хочу, чтобы Сенька сделал фотографию, где сольется рыжее солнце с золотом моих волос! А сегодня всё получилось так, как и должно было получиться. И ничего здесь позорного нет. Всё правильно!

***

Проводив учениц, Антонида Екимовна пошла в учительскую. Вошла и удивилась. Учительская была полна народу.
– Что домой-то не идете? Собрание, что ли, будет?
– Михалыча с лаборантом ждем. Вот-вот вернутся. Вы, Антонида Екимовна, ничего не заказывали? – спросил директор Владимир Трофимыч.
– Да нет. Мне вроде и заказывать-то нечего. Олешко еще в прошлый раз всё привез.
Она оделась, подошла к двери, оглянулась:
– Всем – до свидания! –  и ушла.
Владимир Трофимыч проводил ее взглядом. Вроде как все деревенские: в шубейке, в валенках, в платке, а чем-то отличается. Посмотришь на нее и сразу скажешь: городская.
Ох, и много же он их перевидал, училок городских. Каждый год – новые. Разные. Эту-то хоть дети любят… С городскими вообще надо ухо востро держать! Вот в прошлом годе...
Директору вспоминать это всегда было стыдно. Становилось обидно, до боли в сердце. Вот и сейчас он поднялся, набросил пальто с мерлушковым воротником, которое Зинаида ему для солидности в районе купила:
– Щас вернусь, пойду покурю...
И вышел на крыльцо.
Стоял, курил и снова растравливал душу воспоминаниями.

В прошлом годе приехали на легковой машине с новосибирскими номерами, важные, мордатые, в длинных кожанках. Таких польт в деревне отродясь не видали! Заговорили вежливо, но строго: «Вы ведь директор школы? Рады с вами познакомиться! Мы вот работники музея, из Новосибирска. Ездим по деревням, знакомимся с традициями, собираем экспонаты для международной выставки! Есть ли в деревне музей какой или еще что?»
А я, как пацан, радуюсь: надо же, серьезные, областные, а со мной, как с ровней. Уважительно. Улыбаюсь им: «А как же! Всё есть, гости дорогие! Может, чайку с дорожки?» Тьфу, дурак, ну дурак! – сплюнул директор и покрутил головой. А они: «Нет-нет, спасибо, спешим. Надо еще успеть в соседнюю деревню! Ну и где у вас ваши сокровища деревенские, – смеются, – ведите, показывайте!»
И я, как дурак, повел в наш закуток-музей. Вот, говорю, глядите: вот прялки старые, а вот плуг. Ржавый, но такой больше нигде не увидишь!
Им, похоже, не нравится, но виду не подают. Один даже пальцем в перчатке потрогал плуг и сказал: «Вещь!» Ну а я радуюсь... Тут второй спрашивает: «А старый религиозный быт отражен в музее?»
Я опять, как дурак, – директор еще раз с досады плюнул и затянулся папиросой, –  а вот сюда, пожалте! Вот все иконы старые в ряд составлены. Этот, как его, быт отражен. Мы с религией боремся как с предрассудком!
Это правильно, говорят, что боретесь! А сами иконы схватили, чуть ли не нюхают и – между собой: «Без базара... ковчег... левкас... кракелюр... золочение... масть прет... Сузунская… Спас Нерукотворный… Самсонов не даст... Осипыч мульку не гонит...» 
Слушаю внимательно, запоминаю. Ученые слова, думаю...
Все иконы обнюхали. «Не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных!» – умно так один сказал, я запомнил. «Да какие алмазы!..» – машу я рукой. «Это – иносказательно! – объясняет и дальше: – Хороший у вас музей. На международную выставку можем взять вот эти иконы – показывают – и то думаем: брать – не брать, больно старые, грязные уж очень. Не знаем... Ну да ладно, возьмем! Почистим. На выставке повесим. А внизу – табличку, что это, мол, из музея такой-то школы, где такой-то директор... Как вас по имени-отчеству? Мы запишем. Ну спасибо, дорогой Владимир Федотыч, ах, Трофимыч! Мои извинения! Не расслышал! Сразу после выставки – вернем! Желаем здравствовать!»
Каждую икону завернули в какие-то большие тряпки, погрузились в машину,– только их и видели.
 
«Ох, дурак...» – в который раз ругал себя Владимир Трофимыч. Где-то в груди оставался комочек боли. Сердце саднило. Ох, как оно саднило! И было больно и за свою глупость, и от осознания  себя вечным дураком из-за этой глупости. Как жить с этим?
О-хо-хо-о-о-о...
Директор тяжело и глубоко вздохнул, бросил окурок в сугроб, повернулся, чтобы вернуться в школу, но услышал шум мотора.
Оглянулся.
Яркие фары радостно светили и приближались по дороге к школе.
– Олешко! Едет! Дорогой ты мой!.. – никогда еще Владимир Трофимович не был так рад его возвращению. – Ох, быстро-то как приехали! Ох, молодец, Олешко! Ох, удружил!
Обиды и раскаяния мгновенно забылись. До следующего раза.
Директор выскочил на дорогу навстречу машине. За стеклами кабины уже были видны улыбающиеся лица лаборанта и шофера.
В школе тоже услышали мотор, и Пал Максимыч с физруком уже бежали к машине помогать разгружаться.
Олешко запрыгнул в кузов и оттуда подавал в протянутые руки картонные коробки, круглые банки с фильмами, карты, свернутые в рулон, и всякую мелочь...
Всё это тащили в школу. Директор терпеливо ждал около кабины.
– Дали? Привез? – спросил он Олешко, когда тот перепрыгнул через борт кузова.
– Ну... Как не дать! Я там... ого-го... Щас!
Лаборант вытянул из кабины еще одну коробку и передал директору. Тот бережно принял ее: «Давай, Колька, за мной!» И шоферу: «Михалыч, быстро становь машину и давай к нам. Не тяни кота за... сам знаешь, за что!» – хохотнул директор и осторожно понес коробку в школу.
– Я – как солдат! Сорок секунд, и готов к марш-броску, – радостно прокричал Михалыч, заводя машину.
Директор заглянул в учительскую.
– Так, разбирать всё будем завтра! Лидия Кузьминишна, вы чего ждете? Всё завтра, я сказал. Завтра, завтра, завтра…
Накинул на химичку пальто, сунул ей в руки платок, портфель и подтолкнул к двери. 
– Всё завтра! До свидания, Лидия Кузьминишна! Идите домой! Вас сын ждет! Голодный!
Химичка ушла, завязывая на ходу платок и бормоча: «Ну точно... начну самогонку гнать...»
Пришел, гремя ключами, огромный, краснощекий шофер Михалыч, он же завхоз.
– Я дверь закрыл. Вроде все наши на месте.
– Ну что? Все в сборе? Р-рота-а! Слушай мою команду-у! Стр-ро-ойсь! Шаго-ом а-арш! Ать-два!.. – весело командовал директор. – А где у нас Максимыч с огурцами-помидорами?
– Я зде-есь! Уже всё готово-о! Вас жду-у! – тонким голосом прокричал из открытой двери кабинета директора старенький Пал Максимович.
– Давай, мужики! Ходу! Рядовой Олешко!
– Я-а!
– Запе-евай!

Есть по Чуйскому тракту дорога,
Много ездит по ней шоферов... ать-два…

И мужики отправились строевым шагом в кабинет директора, где раз в месяц, по приезде лаборанта Олешко из района, устраивали свой маленький мужской праздник!




Родительское собрание на ферме


На следующее утро, войдя в учительскую, Тоська услышала возмущенную Лидию Кузьминичну.
– Ну хоть бы сколько спирта для опытов мне Олешко дал! Владимир Трофимыч, ну что ж это такое?
Директор с хорошего бодуна плохо соображал, отвечал «на автомате».
– Лидия Кузьминишна, что вы так быстро спирт для опытов расходуете? Экономить надо!
– Вы еще про халаты скажите... – не выдержала Тоська.
– И скажу. Ишь какая смелая, чуть что – так сразу: меня бойся!
Владимир Трофимович не любил, когда его подначивали городские училки. Он с ними терялся. Подошел к столу и, как на собрании, начал:
– Вот и уборщицы тоже. Выдаешь им халаты. А одиём их не на работе, а дома. И снашивают. Экономно надо! Экономно, Антонида Екимовна!
– Здр-аасте, я-то здесь при чем? Вы мне халаты не выдаете. Я свои дома одию и снашиваю.
– Ну вот, я ей – слово, она мне – десять! Вот когда...
– Ну а спирт-то как же? Владим Трофимыч! Опыты ведь, спиртовки... – встряла химичка.
– Лидия Кузьминишна, ну что вы заладили: спирт, спирт... Ну что, без спирта урок вести нельзя? Ждите, скоро Олешко снова в район поедет!
Раздался звонок.
Учителя стали расходиться по классам.

У Тоськи был урок в пятом классе. Класс большой. Здесь было много ребятишек из соседних деревень. Для них построили небольшой интернат, чтобы им не бегать каждый день по пять километров туда-сюда. Заведовала интернатом жена директора школы, Зинаида Лукьяновна. Ребятишки с утра плохо соображали. Были сонные, вялые. Зевали. А интернатовские неспокойно ерзали, попукивали, видно, пучило животы.
Вот уже второй урок разбирали повесть В.Г.Короленко «Дети подземелья».
Сегодня по плану была глава «Кукла».
Это глава сложная. Кульминация повести. Тоська стала читать ее вслух выразительно и проникновенно, чтобы дети лучше прочувствовали и поняли содержание. Они сначала слушали рассеянно, но потом перестали зевать, втянулись.
Тоська дочитала. Посмотрела на детей. Помолчала. Потом спросила.
– Как вы думаете, что сказал Тыбурций отцу Васи? Как изменилось после этого отношение отца к сыну?
Подняла руку примерная Зина Лунева.
– Он сказал, что Вася хороший. Что он пожалел умирающую Марусю. И принес ей куклу. Отец понял. И не стал драть Васю. И снова его полюбил.
– А кто-нибудь может привести подобные примеры из своей жизни?
Дети задумались. Вихрастые головы застыли в разных ракурсах. Кто – в парту, кто – в потолок, кто – в сторону...
Девочки хитро поглядывали на мальчишек, считая, что раз герой – Вася, то к девчонкам вопрос не относится.
Ваня Сенцов, который головой в парту, поднял руку.
– Вот я в прошлом годе в наш музей прялку бабкину принес. Всё равно дома валялась без дела. Бабка уж слепая совсем, а прялку ей жалко. Отцу нажалилась, что я ее упер. Отец меня маленько выдрал. Выпимши был. А потом узнал, что – в музей, сказал, что это всё из-за бабки-ведьмы меня драл. Что она всю жисть ему покорежила. А тебя, Ваня, люблю, говорит, и драть боле никогда не буду. Вот.
– Ну что ж, поучительная история, – сказала Тоська, вспомнив, что прялку бабка сразу с криком вытребовала назад. Могла бы это сделать, не жалуясь отцу. Та еще ведьма. Отец прав.
Прозвенел звонок. Тоська пошла в учительскую.
В учительской добрейшая Екатерина Максимовна, старенькая учительница, мягко пеняла Зинаиде Лукьяновне:
– Зина, опять ты своих интернатовских с утра гороховой кашей кормила? Ну невозможно же дышать, пожалей хоть нас... Зима, форточки не откроешь!
– А чем же их еще кормить? Со шпротами бутербродов им делать? – засмеялась Зинаида, сверкая своими яркими бирюзовыми глазами. – Денег-то сколько выделяют! Вот и крутимся на кашах из гороха.
В учительскую вошел решительный Владимир Трофимович.
– Так, товарищи учителя, внимание! Сегодня на ферме вас ждут на родительское собрание. Уже звонили. Чья очередь ехать? Поговорить с родителями. Рассказать об успехах интернатовских.
– Ох, уж и об успехах!
– Ну и не только. Так кто поедет? Лошадь, ямщика, тулуп – всё пришлют. Как положено. Ну, поактивнее! Молодежь, что молчите? Как со мной спорить, так меня бойся, а как ехать – никого нет.
– На этих учеников, хоть жалуйся, хоть не жалуйся, толку все равно не будет. Мы не поедем, хоть расстреляйте! – твердо сказала Роза за себя и за сестру свою Файку.
– На улице минус тридцать. Куда я со своим радикулитом? Я уж весной тогда поеду, – открестилась Лидия Кузьминична, – как потеплеет.
– Пусть молодые едут. У них ни семьи, ни хозяйства! – занервничала историчка и пошла пятнами.
– Ну, молодежь?
– Я поеду, – сказала Тоська.
Все обрадовались.
– Вот можем же, когда хочем! А то спорить... – довольный директор выскочил из кабинета.
– На ферму побежал звонить! – сказала Роза и ехидно посмотрела на Тоську.

Когда Тоська после уроков вышла из школы, на улице уже начало темнеть. У школьной изгороди понуро стояла лошадка, впряженная в розвальни, выстеленные соломой и овчинными полушубками. Впереди, зарывшись в тулуп, сидел ямщик.
– «На розвальнях, уложенных соломой…» Здравствуйте!
Тулуп встряхнулся.
Старик выпростал из него голову в меховой ушанке и закхекал в бороду.
На школьное крыльцо стремительно вышел Владимир Трофимович в распахнутом пальто, без шапки. Подойдя, он деловито осмотрел сани, зачем-то подоткнул с краев солому.
Тоська закуталась в тулуп и уселась на наваленные сзади мягкие овчины.
Директор накинул на нее еще одну и торопливо, неловко сказал:
– Ну, в добрый путь! – и, уже строго, вознице: – Трогай!
Тот причмокнул, дернул вожжи. Лошадка, подавшись назад, оступилась, всхрапнула и, медленно переступая, потащила розвальни по снегу.
«Довезет ли такая до места?» Тоська обернулась.
Директор уже спешно взбегал на крыльцо. Холодно!
Она закуталась в овчину плотней, голову в пуховом платке оставила снаружи: смотреть по сторонам. Поехали.
Ехали по той самой дороге, по которой они шли c охоты с Петровичем. Вот и та осинка.
Тогда была такая же зимняя красота, счастливое единение с ней и друг с другом. Это сыграло глупую шутку с баянистом. Переполнение счастьем делает человека глупым, попросту дураком.
Луна была огромная и так ярко и радостно светила, что рыжая лиса, выскочившая из леса,  не боясь, побежала по снежному полю. Остановилась и вдруг как прыгнет вверх и – вниз как пловец в воду, и вся в снег зарылась. Только хвост сверху торчит, помахивает…
Выбралась наружу и – дальше по полю,  поднимая легкое, серебристое в лунном свете, облачко снежной пыли.
– Фью-и-и-ю-ить!» – засвистал ямщик ей вдогонку.
– Что это она так распрыгалась? – крикнула ему Тоська.
– Мышкует! – обернулся он к ней.
Впереди показался заснеженный хвойный лес, издалека кажущийся глухим и дремучим. Деревенские такой лес называют урман. Высокие, могучие ели и сосны своими причудливыми снежными очертаниями напоминали сказочных великанов.

А дорога моя, как в сказке,
Сквозь дремучий лежит урман...*

Лошадка легко бежала по хорошо укатанной дороге посреди заснеженного леса.
Укатанная дорога блестела, снег на деревьях искрился.
Тоська устроилась поудобнее, закопалась в овчины и, вдыхая морозный воздух, стала смотреть на луну, на бесконечное за ней звездное пространство.
Смотрела и шептала:

...я хотел бы поверить, что эти звезды – не звезды,
Что это – желтые бабочки, летящие на лунное пламя...**

По сравнению с этой бесконечностью, что значит ее прожитая жизнь?
Два-три взмаха крылышек мотылька, летящего на пламя костра. Еще четыре пары таких взмахов, и жизнь прошла?
А внизу, на поляне, вокруг костра водят хороводы волки с хвостами шерстью вниз, как обвислые лапы ели. Они внимательно смотрят своими желтыми глазами вверх и морщат носы, оскаливаясь в рыке.
Она изо всех сил машет руками и держится в волнах тугого воздуха, над огнем.
Ей жарко. Она чувствует кислый запах. Это пахнет шерсть волков. Она, не переставая, делает сильные махи руками.
Она – мотылек или человек? Мотылек – невесомый, он легко трепещет крылышками. А она чувствует всю тяжесть своего тела.
Это – она. И ей уже тяжело держаться в воздухе…
Что страшнее? В огонь? Или в пасть к волкам?
Только бы не упасть! Только бы не упасть!
Вот он, рядом – огонь и жар костра! А внизу скалятся волки. Нет, это не волки, это ямщик, оглядываясь, скалит зубы.
Куда он ее везет?

Эй, ямщик!
Отвези меня, возница, на Луару поскорей!***

Где она про это читала? В прошлом или в будущем?
В будущем?
Она сидит за столом и пишет, а за окном – незнакомый дом и на нем табличка «...strasse». Где она?
Почему у корней темных волос серебро?
Где мой звездный билет на Луару?
«Игорь Баулин решил купить торшер!»****
Прошлое?
Молодая кузина Надя с косичками читает и смеется:
– Смешно! Торшер...
– Что здесь смешного?
– Просто мне нравится это читать!
Она читает и крутит кисточкой косички у носа.
Зачем ей надо на Луару? Кто ее там ждет?
Рыцарь?
Там должны быть каштановые рощи, водопады и луна. Откуда она это знает? И почему пахнет кислой овчиной и навозом?
Это Луара?
Она не хочет туда! Не толкайте меня! Пожалуйста! Я не люблю, когда меня толкают!..
– Эй, девка, приехали! Заснула, чо ль? – трясет за плечо дед-ямщик, отбросив с ее лица овчинные полушубки.
Тоська распахнула глаза.
– Где мы? На Луаре?
– Кхе-кхе-эхе-хей... – крутит головой дед, кряхтя-смеясь в бороду, и машет в сторону темного строения, около которого стоят их розвальни:
– Вон туды ступай. Там твоя Уаре...
Тоська выбралась из-под тулупов.
Подошла к строению, потянула дощатую дверь, осторожно вошла внутрь.
Слабый свет лампочки тускло освещает грязные доски с разбросанной по ним соломой. Запах навоза и аммиака.
Прислушалась.
Из дальней глубины доносится тяжелое дыхание кого-то большого и чьи-то мучительные вздохи. Продолжение сна. Уаре.
В полумраке – неподвижные силуэты. Пригляделась: женщины в ватниках и платках, повязанных по-крестьянски, привычно и терпеливо чего-то ждут.
Тоська, еще не отойдя от сна (или во сне?), тупо соображала, зачем она здесь?
– Доброго здоровьичка, Антонид Екимовна! А мы вас ждем!
«Зачем?» – чуть было не спросила Тоська.
Но женщины, подошли ближе, заговорили сами:
– Наши пацаны-то фулюганют, небось?
– Когда мы их видим-то? Разок в месяц-то!
– Хорошо, хоть в антарнате! А то кажнай день туды-сюды.
– Как они там в классах-то? Уроки учат? Вы уж с ними построжее!
Не сон. Явь!
– Бр-р-р... Зябко тут у вас!
– Да мы привыкшие.
– Ну, давайте по порядку. Называйте имя-фамилию….
Женщины называли, и Тоська рассказывала об их детях. Говорила только хорошее.
Глаза женщин из-под низко повязанных платков теплели. Они слушали, подперев щеку рукой. Как в народном ансамбле. Казалось, сейчас запоют. Но они только смущенно улыбались.
– Ну, теперь ваши вопросы... – закончила Тоська.
– А вот муж у вас есть? – спросила самая бойкая. Все заулыбались.
– Нет. Я еще молодая, чтобы мужа заводить, – тоже улыбнулась Тоська.
– А где заводить собираетесь: здесь или – в городе? – женщины шутку не поняли.
– Где получится...
– Если здесь, то останетесь или с собой мужика увезете?
Тоська не знала, что сказать. Ее выручила одна из женщин.
– Ну чо ты к человеку пристала. Она приехала про детей наших говорить! Про их и спрашивайте!
– А вот правда, что на мавзолее, там, где буквы ЛЕНИН, над буквой Е две точки прикрепят? – спросила всё та же бойкая.
Женщины заранее заулыбались.
– Зачем?
– А говорят, Брежнев Лёня там после смерти лежать собирается!
Женщины засмеялись.
– Это нам учитель городской рассказал, что в прошлом годе приезжал к нам лекцию читать. Вы тоже расскажите! – попросила бойкая.
– Вот такой анекдот, – вспомнила Тоська. – Брежнев вызвал группу космонавтов:(Тоська заговорила, подражая Брежневу).
– Товарищи! Американцы высадились на Луне. Мы тут подумали и решили, что вы полетите на Солнце.
– Так сгорим ведь, Леонид Ильич!
–  Не бойтесь, товарищи, мы подумали обо всем. Вы полетите ночью.
Дружно отсмеялись.
– Ну что, поеду я? А то поздно уже.
– Спасибо вам, что приехали, Антонида Екимовна! Приезжайте еще! – вразнобой заговорили женщины. – Только куды ж голодные в дорогу? Поисть вам надо.
– Нет, спасибо. Я поеду. Поздно уже.
– И-и-и... Не отпустим... Идите исть! Уже накрыто, сготовлено!
Тоська была очень голодна. Больше ее не надо было упрашивать.
В избе был накрыт стол. На столе шкворчала сковорода с поджаренными кусками всевозможного мяса и вареной картошкой. В миске была квашеная капуста. Тут же стояла бутылка водки. Не самогонки. Разлили по стаканам. Выпили.
А потом она ела мясо, картошку и заедала все это хрусткой капустой из миски.
После ужина ее усадили в сани, закутали в тулупы и бросили в ноги замороженную плоскую тушу барана: «Гостинец вам». Она вспомнила, как когда-то шофер Платон так же бросил ей чирка, чтобы она приготовила свой первый в Сибири ужин.
Улыбнулась.
– Спасибо! – помахала рукой.
Поехали.
Тоська взбодрилась. В сон больше не клонило. Она ехала сытая, умиротворенная, захмелевшая. Больше – от еды.
Лошадка ровно бежала по освещенной луной дороге.
Вокруг величественно стоял урман. Хотелось думать о большом и важном.
– А может быть, счастье именно в этой земной стороне жизни? – рассуждала она. – Может, настоящая жизнь именно такая? И живут ею люди, которых она сейчас видела. Работящие, усталые, но бесконечно терпеливые и добрые? И я так живу!
Она и сама сделала хорошее дело... доброе дело, и сейчас, как в подарок – огромная луна освещает ей блестящую дорогу, и для нее искрится снег. А вокруг – сказочный лес!
И всю эту красоту она заслужила! И она счастлива! Ах, как она счастлива!..
Выехали из леса на проселочную дорогу.
Проехали опять мимо той осинки.
Радужное настроение потихоньку спадало. Нашла тоже счастье! Бедные женщины! Ухайдакиваются на работе, как лошади! Месяцами детей не видят. И не только детей! А вообще, что они хорошего-то видят?
Ох, Тоська, дура ты!
И она громко запела-заголосила на всё пространство вокруг:

– Ох, дура, дура, дура я!
Дура я проклятая!
У него четыре дуры!
А я – дура пятая!..
А-а...

И задохнулась от морозного воздуха.
Ямщик выпростал голову из-под воротника тулупа, глянул на поющую Тоську и опять дурашливо закряхтел-засмеялся: «Во, училка разгулялась! Знамо дело, выпимши!»
Остановился он на площади перед сельсоветом.
Тоська выбралась из саней, взяла портфель, неловко ухватила плоскую баранью тушу.
– Спасибо! До свиданья! – попрощалась с дедом. Тот всё так же дурашливо кряхтя, махнул ей рукой и, причмокнув на лошадь, умело управляя вожжами, развернулся и покатил назад.
Тоська посмотрела вслед.
Лошадка, казалось, потащила сани легко и даже как-то радостно. Как будто не устала! Поняла, что домой! Домой!..
Тоська пошла к себе.
Тащить барана на себе было неудобно, и она поволокла его по снегу.
В сенях замешкалась, обтаптывая снег с валенок. Баран мешал. Подхватила его под руку.
Из-за двери их жилища доносилась музыка.
«Как прекрасен этот мир…» Любимая песня девчонок.
Толкнула дверь.
За кухонным столом, в полумраке, при свечах, с бокалами шампанского сидели Таня и Валь Санна.
Было тепло, ароматно и уютно.
Звучал знакомый Тоське скрипичный проигрыш придворного танца, и пел певец:
– Как прекрасен этот мир, посмотри…
Он был восторженно счастлив, как совсем недавно сама Тоська на зимней дороге.
Она вошла, краснощекая с мороза, осипшая, пропахшая кислым запахом тулупов, в обнимку с замороженным бараном.
Баран вырвался из-под ее руки и со стуком упал на пол. Дрогнули руки девчонок, качнулись бокалы, плеснулось шампанское на аккуратно застеленную салфетку, и расползлись по ней капли Малайским архипелагом, как на карте, что висит над столом.
Дрогнул голос, и с перепугу, стал заикаться: 
– Посмотри… посмотри... посмотри...
Так в каменном веке возвращался в свою пещеру неандерталец с добычей. В потной шкуре, лоб низкий, нижняя челюсть вперед, глаза вдавлены внутрь, в руках – добыча, которую загнал и добил каменным топором...
Вырвался из пещеры свет, блеснула слеза в жесткой щетине на щеке. Откуда слеза?
Он еще – зверь? Или – уже человек?
Грубая жизнь вторглась в романтическую идиллию с лирическими перепевами о прекрасном мире и накрыла ее замороженной тушей барана.

Ели они барана всю зиму...


*     И. Авраменко "Туман"
**    С. Есенин "Пугачев"
***   Б.Окуджава "Вот какая-то лошадка..."
****  В. Аксенов "Звездный билет"



***

Пришла весна. В клуб привезли новый фильм. Про современную городскую жизнь, очень далекую от деревенской. Молодой психоаналитик остался жить в западной стране, чтобы посвятить себя науке, любимому делу. Попросту сбежал из своей, где ему не давали этим заниматься; его талант не оценили. Не оценили его и там.
– Я бы ему руки не подала! – заявила Таня, когда они втроем возвращались после фильма домой. – Он – предатель!
– Погоди, кого он предал?
– Родину! Погнался за лучшей жизнью.
– А если ему было плохо в своей стране?
– Делай ее лучше.
– А если для этого нет сил, возможностей?
– Терпи.
– Как Катерина в «Грозе»? Надолго ее хватило?
– Тогда лучше, как она: – кувырк с обрыва…
– Катерине просто деваться было некуда.
– Ну не знаю. Я бы ему руки не подала.
– А я бы подала! Мне его жалко. Вот наша интеллигенция после революции. Они что? Тоже были предатели?
– Да! Надо было остаться в своей стране и строить новую жизнь! Воспитывать молодое поколение!
– Так те, кто остались, оказались в Сибири...
– Ну не все. Вот как твоя учительница музыки. Милена Алексевна. Ты рассказывала… Учила, воспитывала. Старую культуру передавала.
– Ну да. Не все, – вынуждена была согласиться Тоська: аргумент был сильный и неоспоримый. Но частный, поэтому она продолжила спор: – Одним – повезло. Другим – нет.
– Слушай, ты прямо как диссидентка! Поговорила с этой, ну, которая Брюсова ненавидит, и тоже такой стала! Правильно про нее говорят, что она – полоумная! А Брюсов, между прочим, как раз и строил новую жизнь. Советским писателям помогал!
– Ничего ты, оказывается, не поняла. Брюсов твой никому не помогал. И не говори так про Анну Константиновну! Зря я только рассказала про нее…
– Всё я поняла. Не дура.
Пока шли, в очередной раз поссорились. Придя домой, помирились.
Деревенский быт быстро примиряет. Остается только досада, да и она скоро проходит.
Если, конечно, характер не скверный.
Разделились по делам.
Валь Санна взяла ведро и отправилась к колодцу за водой, Таня – за картошкой к тетке Насте, Тоська – за дровами, чтобы жарче протопить на ночь печь. Печь была старая и плохо держала тепло. Изба быстро выстуживалась.
Она принесла в избу дрова, подложила несколько поленьев на жаркие угли в печи, подсунула под них сухую бересту, присела рядом на скамеечку и стала смотреть на взметнувшийся вверх огонь.
Почему о ней так говорят? Чокнутая… Полоумная… Слова-то какие! А мне она нравится… Тоська приподняла кочергой полено в топке. А кто она Ходасевичу? Родственница? Однофамилица? Интересно ведь. Съезжу-ка я в гости.
Тоська еще пошуровала кочергой, подумала и решила: «В понедельник и поеду!»
Полено никак не хотело загораться. Она повернула его на бок.
«А как хорошо в кино артист прочитал Пушкина! Просто, без пафоса… Ну, наконец-то загорелось…»
Тоська закрыла дверцу и, вспоминая слова и подражая услышанным интонациям, стала читать:

...для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…

– Вот счастье… вот права! – вошла и, со стуком поставив ведро на пол, передразнила ее Валь Санна. – Тащить тяжелое ведро с водой «в восторгах умиленья...» – это и есть счастье и права для молодой образованной училки?  Это кто ж написал? Уж не Брюсов ли?
– Брюсову так слабо, – огрызнулась Тоська. – Это Пушкин. Его перевод «Из Пиндемонти». Хотя считается, что это – его стихотворение, авторское. Никакого Пиндемонти не существует.
– А зачем Пушкин так интересничал? – Валь Санна с недовольным стуком закрыла за собой дверь.
– Наверное, чтобы цензура пропустила.
– Ага! Смелые, опасные мысли хорошо излагать, выдавая их за чужие?
– Не тебе судить.
Опять назревала ссора. Приход Тани с сеткой картошки разрядил обстановку.
– А знаете, что тетка Настя сказала про фильм? Приехал, говорит, мужик в чужую страну и сразу паспорт получил, а нам, говорит, только при Хрущеве паспорта на руки стали выдавать!
– Кому это – нам?
– Колхозникам.
– Ничего себе!
– Вот и я спрашиваю: «Почему без паспортов? Чтобы не могли из деревни уехать?» Она смеется: «А на кой он?» Я говорю: «Ну как же! А для прописки?» А она: «А у нас нет никакой прописки! Живем и живем в своих избах!»
– А поехать куда?
– А она говорит, кто хочет, тот уезжает! Вот дочь захотела поехать в город, ей паспорт выдали. Она там сейчас учится и работает. А мне, говорит, и здесь привычно, – закончила рассказывать Таня. – Видите! Никто сбегать от трудностей, как этот психоаналитик, не собирался.
– Трудности разные бывают.
– Какие бы не были, надо всегда оставаться с Родиной.
– Надо, чтобы и Родина этого хотела. Чтобы ты ей была нужна. Так, как получилось у Милены Алексевны! И родная страна ей была нужна, и она – стране.
– Тоська, ты это нарочно говоришь? Хочешь поссориться?
– Ссориться не хочу, – примирительно сказала Тоська. – Есть хочу. Давайте лучше еду готовить.
И они стали чистить картошку. Фильм больше не обсуждали.

После ужина, убрав посуду со стола, принялись за работу к школьному вечеру, посвященному 8 марта. Ответственной за вечер была Тоська.
Под ее руководством Таня и Валь Санна нарезАли белый ватман на листы, а она черной акварелью рисовала на них сучки, трещинки, бороздки, срисовывая их с кусков бересты, которые всегда лежали у печки для растопки.
– Как настоящая березовая кора! – ахали девчонки.
Пока рукодельничали, Тоська рассказывала, как готовит концертную программу с мальчишками.
– Репетируем танец, где они в сарафанах «плывут» в хороводе. Учу их: «Никто не должен признать в вас мальчишек! До тех пор, пока вы платки не снимите! Все должны ахнуть, узнав вас!»
– Получается?
– Стараются, «плывут»… косолапо, смешно так… Я бегаю, кричу им: «Не верю!» Показываю, как надо… Самой смешно! Увидите в воскресенье!
– А это для чего? – кивнула Таня на листы картона с нарисованной  «березовой корой».
– Тоже увидите! – улыбнулась Тоська. – Всё увидите! Меня еще грамотой наградят!
– Ага! Директор уже пишет! – рассмеялись девчонки.
Закончив работу, они сели готовиться к урокам.



В гостях у Ходасевичей

Школьный вечер, посвященный 8 марта, удался. Все были довольны.
Потом оказалось, что не все.
Но об этом Тоська узнала вечером в понедельник.
А днем она бежала на площадь перед сельсоветом, на «народную остановку». Оттуда, по местной традиции, отъезжали машины в район.
Всё было как всегда.
Машина Платона стояла «под парами». Самого не было.
Тоська залезла в кабину, привычно уселась на продавленное сиденье, уместила на коленях подарок для Анны Константиновны – кустик герани в глиняном горшочке с ярко-алыми цветочками в окружении бархатистых листиков. Кулек с печеньем, заранее купленным в магазине, лежал в сумке, которую она примостила у себя в ногах.
Вскоре из сельсовета вышел привычно неспешный Платон с папкой под мышкой.
Спустился по ступенькам, подошел к машине, деловито стукнул по колесу, пригнулся, что-то рассматривая, и только потом полез в кабину, уселся, кинул папку на панель перед лобовым стеклом и с дребезжащим стуком захлопнул дверцу.
Нисколько не удивился сидевшей там Тоське, словно знал, что она сегодня поедет с ним.
– Ну, поехали? – он завел мотор и стал выруливать с площади на дорогу.
– Поехали! – Тоська плотнее прижала к себе завернутый в газету подарок.
– Что это у тебя?
– Герань. В подарок везу.
– Полезный цветок…
– Для здоровья полезный?
– Насекомых летом отгоняет. Они ее запах не любят. Мошка прямо бесится! Мать в карманы своей шубы ветки герани клала на лето. Говорила: моль тоже не любит ее запах. А еще слыхал, люди есть, которые этот запах не переносят. Как мошка бесятся!
– Ну вообще запах специфический, но приятный. С чего беситься-то?
– Не знаю. Так говорили. Еще говорили, что цветок охраняет от оборотней и вампиров.
– Ну! В наше-то время, откуда они возьмутся!
– Они есть! – твердо сказал Платон и замолчал. Так молча доехали до района.
Дом Тоська нашла быстро. Старенькая изба. Сарай. Голые кусты вдоль изгороди.
Пройдя по притоптанной снежной дорожке, она поднялась по скрипучим ступенькам на крыльцо. Дверь, как и полагается у деревенских, была не заперта. Она прошла через холодные сенцы, постучала.
Никто не отозвался. Она постучала еще раз.
И дверь распахнулась.
Перед ней стояла Анна Константиновна.
Неожиданно нарядная для деревенской избы. В темном платье с белым кружевным воротничком.
Седые волосы аккуратно подобраны под круглую гребенку.
– Антонина Акимовна! А я думаю, кто такой… стучит и не заходит? – улыбнулась она. – Проходите!
– Да, это я… – улыбнулась и Тоська, быстро вошла и закрыла за собою дверь, чтобы не выстуживать избу.
В кухне от недавно протопленной печи было тепло.
Тоська разделась, сбросила валенки, осталась в теплых носках. Поправила волосы перед настенным зеркалом. Сняв с горшка газету, протянула подарок хозяйке.
– Это вам. С праздником 8 марта! Говорят, что герань – хранитель домашнего мира и гармонии.
– Спасибо! Я помню ее старое название – пеларгония! – Анна Константиновна взяла глиняный горшочек.
Стукнула дверь. Тоська обернулась.
Это пришел Кондрат.  В ватнике и шапке-ушанке. Сразу и не узнать.
– О, у нас гости! Здравствуйте! – он стянул ушанку, тряхнул волосами.
– Гостья… Познакомьтесь.
– А мы знакомы, – одновременно сказали оба.
– Да, ты же рассказывал… Запамятовала. Проходите в комнату, Тонечка.
В комнате тоже было тепло. Обстановка, как у тетки Насти в деревне.
На окнах – белые тюлевые занавески, на подоконниках – цветы в горшках. Круглый стол накрыт нитяной скатертью, связанной крючком. В детстве дома была такая же.
Светлый абажур с бахромой.
На стенах – несколько небольших картин в простых деревянных рамах. Пейзажи.
У тетки Насти на стенах висели семейные фотографии в рамках и репродукция картины «Боярыня Морозова» из «Огонька».
Аккуратно заправленная кровать с никелированными шишечками на спинках, но без привычной пирамиды подушек. А вот  диван с высокой спинкой – совсем как у тетки Насти. И такие же плетеные из лоскутов половички перед диваном и кроватью.
– Сейчас будем обедать, – в комнату вошла Анна Константиновна и зачем-то подошла к кровати.
– Спасибо. Я сыта. Если только чаю. Я печенье купила…
– Чай – обязательно. Но потом. Сначала гостью после дороги нужно накормить. Да уже и время обеда.
Она подошла к кровати, обернулась к двери, громко позвала:
– Кондрат…
Он вошел, держа в руках гитару.
– Мам, не надо!
– Надо! Как говорят, что есть в печи – на стол мечи!
Кондрат остался стоять на месте.
– А-а… – она махнула на него рукой. – Я  сама…
Опустилась на колени, подняла свисающий край покрывала и отбросила его на кровать. 
Кондрат недовольно поморщился.
Тоська ничего не понимала. Она напряглась, замерла: вспомнились слова Геныча.
Анна Константиновна устроилась на половичке поудобнее, вытянула ноги, снизу глянула на ее озадаченное лицо и засмеялась:
– Нет-нет, это еще не еда! Здесь – наш буфет.
От таких пояснений Тоське стало совсем не по себе.  Она вопросительно взглянула на Кондрата. Тот пожал плечами и уселся на диван.
А хозяйка уже тащила из-под кровати большой фанерный ящик, в каких отправляют посылки. Сняв с него крышку, Анна Константиновна достала ножи, вилки, серебряные ложки, половник… Положила их на кровать.
Тоське стало стыдно за свои мысли, но, – нашла она оправдание, –  всё было немного… необычно.
– А вот посмотрите, Тонечка, – Анна Константиновна освободила от газетной обертки нарядную плоскую шкатулочку. – Это портсигар. Уцелел. Это – отца.
– Какой красивый! С цветочками, – разглядела его Тоська, присев рядом.
– Эти «цветочки» – так называемая полихромная эмаль по скани. А еще есть в пару ему серебряная спичечница. Тоже с перегородчатыми эмалями. Сейчас покажу, – Анна Константиновна наклонилась над ящиком, порылась. – На них клейма с женской головой в кокошнике влево.
– А что это значит?
– Такие клейма ставили до 1908 года. Потом головку в кокошнике повернули вправо, – объяснила Анна Константиновна. – Что-то не найду я ее. Кондрат, ты не знаешь?
Тоська оглянулась на Кондрата. Он недовольно перебирал струны гитары.
– Что?
– Спичечницу не видел?
Он неопределенно пожал плечами:
– Может, на печке?
– Да нет, я оттуда убрала, после того как уронили, и трещинка в уголке появилась. Ну да ладно, – Анна Константиновна махнула рукой, – потом, как всегда, найдется.
Вынула кофейник с длинным носиком и положила назад: «Кофе всё равно нет. А вот это оставим...», – бормоча так, она достала из ящика, переложенные газетой, три суповые тарелки и три плоские – под них.
– Ну вот и всё, – Анна Константиновна закрыла ящик-буфет, задвинула его под кровать и кивнула на выложенную на кровати посуду:
– Принимайте!
– Будем красиво есть на серебре. Не на золоте, конечно, как покойник дядя... – подошел Кондрат, помог ей подняться. Протянул руку и Тоське, но она легко поднялась сама и уточнила:
– Дядя Анны Константиновны?
Собирая с кровати серебряные приборы, как бы между прочим, добавила:
– Ходасевич? Владислав Фелицианович?
– Нет, – удивленно посмотрел он на нее. – Другой. Максим Петрович.
«Значит, однофамилица!» – подумала Тоська и только тут поняла, кого он процитировал.
– А, это тот, который весь в орденах и езжал-то вечно цугом? – смутилась она, оказавшись в положении Вольдемарта.
– Он, он…
Вместе засмеялись. Понесли посуду на кухню. Сполоснули серебро и тарелки, вытерли их кухонным полотенцем.
Принесли всё в комнату. Покрывало было уже аккуратно расправлено. На столе, покрытом полотняной скатертью, уже стояла плетеная корзиночка с нарезанным хлебом, на подставке – эмалированная кастрюля с торчащей кверху серебряной ручкой половника.
Расставили плоские тарелки, поставили на них глубокие, разложили ложки.
Уселись.
«Церемонии... Будто и не в деревне!» – Тоське всё это нравилось.
Анна Константиновна разлила горячие щи по тарелкам.
– У меня – застольный тост под щи!
И, торжественно держа красивую ложку, она с улыбкой продекламировала:

У которых есть, что есть, – те подчас не могут есть.
А другие могут есть, да сидят без хлеба.
А у нас тут есть, что есть,  да при этом есть, чем есть, –
(Кондрат звонко щелкнул челюстями)
Значит, нам благодарить остаётся небо!

– Всем – приятного аппетита!
– Спасибо! Вам – тоже! – Тоська зачерпнула ложкой. Вкусно. От горячих деревенских щей стало тепло на душе. Захотелось сказать хозяйке что-нибудь приятное.
И она сказала:
– Это Ходасевича стихи.
Сказала – и ужаснулась. Тут же вспомнив сначала имя переводчика, а потом и автора заздравного тоста. Поздно! Слово – не воробей!
«Вот дура-то, как в кино Воробьянинов: «Это май-баловник! Это май-чародей...», а Лиза: «Это Маяковского стихи!» Что со мной? Всё путаю и забываю! Как под гипнозом!»
Анна Константиновна добродушно засмеялась, зазвенев колокольчиком:
– Вот напугала я вас Ходасевичем! Я ведь не только его стихи знаю.
– Вспомнила, уже вспомнила! – засмеялась и Тоська. Украдкой глянула на реакцию Кондрата, но тот был занят поеданием щей.
Было по-домашнему уютно и просто. У нее возникло ощущение, что она пришла к себе домой после работы.
Второго не было, зато был ароматный чай и вкусные пирожки с морковной начинкой. До Тоськиного печенья дело не дошло.
Пили чай из тонких стаканов в старинных подстаканниках. Тоська, держа подстаканник за высокую ручку, разглядывала на нем чеканный орнамент в виде шишек.
– Какая красивая у вас посуда!
– Да, кое-что сохранилось.
– Анна Константиновна, вы обещали о поэте Ходасевиче рассказать, стихи его почитать, – напомнила Тоська и, на всякий случай, уточнила: – Он, ведь ваш родственник?
– Да. Брат моего отца. Мой дядя. Вот только со стола уберу. Нет-нет, помогать не надо. Вы пока книги посмотрите.
Тоська огляделась.
– Они в буфете. У нас всё – не как у людей! Наверное, слышали, что про нас говорят?
Тоська, пожав плечами, отрицательно покачала головой, подошла к старому буфету, открыла дверцу.
Когда она бывала в гостях, то невольно определяла, что за люди хозяева по тому, есть ли дома книги и какие – неслучайные или случайные. Как правило, ее догадки подтверждались, независимо от того, как хозяева себя вели или какими хотели показаться.
Вспомнилась библиотека актрисы Ирины Николаевны. Там книги собирали со знанием дела, со вкусом. Их читали и бережно к ним относились.
У Полины семья простая: отец рабочий, но к книгам по своему любимому делу – разведению рыбок – относился так же, как в семье актрисы.
А у Марины? У нее-то были книги? Тоська вспомнила ее огромную квартиру... яркий свет, хрусталь, полированную мебель... Антиквариат. Да, книги были. Она увидела их, когда проходила по коридору, и свет из него попал в комнату, где за стеклом шкафа блестели одинаковым золотым тиснением корешки книг.
Тоська с интересом разглядывала книги в шкафу Анны Константиновны.
Сразу бросились в глаза книги в красивых светло–изумрудных переплетах. Тоська взяла одну, раскрыла: «Сочиненiя В.Г. Бълинскаго».
– Белинского много издавали. Но это – редкое издание. Дорогое. Марокеновый переплет, веленевая бумага, – пояснила вернувшаяся из кухни Анна Константиновна. – У меня его выпрашивает учитель химии из здешней школы. Владислав Львович. Он – из Москвы. Здесь – по распределению. В этом году срок работы его заканчивается. Уезжает домой, торопится. Просит продать. Всё ходит ко мне чай пить и уговаривает.
Анна Константиновна снова ушла на кухню с собранной посудой и, вернувшись, закончила:
– Говорит, назначит хорошую цену. С кем-то даже советовался.
– А вы не хотите продавать?
– Мама – сентиментальный человек. Книги дороги ей, как память, – подал с дивана голос Кондрат и перебрал струны гитары.
– Да. Это – память о дорогих мне людях. Их уже нет в живых. Перед смертью они подарили всё, что у них было ценное тем, кого любили и кто любил их. А ценными у них были только книги.
– Вам – Белинского?
– Да. И еще, – Анна Константиновна подошла к буфету.
– Вот. Это была гордость их коллекции!
– «Сочиненiя Пушкина»...
– Раритетное издание 1882 года! Владислав Львович и этой книгой интересуется.
– Он что же, книголюб? Коллекционер?
– Нет. Его больше интересует их материальная ценность! – усмехнулась Анна Константиновна и протянула Тоське книгу в малахитовой обложке.
– А вот еще! Она вам будет интересна, как филологу.
Тоська раскрыла титульный лист. «Лекцiи по исторiи русскаго языка». А.И. Соболевскаго. 1907 год».
– Это же тоже раритет! Эту книгу до сих пор так и не переиздали. Я видела только репринт у нашей профессорши-славистки.
– Вот такое я получила наследство. И ни о какой продаже и речи быть не может! – категорически заключила Анна Константиновна.
Тоське показалось, что она обращается к Кондрату. Взглянула на него. Тот перебрал струны и пожал плечами: «Мне-то что!»
– После смерти отца остался его архив. Еще одно мое наследство. Несколько папок с бумагами. Среди его бумаг оказались и бумаги его младшего брата Владислава, поэта  Ходасевича. Черновики стихов, перевод повести Красинского «Агай-Хан».
– Никогда о нем не слышала…
– Это польский писатель. Ходасевич очень хвалил его, называл писателем с «головокружительным синтаксисом». Я прочитала об этом в черновиках писем Владислава к издателю Некрасову. Кстати, внуку того Некрасова. Ходасевич предлагал ему издать перевод повести «Агай-Хан». Это исторический роман ужасов: убийство Тушинского вора, Марина Мнишек, молодой татарский князек Агай-Хан, влюбленный в Марину… Любите ужасы?
– Если только читать. А в жизни… – Тоська передернула плечами, – не очень. Особенно, в детстве. Не забывается. А как это всё оказалось в бумагах вашего отца?
– Мой отец был адвокатом. Не таким знаменитым, как старший брат Михаил, и не таким богатым и успешным. Из бумаг я поняла, что они вели в суде дело Владислава против издателя Некрасова. Об уплате гонорара. Издать весь перевод «Агай-Хан» не получилось. Причину не знаю. Говорили, Ходасевич увел жену друга–издателя, очаровательную, воздушную танцовщицу-босоножку. Так говорили. Отношения испортились. Дело дошло до суда. Представлял Владислава в Московском мировом суде мой отец. Для Михаила Фелициановича такое  дело было слишком мелким. Может, поэтому эти бумаги Владислава и оказались у отца? В архиве была еще фотография! Сейчас покажу.
Анна Константиновна достала из ящика буфета небольшой конверт. Перебрала несколько почтовых открыток, улыбнулась, прочитав: «Дорогой Стася…»
– Так домашние называли отца. Это открытка от его племянницы. Четвертое декабря четырнадцатого года. Поздравляет с наступающими праздниками.
Она перевернула открытку.
– Политическая сатира на Первую мировую войну.
На рисунке псы делили карту мира: английский далматинец  с трубкой, русская борзая с бантиками… французский бульдожик… немецкий дог в кайзеровской каске рвет со всей силы...
Анна Константиновна убрала открытку и достала из конверта фотографию.
– Вот посмотрите... Это мой отец, Константин Фелицианович. Еще не женатый. Я – поздний ребенок. Вот его брат Владислав Ходасевич, его жена Марина. А это Сергей Маковский, ее будущий муж. Это они на даче у Марины, в Лидино, на Пасху.
– Марина красивая.
– И очень богатая. Большая причудница… Хорошая наездница.
– Это она любила утром… на серой лошади в жемчужном ожерелье? – внезапно пришла Тоське догадка.
– Она, – улыбнулась Анна Константиновна, посмотрев на Кондрата.
Он еле заметно улыбнулся.
– Марина ушла от нашего Владислава к Маковскому.
– Это, кажется, художник?
– Нет. Художником был его отец. После революции они эмигрировали. Там им не сладко жилось. Марина выросла в очень богатой семье, привыкла делать что захочется, и ей было труднее начинать новую жизнь, чем мне...
– Тебе было легко! – Кондрат отложил гитару, встал, подошел к окну.
– Я бы сказала, что мне было не легко, но легче. Ведь я жила среди своих, на родине. Знаю, что Марина в Париже работала сиделкой при тяжело больных. Стала грубой, несдержанной. Это понятно: прежде таких жизненных невзгод у нее не было. Отец рассказывал, что Марина любила русскую литературу, млела от музыки и могла плакать от всякого «нас возвышающего обмана»…

Злые слова навернулись, как слезы.
Лицо мне хлестнула упругая ветка.
Ты улыбнулась обидно и едко,
Оскорбила спокойно, и тонко, и метко…

Кондрат, не отрывая взгляда от окна, прочитал стихи, потом повернулся и сказал:
– Это Ходасевич о ней! Значит, не стала она грубой, а была грубой и раньше, хоть и жила в тепличных условиях и от музыки млела! Ты-то ведь не огрубела... от жизненных невзгод?
– Возможно, это была ее органическая грубость, – примирительно сказала Анна Константиновна. – Мне же грубость чужда органически. Я ее не понимаю и не принимаю.
– Знаете, есть люди, которые могут до слез жалеть какую-нибудь коровку из мультика, которую съели волки, и в тоже время быть грубыми и равнодушными к близким, – поддержала ее Тоська.
– Есть, – грустно покивала Анна Константиновна, еще раз взглянула на фотографию и убрала ее в конверт.
– А вот говорят, что здесь жила жена Рябушинского! – вдруг вспомнила Тоська.
О знаменитых людях, якобы сосланных в эти края, ходили легенды.
– Не слышала. Но если это так, то интересно – которого из братьев? Их ведь много было, и все, кажется, эмигрировали. Хотя, разве что младшего, Николая? Беспутного Николаши…
– Беспутного?
– Так его в семье звали. Николай меценатствовал: деньги отца тратил. Зато потом, после революции, когда деньги у братьев отобрали, у Николая и отбирать было нечего. Отец говорил, что наш Владислав его не любил.
– За что?
– Было за что. Вот, хотя бы... Николай начал издавать журнал «Золотое Руно». Последовал за Дягилевым, за его «Миром искусства». Владислав хотел устроиться у него секретарем, а Николай отказал: Владислав не знал французского. Вот и оказался непригоден…
– …для секретарской работы! – всплеснула руками Тоська. – Он же – поэт!
– Да. И как поэт от Бога, для обыкновенной жизни тоже оказался непригоден.
Анна Константиновна помолчала и добавила:
– Потом, уже в эмиграции, он написал письмо отцу. Его предупреждали: опасно, не надо. Отца забрали. И вот мы здесь оказались.
– Что же он мог написать?
– Не знаю… У Владислава язык был острый, ядовитый, – вздохнула Анна Константиновна.
– А семейные фотографии можно посмотреть?
– Их немного.
Она открыла шкаф. Достала толстый альбом. Раскрыла, перебрала фотографии, вынула несколько...
– Вот – мужа.
Фотографии были старые, черно-белые.
На одной – молодой черноволосый парень с напряженным взглядом. На другой – двое военных.
– Вот он… Егор. А это его друг Валентин. Вместе служили. Валентин теперь в милиции. А Егор… – продолжила она и вдруг замолчала, как будто спохватившись, неловко поправила гребенку.
– Егор... он стихи писал…
Тоська внимательно разглядела фотографию. Такие же фотографии были у ее отца. Такая же улыбка, грустная и немного неуверенная… Так же зачесаны волосы назад. Такой же китель с погонами.
– Он воевал? – спросила Тоська, разглядев шрам на щеке.
– Конечно. А ваш отец?
– Да. Он воевал... – начала Тоська и вдруг подумала, что она ничего не знает о нем. Награды есть, лежат в коробочке. В детстве она с сестрой играла с ними.
У нее вдруг сжалось сердце…
– Он воевал! У него есть медали: «За отвагу», «За боевые заслуги», красная пятиконечная звезда, а в центре – красноармеец с винтовкой.
– Это орден.
– Да. И еще какие-то… Из детства я помню, что он вставал, когда по радио играли государственный гимн. Вставал дома. Смешно?
– Нет.
– И мне тогда казалось, что иначе и нельзя. А потом его лишили службы. После хрущевской реформы…

Тоська смотрела на черно-белую фотографию и вдруг снова почувствовала укол вины: тогда она ничего не понимала. Помнила только расстроенную, растерянную маму, и что она Хрущева ругала. Папа тоже был растерян, только виду не подавал. Он не жаловался. Военная привычка – выполнять приказ. Но после закрытого партийного собрания, где зачитали доклад о культе личности Сталина, он вернулся домой с таким лицом, словно похоронил близкого человека. Папа переживал так, как будто оклеветали его самого, его веру, его честную жизнь. Это был очередной удар для него...
– И вашего отца тоже уволили? Без пенсии?
– Думаю, да. Он сразу пошел каменщиком на стройку. Надо было кормить нас, детей…
У Тоськи перехватило горло.
Анна Константиновна обняла ее за плечи.
– Я помню эту реформу.  Сокращение армии. Увольняли офицеров, часто без пенсий, не дотянувших совсем немного до выслуги. Настроение было тяжелое. Нашу семью это тоже коснулось.
Она помолчала.
– Хрущева я тогда ругала… Резали по живому.
Слеза упала на фотографию.
– Ой! – испугалась Тоська и попыталась пальцем смахнуть ее. На фотографии осталось пятнышко.
– Простите…
Кондрат молча вышел из комнаты.
Анна Константиновна погладила Тоську по плечу и легонько прижала к себе.
– Давайте я вам стихи Ходасевича почитаю.
Тоська кивнула.
– Как-то Иван Штауб, наш добрый знакомый, привез из Москвы сборник – «Тяжелая лира». Букинистический. Редкий, гржебинское издание двадцать третьего года. Показать, к сожалению, не могу. Пропал. А тогда мы читали вслух. Одно стихотворение на Егора произвело странное впечатление. После этого он перестал пробовать себя в поэзии.
– Странное?
– Да, странное. Вот послушайте. Мне оно тоже нравится.
И Анна Константиновна прочитала по памяти красивые и грустные строки.
Тоська слушала и старалась запомнить, но в памяти остались только две:
«...когда нездешняя прохлада
уже бежит по волосам...»
Наверное потому, что в этот момент Анна Константиновна слегка коснулась своих седых волос – и Тоська вдруг физически почувствовала смысл этих слов.
– Спасибо вам… – сказала и посмотрела на часы. – Мне уже пора. А то наш шофер Платон уедет без меня.
– Шофер Платон? Философствует в дороге?
– Чаще молчит, – улыбнулась Тоська. – И это выдает в нем философа!
– Знаете что, Тонечка, – задержала ее за руку Анна Константиновна. – Я вам сейчас что-то покажу!
Она зашла в соседнюю комнату и вернулась с большим желтым конвертом, перевязанным бечевкой. Не рассчитанный на толщину содержимого, он был приоткрыт так, что виднелись неровные края выцветших от времени листов.
– Это рукопись Ходасевича. Его перевод повести «Агай-хан». Я даю вам ее читать.
У Тоськи перехватило дыхание.
– Эти листы держал в руках поэт!
– Теперь держите вы! – улыбнулась Анна Константиновна. – Читайте. Разбирайте. Думаю, вам будет интересно!
– Очень! Очень интересно! – Тоська взяла конверт с рукописью.
В дверях появился Кондрат.
– Мам, ну зачем? У Тони много работы в школе. Когда она будет этим заниматься?
– Найдете время?
– Успею до летних каникул! – Тоська завернула конверт в газету и убрала в сумку. Кондрат молча наблюдал за ней. Потом сказал сердито:
– И на что вам всем этот Ходасевич сдался!
– А кому еще? – взглянула на него Тоська.
– Он переводом этой поэмы занялся для того, чтобы заработать денег и оплатить какую-нибудь покупку своей Марины!
– Кондрат! Не говори глупостей! – возмутилась Анна Константиновна. – Марина сама богатая была!
– Поэтов любят не из-за денег! – поддержала ее Тоська.
– А за что?
– За то, что они открывают нам то, что мы не видим! И мы становимся от этого открытия духовно богаче! – учительским тоном сказала Тоська, и Анна Константиновна поддержала ее кивком головы.
– Я слышал, как вы про отца своего говорили, про его жизнь, которую знаете только по каким-то внешним фактам. А про его внутренний мир что-то знаете?
– Кондрат! – всплеснула руками Анна Константиновна. – Тоня спешит. Ее ждет шофер Платон!
– Спасибо, Анна Константиновна! Я действительно спешу.
Вышли на кухню. Анна Константиновна протянула приготовленный сверток. 
– Пирожки с морковкой. Приедете –  чаю попьете! – и виновато шепнула: – Не обижайтесь на Кондрата!
– Я не обижаюсь. Не волнуйтесь, – успокоила ее Тоська и, оглянувшись, увидела, что Кондрат уже надел ватник и нахлобучивает шапку-ушанку.
– Мне на репетицию. По дороге. Заодно и провожу…
Анна Константиновна вышла на крыльцо, накинув на плечи пуховый платок. Простились.
Они вышли за калитку и пошли по дороге. Кондрат молчал. Казалось, что он чем-то сильно удручен и что-то хочет сказать, но не решается.
– Вы правы. Я с вами согласна насчет родных, – сказала Тоська.
Кондрат безразлично пожал плечами и ничего не ответил. Показалось, что он думает о чем-то другом, о том, что его сейчас заботит больше, чем этот спор.
Они молча дошли до площади. На ней стояла машина Платона.
В кабине виднелся его неподвижный силуэт.
– Ура! – обрадовалась Тоська.
– «У-ра, у-ра! — закричали
Тут швамбраны все», –  тихо напел Кондрат.
«Ишь, начитанный какой…» – покосилась на него Тоська и кивнула:
– Спасибо, что проводил!
– Так ты в Покровском живешь? – неожиданно спросил он, обратившись к ней на ты, – И где там?.. Может, в гости приеду.
– Приезжай. Изба недалеко от школы, около колодца. В ограде. Спроси. Тебе покажут.
Тоська подошла к машине, открыла дверцу кабины, оглянулась, чтобы махнуть на прощание рукой, но Кондрат уже отвернулся и быстро шагал в сторону дома.

Платон завел мотор, и грузовик, трясясь, покатил по неровной дороге.
– Кавалера себе завела?
– Нет, в гостях была у своей знакомой. Это ее сын меня провожал.
– Ну и чо в гостях делала?
– Чай пили, разговаривали…
– О чем?
– Много о чем. Сразу и не скажешь,  – Тоська действительно не могла сосредоточиться.
Гудел мотор, в кабине было душно, пахло бензином.
Радостное возбуждение постепенно уходило.
Она вспомнила, как обрадовалась рукописи, сулившей ей встречу с незнакомым, талантливым поэтом.
Кондрат прав.
Всю жизнь она восхищается кем-то чужим. Читает, узнает, восторгается... И не замечает, что рядом – близкие люди. Рядом – целые миры, в которых можно узнать всё и о них, и о себе.
Прожить рядом с  человеком, со своим отцом, – и ничего о нем не знать…
А теперь уже и не узнать.
Не спросить, что его тревожило. О чем мечтал. Где воевал. Было ли ему страшно… За что получил медали, орден. За какое личное мужество.
«Да просто бы поговорить…»
В груди поднялась такая тоска, что захотелось выть.
Она сдержалась, и лишь едва слышный стон вырвался наружу.
– Ты чо? – с тревогой взглянул на нее Платон. – Тошнит? От бензина?
– Нет… – выдохнула Тоська. – Не от бензина. От себя… От того, что слишком поздно начинаешь понимать, что было самым важным. От того, что всё проходит. От того, что ничего нельзя вернуть.
– Раз всё проходит, значит, и это пройдет! – спокойно сказал Платон.
– Ты прав, – кивнула она, пытаясь взять себя в руки.
Но тоска не уходила, становилась глубже, тяжелее, спокойнее.
Перед глазами снова встали отцовские медали.
– Платон, а за что давали «За отвагу», «Красную Звезду», «За боевые заслуги»?
– За подвиги, за войну… – пожал он плечами.
– Ты знаешь, а на медали «За боевые заслуги» внизу перекрещивались винтовка и сабля. Но в Отечественную на саблях же не рубились?
– Кажись, рубились. И в финскую тоже! У кого эти награды видела? Спроси!
– Уже не спросишь… – грустно сказала Тоська, напрягая память. Какие-то обрывки воспоминаний пронеслись... Однажды слышала, как папа, выпив, кому-то говорил: «Это страшно… На скаку его рубишь, а он еще живет, в седле держится, скачет, лошадь несет… Хочу забыть… Времени сколько прошло… И не могу…»
Как же он жил с памятью об этом? С таким грузом… Ведь он был совсем не воинственный, добрый, мягкий. Бывший учитель…
Или вот еще… С кем-то он говорил, вспоминали…
– Платон, хочешь, я тебе военный случай расскажу? Мне его один человек рассказывал.
– Давай.
Тоська напрягла память и стала рассказывать – сбивчиво, по-ученически, словно боялась упустить хоть одну подробность.
– Их послали проверить одну деревню, где были немцы. Пришли – а немцев уже нет. Хотели возвращаться, докладывать. Но показалось странным, что в деревне совсем тихо. Тогда один из них зашел в избу…
Она помолчала.
– И увидел такое, что до сих пор забыть не может. Возле печки – грудной ребёнок… Вместо головы кровавое месиво. Рядом убитая женщина. Защищала его… Не смогла…
Они зашли и в другие избы. Везде было то же самое. Каратели прошли.
Он рассказывал: когда они это увидели, себя уже не помнили. Молодые были. Кровь в голову ударила. Их было мало. Но они догнали тот отряд. Большой отряд. Немцы были пешие, а они – на конях. И всех расстреляли. С ненавистью. Без приказа. Сами решили.
Только я думаю… Почему без приказа? Ведь война…
– Может, тот человек в конной разведке служил?  Мне батя рассказывал: разведчики в бой вступать не должны были – нельзя себя обнаруживать. Их задача – разведка. Только если посылали в «разведку боем», то они огонь на себя вызывали. Батя говорил, что называлось это – «разведка смертью».
– Да? Конная разведка?..
Тоська даже рот приоткрыла.
Ну конечно же…
Перед глазами всплыла старая, пожелтевшая фотография. Отец в военной форме –гимнастерка навыпуск, галифе – стоит рядом с лошадью и держит ее под уздцы.
Она зашмыгала носом и замолчала. Платон посерьезнел и тоже молчал, о чём-то думая.
Так и ехали до самой деревни.
Приехали уже в темноте.
Высадив Тоську, Платон молча кивнул на прощание и уехал. Усталая от переживаний, Тоська пошла к себе.
Как только она открыла дверь, девчонки тут же выскочили из комнаты ей навстречу.
– Мы тебя ждем-ждем! Что так долго? Здесь такое!..
– Я ж предупредила. Что случилось?
– Уж случилось! Тебя директор весь день искал.
– Зачем?
– Грамотой наградить!
– Ну да!
– Ты после школьного праздника зачем с учениками в школе осталась?
– Убирались. Я же ответственная за вечер была.
– А директор бутылки сегодня обнаружил в кладовке. Клава, уборщица, донесла. Так что не грамота тебе – выговор с занесением в личное дело!
– За что? Что бутылки не выбросили? Так не успели. Поздно было. Хотели в магазин сдать Пане.
– За то, что водку с учениками пьянствуешь! Он сказал, что ты «занимаешься с учениками панибратством»!
– Че-ем? – не поверила Тоська.
– Панибратством!..
И они принялись безудержно хохотать. Внутреннее напряжение у Тоськи спало, и она зашлась в приступе смеха.
– Ну и что же вы не объяснили директору, что бутылки были не для панибратства! – спросила Тоська, когда приступ смеха прошел и на душе стало легче.
– Пытались, он и слушать не хочет! Велел тебе объяснительную писать.
– Ладно, напишу. Сейчас отдохну с дороги, умоюсь. Давайте чаю попьем. У меня пирожки с морковкой. Ставьте чайник!
Тоська прошла в комнату, достала из-за тумбочки старенький «архивный» портфель, в котором хранила свои дневники, фотографии и письма. Он был почти пуст.
Она вынула из сумки газетный сверток. Захотелось сразу развернуть его, хотя бы пробежать глазами по рукописи.
Но в комнату уже заглянула Валь Санна:
– Что там у тебя?
– Так... ничего, – не захотела Тоська пускаться в долгие объяснения, быстро сунула сверток в портфель и задвинула его обратно за тумбочку. Валь Санна проследила за ней любопытным взглядом.

Когда был выпит чай и съедены пирожки, девчонки стали готовиться ко сну, а Тоська села писать объяснительную.
Написала быстро и начисто, без исправлений. Вдруг пришло вдохновение. Может быть, из-за недавних душевных переживаний?
Прочитала вслух уже лежащим в постелях девчонкам. Они посмеялись и стали прикидывать, как отнесется к объяснительной директор.
– Он не поймет, – уверенно сказала Таня. – И влепит тебе выговор с занесением.
– Поймет. Разозлится и заставит переписывать, – уже с закрытыми глазами сообщила свое мнение Валь Санна.
– В жизни часто бывает так, как и не предполагаешь. Завтра посмотрим, – Тоська выключила свет, легла и почти сразу уснула.
В темноте кухни на столе белел листок.

Объяснительная
Я, такая-то, объясняю директору такому-то, что к празднику 8 марта в соответствии с решением руководства школы планировалось поздравить женскую части школьного коллектива цветами.
Во исполнение указанного решения мною, за неимением цветов, совместно с учащимися были предприняты следующие мероприятия.
А именно: уполномоченными лицами были срезаны веточки березы и поставлены в воду с целью их распущения к празднику, что и было успешно осуществлено.
Для эстетического оформления было принято решение изготовить вазы из бутылок путем обертывания последних картоном с рисунком березовой коры.
Пустые бутылки были принесены в необходимом количестве школьниками из дома.
После вручения цветов-веточек женской части коллектива бутылки были освобождены от картонных оберток и складированы в кладовой для последующей сдачи их в магазин продавщице Прасковье Онипченко.
Однако осуществить намеченное не удалось из-за обнаружения оных уборщицей Клавдией и последующего дезинформирования ею Вас.

Настоящим заявляю, что никаким панибратством с учениками не занималась, равно как и они со мной.
На основании вышеизложенного прошу считать обвинение необоснованным.

Число                Подпись