– Сегодня понедельник! – заглянула Антонида Екимовна в класс, где у нее было классное руководство. – Что у нас по понедельникам? Не забыли?
– Заседание клу-ба! – вразнобой закричали девчонки.
– Молодцы! Маня, я тебе журнал принесла. Вот здесь заложила закладкой. Успеешь подготовиться?
– Сейчас домой побегу. Успею. Маня взяла журнал и положила в портфель рядом со сборником стихов. Взяла сегодня в библиотеке. Вспомнила, что сказал о них Сенька: «Нет полутонов. Только белое и черное, не требующее осмысления!»
Сенька – ее лучший друг. Он живет с родителями в райцентре, отец у него в газете работает, но на все каникулы приезжает гостить к своей бабке в деревню. С ним интересно. Он много знает. И всегда рассказывает Мане. Еще он умеет фотографировать. Ему на день рождения подарили фотоаппарат, и он с ним не расстается. Почему он так несерьезно отнесся к стихам, которые нравятся всем девчонкам и Мане, она не поняла и сейчас достала сборник, показала учительнице и спросила: «Антонида Екимовна, а вам нравятся его стихи?»
– Я люблю Пушкина, – улыбнулась, как будто что-то вспомнив, учительница и пошла к двери. Маня шмыгнула носом, пожала плечами, пробормотала: «Чего Пушкин?.. Старый и несовременный…»
Антонида Екимовна услышала ее уже в дверях и не ушла, а вернулась в класс.
– Маня, а ты можешь сказать, что тебе нравится в этих стихах?
– В его стихах можно найти ответы почти на все жизненные вопросы. И они учат.
– Чему?
– Что нельзя с парнем вот просто так встречаться! Надо мечтать о сказке, о большой любви-звездопаде! О том, что надо иметь гордую душу и не целоваться на четвертый день знакомства! – с вызовом сказала Маня.
«Действительно, учит правилам поведения в любви! Хотя какие в любви правила? Ну, хоть, осторожности!..» – подумала Тоська, вспомнив, что с Петровичем целовалась, кажется, уже на четвертый, и спросила:
– Маня, помнишь ты сказала на уроке, что читала «Анну Каренину» и всё поняла?
– Помню. Только я неправду сказала. Я не всё поняла. Там у них так всё сложно…
– В жизни так же всё сложно. Нет только белого и черного…
– Да, я знаю… – обрадовалась Маня. – в жизни есть полутона. требующие осмысления.
– Вот и учись думать! – погладила учительница Маню по гладко зачесанным рыжим волосам. – Ну что? До вечера? Беги домой, поешь и готовься!
Матери дома не было. Маня скинула пальтишко, платок, в валенках прошаркала в комнату и уселась за стол. Достала из портфеля журнал. Взяла чистую тетрадку. Журнал открыла на закладке, где была статья о Монро с ее фотографиями. Внимательно разглядела ее. Красивая! Стала читать статью и выписывать в тетрадь то, что считала важным. Склонив голову набок и захватив зубами нижнюю губу, написала на первой странице: «Доклад о Монро». Потом выписала год ее рождения. Прочитала дальше, засмеялась и записала: «В фильме «Всё о Еве» пела песню «Мне, как шляпа, нужен папа!»
– Смешно! Как шляпа! – повторила Маня и вздохнула: – Кому ж папа не нужен!
И продолжила выписывать факты биографии артистки.
Маня сегодня должна была выступать на заседании клуба «Прометей». Девиз клуба – «Зажигает тот, кто сам горит!» – был ей понятен. Человек с огоньком что-то делает, и все вокруг тоже загораются его делом. Но не могла увязать девиз с выклеванной печенью Прометея. Потом решила, что в современном мире древние мифы приобретают другие значения. Сказала об этом Сеньке. Он посерьезнел, взглядом ушел вглубь себя, подумал и сказал, что в принципе она права. Но только в принципе. Маня не поняла. что он хотел сказать. Но это было не важно. Она уже приняла свое решение.
Выписав все важные факты о Монро, Маня встала из-за стола и стала переодеваться. Достала из комода выстиранную тюлевую занавеску, завязала верхние концы сзади на шее, подпоясалась розовой лентой. Получилось тюлевое платье в пол с голыми плечами и голой спиной. Почти такое, как на картинке в старом журнале «Работница», который хранила мать. Это был городской журнал. В нем учили, как культурно вести себя, как правильно одеваться. Про платье было написано, что так одеваться нельзя, потому что «одежда должна отличаться скромностью». А ей понравилось. Волосы она подняла вверх, перехватила резинкой, и они рыжим водопадом опустились со всех сторон головы.
Порылась в обклеенной цветной бумагой обувной коробке, которую мать приспособила под шкатулку. Нашла тюбик помады. Почти пустой. Спичкой выковырнула из него красный кусочек. Подошла к зеркалу, вытянула губы трубочкой и повазюкала по ним спичкой. Под связкой писем и поздравительных открыток, перевязанных бечевкой, нашла бусы из красных пластмассовых шариков. И – в комплект к бусам – две красные клипсы. На самом дне коробки лежали несколько шпилек и сломанная гребенка.
Больше не было ничего, чем еще можно было себя украсить. «Дополняя туалет ювелирными украшениями, – учила «Работница», – не следует забывать о чувстве меры – этом необходимом условии хорошего вкуса». И забывать нечего! Обулась в растоптанные красные босоножки матери. Надела на шею бусы и пристегнула к ушам клипсы.
Покрутилась перед зеркалом. Красота! Ну не Кити, конечно! Но как артистка Монро – точно!
Маня вспомнила название песни и легко сочинила продолжение:
Мне, как шляпа нужен папа!
Папа нужен всем, всем, всем!
А у папы нету шляпы,
Нету и пальта совсем…
«Ля-ля, ля-ля-ля, ля-ля, ля-ля-ля...» – пела и танцевала Маня, снимала несуществующую шляпу и бросала в публику! Публика присутствовала в Манином воображении, нарядная, веселая. Воображаемые зрители улыбались Мане и аплодировали! Маня посылала им воздушные поцелуи, крутилась, подбрасывала ноги, импровизировала: «...Мне без шляпы нужен папа! Папа просто нужен мне... ля-ля-ля, ля-ля-ля...»
Эту песенку она исполнит перед классом! Вот все удивятся!
А Антонида Екимовна радостно захлопает в ладоши и воскликнет: «Маня – ты настоящая артистка!» Маня раскланяется. Вот так. И вот так. И две ладошки к губам. И на ладонях – поцелуи всем! Она видела это в кино!
А потом позовут Сеньку с фотоаппаратом. Он придет серьезный, в очках, прищурится, соединит ладони с оттопыренными большими пальцами квадратиком – так делал его отец – и будет через него смотреть на Маню. Как он говорит, искать ракурс. Потом тряхнет кудрявой головой и скажет, повторяя слова отца: «Класс! Вот так и будем снимать!»
Маня встала перед зеркалом, как будто перед фотографом Сенькой, и стала принимать позы: закидывала руки за голову, как Монро, и, изгибаясь в талии, чуть приседая, замирала, скалясь в улыбке. «Ах, как хорошо быть артисткой!» – наслаждалась она.
Поворачивалась худенькой спиной с выпирающими лопатками к зеркалу. Руки – на талию, локти – в стороны, выворачивала шею, лицом на зеркало – «Сенькин фотоаппарат». Приподнимала плечо, прижималась к нему подбородком и, надув губы, немного прищурив глаза, смотрела из-под ресниц с обиженным выражением!
А Сенька будет щелкать затвором фотоаппарата и говорить восхищенно: «Класс!»
Маня еще покрутилась перед зеркалом. Посмотрела на будильник: «Ой, скоро мать придет!» И, спеша, стала снова переодеваться. Развязала ленту, потом – концы тюля, сложила его и всё убрала в комод. Сняла бусы и клипсы и, стянув с волос резинку, помотала головой. Волосы рассыпались по плечам. Оглянулась, поглядела на себя в зеркало. Старое зеркало в темных пятнах, хоть мать и мыла его, чтобы блестело, разведенной в воде синькой, тускло, как на старой выцветшей фотографии, отразило бесцветную Маню в полумраке комнаты. Только кто-то раскрасил ее волосы на зеркальной фотографии тусклым золотом и, слегка мазнув по губам киноварью, растер пальцем. Сенька однажды сказал, что мечтает сфотографировать ее волосы на солнце! Чтобы слилось рыжее солнце с золотом ее волос. Он так чудно иногда говорит! Маня повертелась туда-сюда; вместе с ней повертелось туда-сюда бледное изображение худышки без грудей.
«Одни бугорочки. Вон у Лидки какие! Она даже лифчик носит! Мать говорит, я худая, потому что ем плохо». Маня оделась, умылась. Заглянула в кастрюлю, укутанную старым платком. Достала несколько теплых картофелин. Налила молока в кружку. Отломила ломоть хлеба. Поела. И пошла в комнату заканчивать свой доклад.
Вечером в классе шли последние приготовления к заседанию клуба «Прометей». Сегодняшнюю тему «Про артистку Монру» предложила Маня. Название темы Антонида Екимовна идеологически подправила и написала на доске: «Американская актриса Монро и ее трагедия в капиталистическом мире».
Ведущая Надя Лапина, которую все звали Лапой, раскладывала в нужном порядке пластинки для музыкального фона выступлений, давая инструкции своей помощнице Любе.
Маня должна была выступать первой. Она одна сидела за партой. Перед ней лежал листочек-шпаргалка с датами биографии артистки. Она в который раз повторяла их про себя. Волновалась. Уж скорее бы начинали. Постепенно волнение превратилось в холодный дрожащий студень, какой мать готовила зимой. Он появился сначала в животе, а потом стал расползаться в разные стороны: в ноги, руки, грудную клетку и, наконец, заполнил голову, вытеснив все даты и факты биографии артистки Монро, оставив в беспорядке ненужные слова: шляпа-папа, папа-шляпа.
Маня оглянулась по сторонам. Всё вокруг было чужое. Девчонки тоже были чужие. И Антонида Екимовна отстраненно сидела, просматривала тетради. Маня осталась один на один со своим волнением!
К доске вышла белесая Лапа с накрученной прической а ля Монро, открыла заседание, предоставила слово Мане Хорьковой, как автору темы.
Села за учительский стол. И, подражая учителям, постучала по нему тупым концом карандаша, призывая к тишине, хотя и так было тихо.
Конопатая стеснительная Маня, зажав в потной руке шпаргалку, вышла к доске. Холодный студень дрожал, заставляя дрожать и ее. Она, как на уроке, вытянула руки по швам, подняла глаза в потолок и поняла, что забыла всё, что должна говорить. Забыла и про шпаргалку в руке. В голове бились, ища выхода только слова: папа- шляпа... Маня постояла и сказала:
– Артистка Монро сыграла в фильме «Мне, как папа, нужен шляпа!».
Все засмеялись. Рыжая Маня покраснела и замолчала. Постояла. Потом пошла и села на место. Насупилась. Студень растаял и ушел в пол, осталась пустота, только в висках колотились молоточки: «Ду-ра, ду-ра, ду-ра, ни-ка-ка-я не ар-ти-стка, про-сто ху-да-я ду-ра...»
Антонида Екимовна со своего места сказала, как ни в чем не бывало:
– Да, действительно, эту смешную песенку Мэрилин Монро спела в своем первом фильме, где сыграла в маленьком эпизоде. Потом у нее были интересные и большие роли.
О ее судьбе написал стихотворение молодой поэт Андрей Вознесенский. И показала глазами Наде: «Давай!..»
Надя вышла и громко объявила: «Поэт Вознесенский. «Монолог Мэрлин Монро». Кивнула Любе, и та поставила на проигрыватель пластинку. «Революционный этюд» Шопена.
Зазвучала будоражащая музыка. Надя помолчала и после музыкального вступления с выражением начала:
– Я – Мэрлин, Мэрлин. Я – героиня самоубийства и героина...
Ритмы музыки и стиха не совпадали, но Надя слушала только себя и не сбивалась.
Длинное стихотворение Антонида Екимовна сократила, выбросив места, где слишком много про самоубийство. На всякий случай! Звучащая музыка добавляла в само стихотворение патетику. Надя читала громко, смело и без запинки. Точно так же она могла бы читать Маяковского: «Я земной шар, чуть не весь обошел! И жизнь хороша, и жить хорошо!» Подходя к последним строчкам стихотворения, Надя деловито кивнула Любе. Та заменила Шопена на «Элегию» Массне, в спешке шоркнув иглой по пластинке. И на словах, которые с пафосом выкрикнула Надя: «Я баба слабая, я разве слажу? Уж лучше – сразу!» – низким голосом вступила виолончель. Получился очень выразительный и проникновенный музыкальный переход, как в радиопостановках. Стихотворение прозвучало очень жизнеутверждающе. Антонида Екимовна подумала, что его можно было и не сокращать!
Дослушали «Элегию» до конца. В это время полагалось осознать услышанное и подготовиться к обсуждению.
Эмоциональная «Элегия» только усилила переживания Мани. Она еле сдерживалась, чтобы не расплакаться.
Музыка закончилась. Стали обсуждать, почему артистка Монро такая несчастная. К обсуждению готовились заранее, поэтому обсуждали активно.
– Во всем виноват капитализм с его гримасами! Там до сих пор есть бедные и богатые!
– А счастье там измеряется только в деньгах! Есть деньги – ты счастлив! Нет – не счастлив! У нас не так!
– А женщину при капитализме просто не считают за человека! Они работают там на самых трудных работах!
– А вот если бы артистка Монро жила у нас, в СССР, то она была бы сейчас жива и счастлива! И сыграла бы в «Бриллиантовой руке»: «Не виноватая я... Он сам пришел!..»
– У нее бы это получилось! Класс!
– И замуж бы она вышла за артиста Вячеслава Тихонова! Он бы ее любил и уважал! – заключила Лапа.
На этой жизнеутверждающей ноте заседание клуба «Прометей» было закрыто.
Стали расходиться.
Антонида Екимовна нежно потрепала уходящую Маню по рыжей голове: «Ты – молодец! Весело получилось. Не затянуто. Мы в следующий раз что-нибудь веселое с тобой подготовим!»
Маня глянула набухшими глазами исподлобья и молча пошла к двери.
Она возилась с одеждой, одеваясь, и ждала, когда девчонки уйдут. Хотелось остаться одной.
Девчонки, весело смеясь и болтая, ушли. Тогда она отправилась домой самой длинной дорогой, чтобы успокоиться и решить, сможет ли она жить после такого позора?
Маня сквозь слезы, смотрела на уличные лампочки, и они тут же растягивались лучами в разные стороны и превращались в мерцающие желтые звезды.
«Ведь уже ничего не поправишь! Если бы это была репетиция! А завтра можно было бы еще раз, по-настоящему! Ах, как бы я спела и станцевала и всё рассказала! Смело, как Лапа сегодня!..»
Маня представила себе, как это будет. Представила себе унылую обстановку класса, окна, за которыми черная пустота, парты, яркую лампочку на шнуре, рассеянных девчонок...
А она, как клоун, скачет и поет про шляпу. Холодный дрожащий студень прыгает вместе с ней, делает руки и ноги тяжелыми и непослушными. А девчонки смотрят с недоумением на ее кривлянье, и Лапа шепчет: «Совсем с ума сошла!»
Как-то всё не так должно быть! Она не может просто так выйти и заскакать!
А как же артисты? Они же в любых условиях, в любом настроении могут представлять и обманывать зрителей, что вот сейчас им очень хорошо или что они сейчас сильно страдают? Я что чувствую, то и показываю. Значит, из меня не получится артистка? Обманывать не могу! И студень не могу прогнать! Может, смелости нет? Вот Лапа – без студня. Так смело, так громко читала! Заучила, как параграф из учебника. Спрашивается, зачем учила? Если сама не поняла, что читает! От ее прочтения – ни холодно ни жарко! Значит, она, хоть и смелая и без студня, но – тоже не артистка!
А какие они, артистки? Какая артистка была Монро? Настоящая или нет? Или только красиво умела закидывать руки за голову и скалиться в улыбке?
А я? Хочу я быть артисткой? Смогла бы я, если бы предложили, повторить сегодняшнее выступление? Так же легко танцевать и петь в классе перед девчонками, как я это делала дома одна, перед зеркалом, перед воображаемой публикой?
Маня шла и думала над ответом. Он многое значил для нее.
И только подойдя к дому, сказала себе: нет, не смогла бы! И не хочу! А почему? Это уже – другой вопрос. Над ним надо думать. А что я хочу? Хочу, чтобы Сенька сделал фотографию, где сольется рыжее солнце с золотом моих волос! А сегодня всё получилось так, как и должно было получиться. И ничего здесь позорного нет. Всё правильно!
***
Проводив учениц, Антонида Екимовна пошла в учительскую. Вошла и удивилась. Учительская была полна народу.
– Что домой-то не идете? Собрание, что ли, будет?
– Михалыча с лаборантом ждем. Вот-вот вернутся. Вы, Антонида Екимовна, ничего не заказывали? – спросил директор Владимир Трофимыч.
– Да нет. Мне, вроде, и заказывать-то нечего. Олешко еще в прошлый раз всё привез.
Она оделась, подошла к двери, оглянулась: «Всем – до свидания!» и ушла.
Владимир Трофимыч проводил ее взглядом. Вот вроде как все деревенские: в шубейке, в валенках, в платке, а вот чем-то отличается. Посмотришь на нее и сразу скажешь: городская. Ох, и много же он их перевидал, училок городских. Каждый год – новые. Разные. Эту-то хоть дети любят, и она – их. А то, бывало, хоть плачь. Волками друг на друга, что училка, что дети! С городскими вообще надо ухо востро держать! Вот в прошлом годе...
Директору вспоминать это всегда было стыдно. Становилось обидно, до боли в сердце. Вот и сейчас он поднялся, набросил пальто с мерлушковым воротником, которое Зинаида ему для солидности в районе купила: «Щас вернусь, пойду покурю...»
И вышел на крыльцо. Стоял, курил и снова растравливал себя воспоминаниями.
...В прошлом годе приехали на легковой машине с новосибирскими номерами, важные, мордатые, в длинных кожанках. Таких польт в деревне отродясь не видали! Заговорили вежливо, но строго: «Вы ведь директор школы? Рады с вами познакомиться! Мы вот работники музея, из Новосибирска. Ездим по деревням, знакомимся с традициями, собираем экспонаты для международной выставки! Есть ли в деревне музей какой или еще что?» А я, как пацан, радуюсь: надо же, серьезные, областные, а со мной, как с ровней, уважительно. Улыбаюсь им: «А как же! Всё есть, гости дорогие! Может, чайку с дорожки?» Тьфу, дурак, ну дурак! – сплюнул директор и покрутил головой. А они: «Нет-нет, спасибо, спешим. Надо еще успеть в соседнюю деревню! Ну и где у вас ваши сокровища деревенские, – смеются, – ведите, показывайте!»
И я, как дурак, повел в наш закуток-музей. Вот, говорю, глядите: вот прялки старые, а вот плуг. Ржавый, но такой больше нигде не увидишь!
Им, похоже, не нравится, а виду не показывают. Один даже пальцем в перчатке потрогал плуг и сказал: «Вещь!» Ну а я радуюсь... Тут второй спрашивает: «А старый религиозный быт отражен в музее?»
Я опять, как дурак, – директор еще раз с досады плюнул и затянулся папиросой, – а вот сюда, пожалте! Вот все иконы старые в ряд составлены. Этот, как его, быт отражен. Мы с религией боремся как с предрассудком!
Это правильно, говорят, что боретесь! А сами иконы схватили, чуть ли не нюхают и – между собой: «Без базара... ковчег... левкас... кракелюры... золочение... масть прет... Сузунская… Спас Нерукотворный… Самсонов не даст... Осипыч мульку не гонит...»
Слушаю внимательно, запоминаю. Ученые слова, думаю...
Все иконы обнюхали. «Не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных!» – умно так один сказал, я запомнил. «Да какие алмазы!..» – машу я рукой. «Это – иносказательно! – объясняет и дальше: – Хороший у вас музей. На международную выставку можем взять вот эти иконы – показывают – и то думаем: брать – не брать, больно старые, грязные уж очень. Не знаем... Ну да ладно, возьмем! Почистим. На выставке повесим. А внизу – табличку, что это, мол, из музея такой-то школы, где такой-то директор... Как вас по имени-отчеству? Мы запишем. Ну спасибо, дорогой Владимир Федотыч, ах, Трофимыч! Мои извинения! Не расслышал! Сразу после выставки – вернем! Желаем здравствовать!»
Иконы, каждую, в какие-то большие тряпки завернули, погрузились в машину, только их и видели...
«Ох, дурак...» – в который раз ругал себя Владимир Трофимыч. Где-то в сердце оставался комочек боли. И сердце саднило. Ох, как саднило! И было больно и за свою глупость, и из-за осознание себя вечным дураком из-за этой глупости. Как жить с этим? О-хо-хо-о-о-о...
Директор тяжело и глубоко вздохнул, бросил окурок в сугроб, повернулся, чтобы вернуться в школу, но услышал шум мотора. Оглянулся. Яркие фары радостно светили и приближались по дороге к школе!
– Олешко! Едет! Дорогой ты мой!.. – никогда еще Владимир Трофимович не был так рад его возвращению. – Ох, да быстро так приехали! Ох, молодец, Олешко! Ох, удружил!
Обиды и раскаяния мгновенно забылись! До следующего раза.
Директор выскочил на дорогу навстречу машине. За стеклами кабины уже были видны улыбающиеся лица лаборанта и шофера.
В школе тоже услышали звук мотора, и Пал Максимыч с физруком уже бежали к машине помогать разгружаться.
Олешко запрыгнул в кузов и оттуда подавал в протянутые руки картонные коробки, круглые жестяные банки с фильмами, карты, свернутые в рулон, и всякую мелочь...
Всё это тащили в школу. Директор терпеливо ждал около кабины.
– Дали? Привез? – спросил он Олешко, когда тот перепрыгнул через борт кузова.
– Ну... Как не дать! Я там... ого-го... Щас!
Лаборант вытянул из кабины еще одну коробку и передал директору. Тот бережно принял ее: «Давай, Колька, за мной!» И шоферу: «Михалыч, быстро становь машину и давай к нам. Не тяни кота за... сам знаешь, за что!» – хохотнул директор и осторожно понес коробку в школу.
– Я – как солдат! Сорок секунд, и готов к марш-броску, – радостно прокричал Михалыч, заводя машину.
Директор заглянул в учительскую.
– Так, разбирать всё будем завтра! Лидия Кузьминишна, вы чего ждете? Всё завтра, я сказал. Завтра, завтра, завтра…
Накинул на химичку пальто, сунул ей в руки платок, портфель и подтолкнул к двери.
– Всё завтра! До свидания, Лидия Кузьминишна! Идите домой! Вас сын ждет! Голодный!
Химичка ушла, завязывая на ходу платок и бормоча: «Ну точно... начну самогонку гнать...»
Пришел, гремя ключами, краснощекий огромный шофер Михалыч, он же завхоз.
– Я дверь закрыл. Вроде все наши на месте.
– Ну что? Все в сборе? Р-рота-а! Слушай мою команду-у! Стр-ро-ойсь! Шаго-ом а-арш! Ать-два!.. – весело командовал директор. – А где у нас Максимыч с огурцами-помидорами?
– Я зде-есь! Уже всё готово-о! Вас жду-у! – тонким голосом прокричал из открытой двери кабинета директора старенький Пал Максимович.
– Давай, мужики! Ходу! Рядовой Олешко!
– Й-я!
– Запе-евай!
Есть по Чуйскому тракту дорога,
Много ездит по ней шоферов... ать-два…
И мужики отправились строевым шагом в кабинет директора, где раз в месяц, по приезде лаборанта Олешко из района, они устраивали себе такой долгожданный мужской праздник!
Родительское собрание на ферме
На следующее утро, войдя в учительскую, Тоська услышала возмущенную Лидию Кузьминичну.
– Ну хоть бы сколько спирта для опытов мне Олешко дал! Владимир Трофимыч, ну что ж это такое?
Директор с хорошего бодуна плохо соображал, отвечал «на автомате».
– Лидия Кузьминишна, что вы так быстро спирт для опытов расходуете? Экономить надо!
– Вы еще про халаты скажите... – не выдержала Тоська.
– И скажу. Ишь какая смелая, чуть что – так сразу: меня бойся!
Владимир Трофимович не любил, когда его подначивали городские училки. Он с ними терялся. Подошел к столу и, как на собрании, начал: «Вот и уборщицы тоже. Выдаешь им халаты. А одиём их не на работе, а дома. И снашивают. Экономно надо! Экономно, Антонида Екимовна!»
– Здр-аасте, я-то здесь при чем? Вы мне халаты не выдаете. Я свои дома одию и снашиваю.
– Ну вот, я ей – слово, она мне – десять! Вот когда...
– Ну а спирт-то как же? Владим Трофимыч! Опыты ведь, спиртовки... – встряла химичка.
– Лидия Кузьминишна, ну что вы заладили: спирт, спирт... Ну что, без спирта урок вести нельзя? Ждите, скоро Олешко снова в район поедет!
Раздался звонок. Учителя стали расходиться по классам.
У Тоськи был урок в пятом классе. Класс большой. Здесь было много ребятишек из соседних деревень. Для них построили небольшой интернат, чтобы им не бегать каждый день по пять километров туда-сюда. Заведовала интернатом жена директора школы, Зинаида Лукьяновна. Ребятишки с утра плохо соображали. Были сонные, вялые. Зевали. А интернатовские неспокойно ерзали, попукивали, видно, пучило животы.
Вот уже второй урок в классе разбирали повесть В.Г. Короленко «Дети подземелья». Сегодня по плану глава «Кукла». Это глава сложная. Кульминация повести. Тоська стала читать ее вслух выразительно и проникновенно, чтобы дети лучше прочувствовали и поняли содержание. Они сначала слушали рассеянно, но потом перестали зевать, втянулись. Тоська дочитала. Посмотрела на детей. Помолчала. Потом спросила.
– Как вы думаете, что сказал Тыбурций отцу Васи? Как изменилось после этого отношение отца к сыну?
Подняла руку примерная Зина Лунева.
– Он сказал, что Вася хороший. Что он пожалел умирающую Марусю. И принес ей куклу. Отец понял. И не стал драть Васю. И снова его полюбил.
– А кто-нибудь может привести подобные примеры из своей жизни?
Дети задумались. Вихрастые головы застыли в разных ракурсах. Кто – в парту, кто – в потолок, кто – в сторону... Девочки хитро поглядывали на мальчишек, считая, что раз герой – Вася, то к девчонкам вопрос не относится.
Ваня Сенцов, который головой в парту, поднял руку.
– Вот я в прошлом годе в наш музей прялку бабкину принес. Всё равно дома валялась без дела. Бабка уж слепая совсем, а прялку ей жалко. Отцу нажалилась, что я ее упер. Отец меня маленько выдрал. Выпимши был. А потом узнал, что – в музей, сказал, что это всё из-за бабки-ведьмы меня драл. Что она всю жисть ему покорежила. А тебя, Ваня, люблю, говорит, и драть боле никогда не буду. Вот.
– Ну что ж, поучительная история, – сказала Тоська, вспомнив, что прялку бабка сразу с криком вытребовала назад. Могла бы это сделать и не жалуясь отцу. Та еще ведьма. Отец прав.
Прозвенел звонок. Тоська пошла в учительскую. В учительской добрейшая Екатерина Максимовна, старенькая учительница, мягко пеняла Зинаиде Лукьяновне:
– Зина, опять ты своих интернатовских с утра гороховой кашей кормила? Ну невозможно же дышать, пожалей хоть нас... Зима, форточки не откроешь!
– А чем же их еще кормить? Со шпротами бутербродов им делать? – засмеялась Зинаида, сверкая своими яркими бирюзовыми глазами. – Денег-то сколько выделяют! Вот и крутимся на кашах из гороха!
В учительскую вошел решительный Владимир Трофимович.
– Так, товарищи учителя, внимание! Сегодня на ферме вас ждут на родительское собрание. Уже звонили. Чья очередь ехать? Поговорить с родителями. Рассказать об успехах интернатовских!
– Ох, уж и об успехах!
– Ну и не только. Так кто поедет? Лошадь, ямщика, тулуп – всё пришлют. Как положено! Ну, поактивнее! Молодежь, что молчите? Как со мной спорить, так меня бойся, а как ехать – никого нет!
– На этих учеников, хоть жалуйся, хоть не жалуйся, толку все равно не будет. Мы не поедем, хоть расстреляйте! – твердо сказала Роза за себя и за сестру свою Файку.
– На улице минус тридцать. Куда я со своим радикулитом? Я уж весной тогда поеду, – открестилась Лидия Кузьминична, – как потеплеет.
– Пусть молодые едут. У них ни семьи, ни хозяйства! – занервничала историчка и пошла пятнами.
– Ну, молодежь?
– Я поеду, – сказала Тоська.
Все обрадовались.
– Вот ведь можем же, когда хочем! А то спорить... – довольный директор выскочил из кабинета.
– На ферму побежал звонить! – сказала Роза и ехидно посмотрела на Тоську.
Когда Тоська после уроков вышла из школы, на улице уже начало темнеть. У школьной изгороди понуро стояла лошадка, впряженная в розвальни, выстеленные соломой и овчинными полушубками. Впереди, зарывшись в тулуп, сидел ямщик.
– «На розвальнях, уложенных соломой…» Здравствуйте!
Тулуп встряхнулся. Старик выпростал из него голову в меховой ушанке и закхекал в бороду.
На школьное крыльцо стремительно вышел Владимир Трофимович в распахнутом пальто, без шапки. Подойдя, он деловито осмотрел сани, зачем-то подоткнул с краев солому. Тоська закуталась в тулуп и уселась на наваленные сзади мягкие овчины. Директор накинул на нее еще одну и торопливо, неловко сказал:
– Ну, в добрый путь! – и, уже строго, вознице: – Трогай!
Тот причмокнул, дернул вожжи. Лошадка, подавшись назад, оступилась, всхрапнула и, медленно переступая, потащила розвальни по снегу. «Довезет ли такая до места?» Тоська обернулась.
Директор уже спешно взбегал на крыльцо! Холодно!
Она закуталась в овчину плотней, голову в пуховом платке оставила снаружи: смотреть по сторонам. Поехали.
Ехали по той самой дороге, по которой они шли c охоты с Петровичем. Вот и та осинка. Тогда была такая же зимняя красота, счастливое единение с ней и друг с другом. Это сыграло глупую шутку с баянистом. Переполнение счастьем делает человека глупым, попросту дураком.
Лошадка легко бежала по хорошо укатанной дороге. Луна была огромная и так ярко и радостно светила, что рыжая лиса, выскочившая из леса, не боясь, побежала по снежному полю, поднимая хвостом легкое серебристое в лунном свете облако снежной пыли. Сделала круг, как в цирке, и исчезла в белой лесной чаще.
– Фью-и-и-ю-ить… – засвистал ямщик ей вдогонку. Укатанная дорога блестела, снег на деревьях искрился. Тоська устроилась поудобнее, закопалась в овчины и, вдыхая морозный воздух, стала смотреть на луну, на бесконечное за ней звездное пространство. Смотрела и шептала:
...я хотел бы поверить, что эти звезды – не звезды,
Что это – желтые бабочки, летящие на лунное пламя…
По сравнению с этой бесконечностью, что значит ее прожитая жизнь? Два-три взмаха крылышек мотылька, летящего на пламя костра. Еще четыре пары таких взмахов, и жизнь прошла? А внизу, на поляне, вокруг костра водят хороводы волки с хвостами шерстью вниз, как обвислые лапы ели. Они внимательно смотрят своими желтыми глазами вверх и морщат носы, оскаливаясь в рыке. Она изо всех сил машет руками и держится в волнах тугого воздуха, над огнем. Ей жарко. Она чувствует кислый запах. Это пахнет шерсть волков. Она, не переставая, делает сильные махи руками. Она – мотылек или человек? Мотылек – невесомый, он легко трепещет крылышками. А она чувствует всю тяжесть своего тела. Это – она. И ей уже тяжело держаться в воздухе…
Что страшнее? В огонь? Или в пасть к волкам? Только бы не упасть! Только бы не упасть! Вот он, рядом – огонь и жар костра! А внизу скалятся волки. Нет, это не волки, это ямщик, оглядываясь, скалит зубы. Куда он ее везет?
Эй, ямщик! Отвези меня, возница, на Луару поскорей!
Где она про это читала? В прошлом или в будущем? В будущем? Она сидит за столом и пишет, а за окном – незнакомый дом и на нем табличка «...stra;e». Где она? Почему у корней темных волос серебро? Где мой звездный билет на Луару? «Игорь Баулин решил купить торшер!» Прошлое? Молодая кузина Надя с косичками читает и смеется: «Смешно! Торшер...»
– Что здесь смешного?
– Просто мне нравится это читать! Она читает и крутит кисточкой косички у носа.
Зачем ей надо на Луару? Кто ее там ждет? Рыцарь? Там должны быть каштановые рощи, водопады и луна. Откуда она это знает? И почему пахнет кислой овчиной и навозом? Это Луара? Она не хочет туда! Не толкайте меня! Пожалуйста! Я не люблю, когда меня толкают!..
– Эй, девка, приехали! Заснула, чо ль? – трясет за плечо дед-ямщик, отбросив с ее лица овчинные полушубки. Тоська распахнула глаза.
– Где мы? На Луаре?
– Кхе-кхе-эхе-хей... – крутит головой дед, кряхтя-смеясь в бороду, и машет в сторону темного строения, около которого стоят их розвальни:
– Вон туды ступай. Там твоя Уаре...
Тоська выбралась из-под тулупов. Подошла к строению, потянула дощатую дверь, осторожно вошла внутрь. Слабый свет лампочки тускло освещает грязные доски с разбросанной по ним соломой. Запах навоза и аммиака... Прислушалась… Из дальней глубины доносится тяжелое дыхание кого-то большого и чьи-то мучительные вздохи... Продолжение сна... Уаре...
В полумраке – неподвижные силуэты. Пригляделась: женщины в ватниках и платках, повязанных по-крестьянски, привычно и терпеливо чего-то ждут. Тоська, еще не отойдя от сна (или во сне?), тупо соображала, зачем она здесь?
– Доброго здоровьичка, Антонид Екимовна! А мы вас ждем!
«Зачем?» – чуть было не спросила Тоська. Но женщины, подошли ближе, заговорили сами:
– Наши пацаны-то фулюганют, небось?
– Когда мы их видим-то? Разок в месяц-то!
– Хорошо, хоть в антарнате! А то кажнай день туды-сюды.
– Как они там в классах-то? Уроки учат? Вы уж с ними построже!
Не сон. Явь!
– Бр-р-р… зябко тут у вас!
– Да мы привыкшие…
– Ну, давайте по порядку. Называйте имя-фамилию….
Женщины называли, а Тоська рассказывала об их детях. Говорила только хорошее. Глаза женщин из-под низко повязанных платков теплели. Они слушали, подперев щеку рукой. Как в народном ансамбле. Казалось, сейчас запоют. Но они только смущенно улыбались.
– Ну, теперь ваши вопросы... – закончила Тоська.
– А вот муж у вас есть? – спросила самая бойкая. Все заулыбались.
– Нет. Я еще молодая, чтобы мужа заводить, – тоже улыбнулась Тоська.
– А где заводить собираетесь: здесь или – в городе? – женщины шутку не поняли.
– Где получится...
– Если здесь, то останетесь или с собой мужика увезете?
Тоська не знала, что сказать. Ее выручила одна из женщин.
– Ну чо ты к человеку пристала. Она приехала про детей наших говорить! Про их и спрашивайте!
– А вот правда, что на мавзолее, там, где буквы ЛЕНИН, над буквой Е две точки прикрепят? – спросила всё та же бойкая. Женщины заранее заулыбались.
– Зачем?
– А, говорят, Брежнев Лёня там после смерти лежать собирается!
Женщины засмеялись.
– Это нам учитель городской рассказал, что в прошлом годе приезжал к нам лекцию читать. Вы тоже расскажите! – попросила бойкая.
– Вот такой анекдот, – вспомнила Тоська. – Брежнев вызвал группу космонавтов:
(Тоська заговорила, подражая Брежневу).
– Товарищи! Американцы высадились на Луне. Мы тут подумали и решили, что вы полетите на Солнце!
– Так сгорим ведь, Леонид Ильич!
– Не бойтесь, товарищи, мы подумали обо всем. Вы полетите ночью!
Дружно отсмеялись.
– Ну что, поеду я? А то поздно уже!
– Спасибо вам, что приехали, Антонида Екимовна! Приезжайте еще! – вразнобой заговорили женщины. – Только куды ж голодные в дорогу? Поисть вам надо.
– Нет, спасибо. Я поеду. Поздно уже.
– И-и-и... Не отпустим... Идите исть! Уже накрыто, сготовлено!
Тоська была очень голодна. Больше ее не надо было упрашивать.
В избе был накрыт стол. На столе шкворчала сковорода с поджаренными кусками всевозможного мяса и вареной картошкой. В миске была квашеная капуста. Тут же стояла бутылка водки. Не самогонки! Разлили по стаканам. Выпили. А потом она ела мясо, картошку и заедала все это хрусткой капустой из миски...
После ужина ее усадили в сани, закутали в тулупы и бросили в ноги замороженную плоскую тушу барана: «Гостинец вам». Она вспомнила, как когда-то шофер Платон так же бросил ей чирка, чтобы она приготовила свой первый в Сибири ужин. Улыбнулась.
– Спасибо! – помахала рукой. Поехали.
Тоська взбодрилась. В сон больше не клонило. Она ехала сытая, умиротворенная, захмелевшая. Больше – от еды. Лошадка ровно бежала по освещенной луной дороге. Вокруг величественно стоял урман. Хотелось думать о большом и важном.
– А может быть, счастье именно в этой земной стороне жизни? – рассуждала она. – Может, настоящая жизнь именно такая? И живут ею люди, которых она сейчас видела. Работящие, усталые, но бесконечно терпеливые и добрые? И я так живу!
Она и сама сделала хорошее дело... доброе дело, и сейчас, как в подарок – огромная луна освещает ей блестящую дорогу, и для нее искрится снег. А вокруг – сказочный лес! И всю эту красоту она заслужила! И она счастлива! Ах, как она счастлива!..
Выехали из леса на проселочную дорогу.
Проехали опять мимо той осинки. Радужное настроение потихоньку спадало. Нашла тоже счастье! Бедные женщины! Ухайдакиваются на работе, как лошади! Месяцами детей не видят. И не только детей! А вообще, что они хорошего-то видят? Ох, Тоська, дура ты!
И она громко запела-заголосила на всё пространство вокруг:
– Ох, дура, дура, дура – я!
Дура я проклятая!
У него четыре дуры!
А я – дура пятая!.. А-а…
И задохнулась от морозного воздуха.
Ямщик выпростал голову из-под воротника тулупа, глянул на поющую Тоську и опять дурашливо закряхтел-засмеялся: «Во, училка разгулялась! Знамо дело, выпимши!»
Остановился он на площади перед сельсоветом. Тоська выбралась из саней, взяла портфель, неловко ухватила плоскую баранью тушу.
– Спасибо! До свиданья! – попрощалась с дедом. Тот всё так же дурашливо кряхтя, махнул ей рукой и, причмокнув на лошадь, умело управляя вожжами, развернулся и покатил назад.
Тоська посмотрела вслед.
Лошадка, казалось, потащила сани легко и даже как-то радостно. Как будто не устала! Поняла, что домой! Домой!..
Тоська пошла к себе. Тащить барана на себе было неудобно, и она поволокла его по снегу.
В сенях замешкалась, обтаптывая снег с валенок. Баран мешал. Подхватила его под руку. Из-за двери их жилища доносилась музыка. «Как прекрасен этот мир…» Любимая песня девчонок. Толкнула дверь.
За кухонным столом в полумраке, при свечах с бокалами шампанского сидели Таня и Валь Санна.
Было тепло, ароматно и уютно. Звучал знакомый Тоське скрипичный проигрыш придворного танца. «…Как прекрасен этот мир, посмотри...»
Тоська вошла, краснощекая с мороза, осипшая, пропахшая кислым запахом тулупов, в обнимку с мороженым бараном. Баран вырвался из-под ее руки и со стуком упал на пол. Дрогнули руки девчонок, качнулись бокалы, плеснулось шампанское на аккуратно застеленную салфетку, и расползлись по ней капли Малайским архипелагом, как на карте, что висит над столом.
Дрогнул голосом сладкоголосый певец и с перепугу стал заикаться: «...посмотри... посмотри... посмотри...»
Так в каменном веке возвращался в свою пещеру неандерталец с добычей. В потной шкуре, лоб низкий, нижняя челюсть вперед, глаза вдавлены внутрь, в руках – добыча, которую загнал и добил каменным топором... Вырвался из пещеры свет, блеснула слеза в жесткой щетине на щеке. Откуда слеза? Он еще – зверь? Или – уже человек?
Грубая жизнь вторглась в романтическую идиллию с лирическими перепевами о прекрасном мире и накрыла ее мороженой тушей барана!
Ели они барана всю зиму…
***
Пришла весна. В клуб привезли новый фильм. Про современную городскую жизнь, очень далекую от деревенской... Молодой психоаналитик остался жить в западной стране, чтобы посвятить свою жизнь науке, любимому делу… Попросту сбежал из своей, где ему не давали этого делать; его талант не оценили. Не оценили его и там.
– Я бы ему руки не подала! – заявила Таня, когда они втроем возвращались после фильма домой. – Он – предатель!
– Погоди, кого он предал?
– Родину! Погнался за лучшей жизнью!
– А если ему было плохо в своей стране?
– Делай ее лучше!
– А если для этого нет сил, возможностей?
– Терпи!
– Как Катерина в «Грозе»? Надолго ее хватило?
– Тогда лучше – как она: кувырк с обрыва…
– Катерине просто деваться было некуда!
– Ну не знаю… Я бы ему руки не подала!
– А я бы подала! Мне его жалко. Вот наша интеллигенция после революции… Они что? Тоже были предатели?
– Да! Надо было остаться в своей стране и строить новую жизнь! Воспитывать молодое поколение!
– Так те, кто остались, оказались в Сибири...
– Ну не все! Вот как твоя учительница музыки... Милена Алексевна... Ты рассказывала… Учила, воспитывала... Старую культуру передавала!
– Ну да! Не все! – вынуждена была согласиться Тоська: аргумент был сильный и неоспоримый. Но – частный, поэтому она продолжила спор: – Одним – повезло... Другим – нет!
– Слушай, ты прямо как диссидентка! Поговорила с этой, ну, которая Брюсова ненавидит, и тоже такой стала! Правильно про нее говорят, что она – полоумная! А Брюсов, между прочим, как раз и строил новую жизнь. Советским писателям помогал!
– Ничего ты, оказывается, не поняла! Брюсов твой никому не помогал. И не говори так про Анну Константиновну! Зря я только рассказала про нее…
– Всё я поняла! Не дура!
Пока шли, в очередной раз поссорились. Придя домой – помирились. Деревенский быт быстро примиряет... Остается только досада, да и она скоро проходит. Если, конечно, характер не скверный!
Разделились по делам. Валь Санна взяла ведро и отправилась к колодцу за водой, Таня – за картошкой к тетке Насте, Тоська – за дровами, чтобы жарче протопить на ночь печь. Печь была старая и плохо держала тепло. Изба быстро выстуживалась.
Принесла в избу дрова, подложила несколько поленьев на жаркие угли в печь, подсунула под них сухую бересту, присела рядом на скамеечку и стала смотреть на взметнувшийся вверх огонь.
Почему о ней так говорят? Чокнутая… Полоумная… Слова-то какие! А мне она нравится… Тоська приподняла кочергой полено в топке. А кто она Ходасевичу?.. Родственница? Однофамилица? Интересно ведь… Съезжу-ка я в гости. Тоська еще пошуровала кочергой, подумала и решила: «В понедельник и поеду!»
Полено никак не хотело загораться, она повернула его на бок. ...А как хорошо в кино артист прочитал Пушкина! Просто, без пафоса… Ну, наконец-то, загорелось. Тоська закрыла дверцу и, вспоминая слова, подражая услышанным интонациям, стала читать:
...для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…
…И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
Вот счастье! вот права…
– Вот счастье, вот – права! – вошла и, со стуком поставив ведро на пол, передразнила ее Валь Санна. – Тащить тяжелое ведро с водой «в восторгах умиленья...» – это и есть счастье и права для молодой образованной училки? Это кто ж написал? Уж не Брюсов ли?
– Брюсову так слабо, – огрызнулась Тоська. – Это Пушкин. Его перевод «Из Пиндемонти». Хотя считается, что это – его стихотворение, авторское. Никакого Пиндемонти не существует.
– А зачем Пушкин так интересничал? – Валь Санна с недовольным стуком закрыла за собой дверь.
– Наверное, чтобы цензура пропустила.
– Ага! Смелые, опасные мысли хорошо излагать, выдавая их за чужие?
– Не тебе судить.
Опять назревала ссора. Приход Тани с сеткой картошки разрядил обстановку.
– А знаете, что тетка Настя сказала про фильм? Приехал, говорит, мужик в чужую страну и сразу паспорт получил, а нам, говорит, только при Хрущеве паспорта на руки стали выдавать!
– Кому это – нам?
– Колхозникам.
– Ничего себе!
– Вот и я спрашиваю: «Почему без паспортов? Чтобы не могли из деревни уехать?» Она смеется: «А на кой он?» Я говорю: «Ну как же! А для прописки?» А она: «А у нас нет никакой прописки! Живем и живем в своих избах!»
– А поехать куда?
– А она говорит, кто хочет, тот уезжает! Вот дочь захотела поехать в город, ей паспорт выдали. Она там сейчас учится и работает! А мне, говорит, и здесь привычно! – закончила рассказывать Таня. – Видите! Никто сбегать от трудностей, как этот психоаналитик, не собирался!
– Трудности разные бывают!
– Какие бы не были, надо всегда оставаться с Родиной!
– Надо, чтобы и Родина этого хотела! Чтобы ты ей была нужна! Так, как получилось у Милены Алексевны! И родная страна ей была нужна, и она – стране!
– Тоська, ты это нарочно говоришь? Хочешь поссориться?
– Ссориться не хочу! – примирительно сказала Тоська. – Есть хочу. Давайте лучше еду готовить.
И они стали чистить картошку. Фильм больше не обсуждали.
После ужина, убрав посуду со стола, сели делать из картона вазы для школьного вечера, посвященного Международному женскому дню 8 марта. Ответственной за вечер была Тоська. Она и придумала украсить столы и подоконники в школе вазами с березовыми веточками. На кухне в ведре с водой с февраля стоял их пышный букет с недавно распустившимися нежно-зелеными листочками.
По высоте бутылки они нареза;ли тонкие листы картона, и Тоська черной акварелью рисовала на них сучки, трещинки, бороздки, перерисовывая их с кусков берёсты, что всегда лежали около печки для растопки. Рисовала она умело. Когда краска высохла, склеили каждую «березовую кору» в трубу по диаметру водочной бутылки. За стандарт взяли бутылку из-под водки: пустые водочные бутылки были в каждом доме, и ученики обещали принести их в любом количестве.
Пока рукодельничали, Тоська рассказывала, как она репетируют концертные номера с мальчишками.
– Репетируем танец, где они в сарафанах «плывут» в хороводе. Учу их: «Никто не должен признать в вас мальчишек! До тех пор, пока вы платки не снимите и веточки учительницам не подарите! Они должны ахнуть, узнав вас!»
– Получается?
– Стараются, «плывут»… косолапо, смешно так… Я бегаю, кричу им: «Не верю!» Показываю, как надо… Самой смешно! Увидите в воскресенье!..
Закончили, и одну «березовую кору» Тоська надела на бутылку, поставила в нее несколько березовых веточек с зелеными листочками: «Чем не березка?» Потрогала нежный листочек, улыбнулась: «Весна… Скоро будет тепло...»
***
Школьный вечер, посвященный 8 марта, удался. Все были довольны. Потом оказалось, что не все. Но об этом Тоська узнала вечером в понедельник. А днем она бежала на площадь перед сельсоветом, на «народную остановку». Оттуда, по местной традиции, отъезжали машины в район.
Всё было как всегда. Машина Платона стояла «под парами». Самого не было. Тоська залезла в кабину, привычно уселась на продавленное сиденье, уместила на коленях подарок для Анны Константиновны – кустик герани в глиняном горшочке с ярко-алыми цветочками в окружении бархатистых листиков. Этот кустик был отсажен от той гераньки, что дала Васька, когда готовились к приходу сватов. Конфеты с печеньем, заранее купленные в магазине, лежали в сумке, которую она примостила у себя в ногах.
Вскоре из сельсовета вышел привычно неспешный Платон с папкой под мышкой. Не торопясь спустился по ступенькам, подошел к машине, деловито стукнул по колесу, пригнулся, что-то рассматривая, и только потом полез в кабину, уселся, кинул папку на панель перед лобовым стеклом и с дребезжащим стуком захлопнул дверцу. Нисколько не удивился сидевшей там Тоське, как будто знал, что она сегодня с ним поедет.
– Ну, поехали? – он завел мотор и стал выруливать с площади на дорогу.
– Поехали! – Тоська плотнее прижала к себе завернутый в газету подарок.
– Что это у тебя?
– Герань. В подарок везу.
– Полезный цветок…
– Для здоровья полезный?
– Насекомых летом отгоняет. Они ее запах не любят. Мошк; прямо бесится! Мать в карманы своей шубы ветки герани клала на лето. Говорила, моль тоже не любит ее запах. А еще слыхал, люди есть, которые этот запах не переносят. Как мошк; бесятся!
– Ну вообще запах специфический, но приятный. С чего беситься-то?
– Не знаю. Так говорили. Еще говорили, что цветок охраняет от оборотней и вампиров!
– Ну, в наше-то время, откуда они возьмутся!
– Они есть! – твердо сказал Платон и привычно замолчал. Так молча доехали до района.
– Спасибо. Ты когда назад?
– Часов в пять поеду. Успеешь?
– Успею. Ты меня дождись!
– Ладно…
Тоська захлопнула дверцу кабины, взяла стоявшую на земле сумку в одну руку, другой прижала цветок к груди и пошла по указанному Платоном направлению. Газета сверху развернулась, и Тоська, засунув нос в образовавшуюся воронку, вдохнула горьковатый запах герани. Приятный запах... Чего беситься? Где-то она читала, что запах герани способен быстро снять мышечное и психическое напряжение. Как-то ее встретят? Может, уже забыли про нее?
Нашла дом. Старенькая изба. Сарай. Голые кусты вдоль изгороди. Подошла, открыла калитку. Подождала, вдруг – собака? Нет. Тихо. Тоська прошла к дому по притоптанной снежной дорожке. Поднялась по скрипучим ступенькам на крыльцо. Постучала в дверь. Дернула за ручку. Закрыто. Она еще постучала.
Огляделась. Как-то всё заброшено. Как будто никто не живет. Потопталась на крыльце, не зная, что делать дальше. Тихо. Не квохчут в сарае куры, не орут, как у них в деревне, овцы свое противное «беэ-э-э…»
Значит, хозяйке не надо спешить домой, задавать им корм, как это целый день делает Василисина свекруха. И тут вспомнила, как Анна Константиновна говорила: «Мне удобно – в четвейг или в воскресенье...» А сегодня – понедельник! Как она забыла? «Что называется, здрастье, приехала!»
Дверь распахнулась. Перед ней стояла Анна Константиновна. Неожиданно нарядная для деревенской избы. В темном платье с белым кружевным воротничком. Седые волосы опять аккуратно подобраны под круглую гребенку.
– Антонина Акимовна! – улыбнулась она. – Здравствуйте!
– Здравствуйте! Вот… Приехала… Вы приглашали…
– Ну и славно… Заходите!
В кухне от недавно протопленной печи было тепло. Тоська разделась, сбросила валенки, осталась в теплых носках. Поправила волосы перед настенным зеркалом. Освободив от газеты герань, протянула подарок хозяйке.
– Это вам! С праздником 8 марта. Говорят, что герань – хранитель домашнего мира и гармонии!
– Спасибо! Я помню ее старое название – пеларгония! – Анна Константиновна взяла глиняный горшочек, любуясь ярко-алыми цветочками...
Хлопнула дверь. Тоська обернулась. В дверях стоял Кондрат. Не в стильном пиджачке, а в ватнике и шапке-ушанке. Сразу и не узнать!
– Здравствуйте! – он стянул ушанку, тряхнул волосами. «Сибирский Федя Грин!»
– У нас гостья. Познакомьтесь!
– А мы знакомы! – одновременно сказали оба, а Кондрат добавил, – я ж тебе рассказывал про учительницу Тоню из села Покровское!
– Да! Надо же, запамятовала! Проходите в комнату, Тонечка! Мы – сейчас…
Тоська вошла в комнату.
В комнате тоже было тепло и уютно. На окнах – белые тюлевые занавески. На подоконниках – цветы в горшках. Круглый стол накрыт нитяной, связанной крючком, скатертью. В детстве дома была такая же. Светлый абажур с бахромой.
На стенах Тоська отметила несколько небольших картин (не репродукций и не фотографий!) в простых деревянных рамах. Пейзажи. Аккуратно заправленная кровать с шишечками, но без пирамиды подушек. Закрытая дверь в смежную комнату. Старомодный диван с высокой спинкой.
– Сейчас будем обедать! – в комнату вошла Анна Константиновна зачем-то подошла к кровати.
– Спасибо. Я сыта. Если только чаю… Я печенье купила…
– Чай – обязательно! Но потом! Сначала гостью после дороги накормить надо. Да уже и время обеда. Как говорят, что есть в печи – на стол мечи!
Она опустилась на колени и заглянула под кровать. Тоська напряглась и испуганно замерла: сразу вспомнились слова Геныча про нее…
Анна Константиновна снизу глянула на ее озадаченное лицо и засмеялась: «Нет-нет, это еще не еда! Здесь – наш буфет. Накроем стол красиво… Для гостьи!» От таких пояснений Тоське стало не по себе… А хозяйка уже тащила из-под кровати большой фанерный ящик, в каких отправляют посылки. Сняв с него крышку, Анна Константиновна достала несколько ножей, вилок, ложек потемневшего серебра, половник… Положила их на кровать.
Тоське стало стыдно за свои мысли, но… вообще-то всё было немного… необычно…
– А вот посмотрите, Тоня... – Анна Константиновна освободила от газетной обертки нарядную плоскую шкатулочку. – Это портсигар. Уцелел... Это – отца.
– Какой красивый! С цветочками... – разглядела его Тоська, присев рядом.
– Эти «цветочки» – так называемая, полихромная эмаль по скани. А еще есть в пару ему серебряная спичечница. Тоже с перегородчатыми эмалями. Сейчас покажу… – Анна Константиновна наклонилась над ящиком, порылась. – На них клейма с женской головой в кокошнике влево.
– А что это значит?
– Такие клейма ставили до тысяча девятьсот восьмого года, до первой русской революции. А потом изменили клеймо, повернули девушку вправо, – объяснила Анна Константиновна. – Что-то не найду я ее. Кондрат, ты не знаешь?
Тоська оглянулась на Кондрата. Он уже сидел на диване и перебирал струны гитары. Каким-то странным взглядом посмотрел на них. «Без очков, потому и взгляд такой».
– Что?
– Спичечницу не видел?
Он неопределенно пожал плечами: «Может, на печке?»
– Да нет, я оттуда убрала, после того как уронили... трещинка в уголке появилась... Ну да ладно, – Анна Константиновна махнула рукой, – потом, как всегда, найдется...
Вынула кофейник с длинным изящным носиком и положила назад: «Кофе всё равно нет... А вот это оставим...», – бормоча так, она достала из ящика переложенные газетой три изящные тарелки для супа и три плоские, что ставятся под них.
– Ну вот и всё... – она закрыла ящик-буфет, задвинула его под кровать и кивнула на посуду: – Принимайте!
– Будем красиво есть на серебре. Не на золоте, конечно, как покойник дядя... – подошел Кондрат, помог ей подняться.
– Дядя Анны Константиновны? – догадалась и обрадовалась своей догадке Тоська, забирая с пола тарелки, и вежливо добавила, показывая свою осведомленность: – Ходасевич? Владислав Фелицианович?
– Нет, – удивленно посмотрел он на нее, – другой… Максим Петрович…
«Значит, однофамилица!» – подумала Тоська и тут же сообразила, кого он процитировал.
– А, это тот, который весь в орденах и езжал-то вечно цугом? – смутилась она, оказавшись в положении Вольдемарта.
– Он, он…
Вместе засмеялись. Понесли посуду на кухню. Сполоснули серебро и тарелки, вытерли их кухонным полотенцем.
Принесли всё в комнату. На столе, накрытым полотняной скатертью, уже стояла плетеная корзиночка с нарезанным хлебом, на подставке – эмалированная кастрюля с торчащей кверху серебряной ручкой половника. Расставили плоские тарелки, поставили на них глубокие, разложили ложки. Уселись. «Церемонии – как не в деревне…» – Тоське всё это нравилось.
Анна Константиновна разлила горячие щи по тарелкам.
– У меня – застольный тост под щи!
И, торжественно держа красивую ложку, она с улыбкой продекламировала:
У которых есть, что есть, – те подчас не могут есть.
А другие могут есть, да сидят без хлеба.
А у нас тут есть, что есть, да при этом есть, чем есть, –
(Кондрат звонко щёлкнул челюстями)
Значит, нам благодарить остаётся небо!
– Всем – приятного аппетита!
– Спасибо! Вам – тоже! – Тоська зачерпнула удобной, по руке, ложкой из тарелки, попробовала. Вкусно. От горячих деревенских щей на душе у Тоськи стало приятно. Великодушно захотелось сделать что-нибудь приятное хозяйке.
И она спросила, нет, даже сказала, полуутвердительно:
– Это Ходасевича стихи!
Сказала и ужаснулась! Опять тут же вспомнив сначала имя переводчика, а потом и автора заздравного тоста. Поздно! Слово – не воробей! Вот дура-то, как в кино Воробьянинов: «Это май-баловник! Это май-чародей...», а Лиза: «Это Маяковского стихи!» Что со мной? Всё путаю и забываю! Как под гипнозом!
Анна Константиновна добродушно засмеялась, зазвенев колокольчиком:
– Вот напугала я вас Ходасевичем! Я ведь не только его стихи знаю!
– Вспомнила, уже вспомнила! – засмеялась и Тоська. Украдкой глянула на реакцию Кондрата, но тот аппетитно уплетал щи.
Было по-домашнему уютно и просто. Щи были сварены как раз так, как любила Тоська. У нее возникло ощущение, что она пришла к себе домой после работы.
Второго не было, зато был ароматный чай и вкусные пирожки с морковной начинкой. До Тоськиного печенья дело не дошло.
Пили чай из тонких стаканов в старинных подстаканниках. Тоська, держа подстаканник за высокую декорированную ручку, разглядывала на нем чеканный орнамент в виде шишек.
– Какая красивая у вас посуда!
– Да, кое-что сохранилось…
– Анна Константиновна, вы обещали о поэте Ходасевиче рассказать, стихи его почитать, – напомнила Тоська и, на всякий случай, уточнила: – Он, ведь ваш родственник?
– Да. Брат моего отца. Мой дядя. Вот со стола уберу... Нет-нет, помогать не надо. Вы пока книги посмотрите.
Тоська огляделась…
– Они – в буфете. У нас всё – не как у людей! Наверное, слышали, что про нас говорят?
Тоська, пожав плечами, отрицательно покачала головой, подошла к старому буфету, открыла дверцу.
Когда она бывала в гостях, то невольно определяла, что за люди хозяева по тому, есть ли дома книги и какие, неслучайные или случайные. Как правило, ее догадки о хозяевах подтверждались, независимо от того, как они себя вели или какими хотели показаться.
Вспомнила библиотеку у Ирины Николаевны. Там книги собирались со знанием предмета, со вкусом. Их читали и бережно к ним относились.
У Полины – семья простая, отец рабочий, а его отношение к книгам по любимому делу такое же. А у Марины?.. У нее-то были книги? Тоська вспомнила ее огромную квартиру… яркий свет, хрусталь, полированную мебель… Антиквариат… Да, книги были. Она увидела их, когда проходила по коридору, и свет из него попал в комнату, где за стеклом шкафа блестели золотым тиснением корешки книг… «Ой, зачем так много одинаковых?» – как однажды сказала Тоськина знакомая, увидев у нее дома собрание сочинений. Кто там у Марины был ответственный за подписные издания и сервиз «Мадонна»?.. Нет, за сервиз – другая. А за книги – «беременная гуппи» в седом парике... в пятилитровой банке из-под огурцов…
Тоська с интересом разглядывала книги в шкафу Анны Константиновны..
Сразу бросились в глаза книги в красивых, светлого изумруда переплетах с золотым тиснением. Тоська взяла одну, раскрыла: «Сочиненiя В.Г. Б;линскаго».
– Белинского много издавали. Но это – редкое издание. Дорогое. Марокеновый переплет, веленевая бумага, – пояснила вернувшаяся из кухни Анна Константиновна. – У меня его выпрашивает учитель химии из здешней школы. Владислав Львович. Он – из Москвы. Здесь – по распределению. В этом году срок работы его заканчивается. Уезжает домой, торопится. Просит продать. Всё ходит ко мне чай пить и уговаривает.
Анна Константиновна снова ушла на кухню с собранной посудой и, вернувшись, закончила:
– Говорит, назначит хорошую цену. С кем-то даже советовался.
– А вы не хотите продавать?
– Мама – сентиментальный человек! Книги дороги ей, как память! – подал с дивана голос Кондрат и перебрал струны гитары.
– Да. Это – память о дорогих мне людях. Их уже нет в живых. Перед смертью они подарили всё, что у них было ценное тем, кого любили и кто любил их. А ценными у них были только книги.
– Вам – Белинского?
– Да. И еще... – Анна Константиновна подошла к буфету.
– Вот. Это была гордость их коллекции!
– «Сочиненiя Пушкина»…
– Раритетное издание 1882 года! Владислав Львович и этими книгами тоже интересуется!
– Он что же, книголюб? Коллекционер?
– Нет. Его больше интересует их материальная ценность! – усмехнулась Анна Константиновна и протянула Тоське книгу. в малахитлвой обложке. – А вот еще! Она вам будет интересна, как филологу.
Тоська раскрыла титульный лист. «Лекцiи по исторiи русскаго языка». А.И. Соболевскаго. 1907 год».
– Это же тоже раритет! Эту книгу до сих пор так и не переиздали! Я видела только репринт у нашей профессорши-славистки.
– Вот такое я получила наследство. Всё это очень дорого мне, как память об очень близких мне людях! И ни о какой продаже речь идти не может! – категорически заключила Анна Константиновна. Тоське показалось, что она обращается к Кондрату. Взглянула на него. Тот перебрал струны пальцами и пожал плечами: «Мне-то что!»
– После смерти отца остался его архив. Еще одно мое наследство. Несколько папок с бумагами. Среди его бумаг оказались и бумаги его младшего брата Владислава, поэта Ходасевича. Черновики стихов, перевод повести Красинского «Агай-Хан».
– Я даже не слыхала о таком…
– Это польский писатель. Ходасевич очень хвалил его, называл писателем с «головокружительным синтаксисом». Я прочитала об этом в черновиках его писем к издателю Некрасову. Кстати, внуку того Некрасова. Ходасевич предлагал ему издать перевод повести «Агай-Хан». Это исторический роман ужасов: убийство Тушинского вора, Марина Мнишек, молодой татарский князек Агай-Хан, влюбленный в Марину… Любите ужасы?
– Если только читать. А в жизни… – Тоська передернула плечами, – не очень. Особенно, в детстве… Не забывается. А как это всё оказалось в бумагах вашего отца?
– Мой отец был адвокатом. Не таким знаменитым, как старший брат Михаил, и не таким богатым и успешным. Из бумаг я поняла, что они вели в суде дело Владислава против издателя Некрасова. Об уплате гонорара. Издать весь перевод «Агай-Хан» не получилось. Причину не знаю. Говорили, Ходасевич увел жену друга издателя, очаровательную, воздушную танцовщицу-босоножку. Так говорили. Отношения испортились… Дело дошло до суда. Представлял Владислава в Московском мировом суде не Михаил Фелицианович (для него дело было слишком мелким), а мой отец. Может, поэтому эти бумаги Владислава и оказались у отца?
– А вы не хотите архив передать в какое-нибудь научное издание? Вот я знаю, есть такое… «Литературное наследство» называется.
– Да его литературное имя под запретом, – махнула рукой Анна Константиновна. – Пусть у меня будет. Придет время, я надеюсь…
– Конечно! Обязательно придет!
– В архиве была еще фотография! Сейчас покажу.
Анна Константиновна достала из ящика буфета небольшой конверт. Перебрала какие-то почтовые открытки, улыбнулась, мельком прочитав: «Дорогой Стася...» – и пояснила: – Так домашние называли отца. Сократили его длинное имя. Это открытка от его племянницы. 4 декабря 14-го года. Поздравляет с предстоящими праздниками, – она протянула открытку обратной стороной и пояснила: – Политическая сатира на первую мировую войну.
На обратной стороне был рисунок с псами, раздирающими карту мира на части. Аристократический далматинец Великобритания наблюдает в стороне с трубкой, русская борзая с бантиками деликатно нюхает… французский бульдожик осторожен… пятнистый дог в кайзеровской каске рвет со всей силы...
Анна Константиновна убрала открытку в конверт и вынула из него картонку с фотографией. «Как у Виктории Казимировны», – подумала Тоська.
– Вот посмотрите... Это мой отец, Константин Фелицианович. Еще не женатый. Я – поздний ребенок. Вот его брат Владислав Ходасевич, его жена Марина.
– Красивая…
– И очень богатая. Большая причудница… Хорошая наездница.
– Это она любила на серой лошади утром в жемчужном ожерелье?.. – внезапно пришла Тоське догадка.
– Она, – улыбнулась Анна Константиновна, посмотрев на Кондрата. – А это Сергей Маковский, ее будущий муж. Это они на даче у Марины, в Лидино, на Пасху.
А если снова, под густой вуалью,
Она придет и в двери постучится, –
Как стыдно будет спящим притвориться
И мирных дней не уязвить печалью… – выразительно продекламировал Кондрат и, обращаясь к Тоське, сказал:
– Были же обещаны стихи Ходасевича! Вот, читаю…
– Марина от нашего Владислава ушла к Маковскому.
– Это, кажется, художник?
– Нет. Его отец – художник. После революции они эмигрировали. Там им не сладко жилось…
– Там. А тебе здесь сладко?..
– Марина выросла в очень богатой семье, привыкла делать что захочется, и ей было труднее, чем мне...
– Тебе было так легко! – Кондрат подошел к окну, бесцельно уставился в него. Тоська поняла, что эта тема неприятная и давняя, и такой разговор не первый в их семье.
– Я бы сказала, что мне было не легко, но легче… Ведь я была среди своих и на родине! Я знаю, что Марина в Париже работала сиделкой при тяжело больных. Стала грубой, несдержанной в выражениях. Это и понятно. Раньше-то таких жизненных невзгод у нее не было. Отец рассказывал, что Марина и русскую литературу любила, и от музыки млела, и от всякого «нас возвышающего обмана», бывало, плакала…
Злые слова навернулись, как слезы.
Лицо мне хлестнула упругая ветка.
Ты улыбнулась обидно и едко,
Оскорбила спокойно, и тонко, и метко… – прочитал Кондрат, глядя в окно и, повернувшись, объяснил:
– Это поэт о ней! Значит, не стала она грубой, а была грубой и раньше, хоть и жила в тепличных условиях и от музыки млела! Ты-то, ведь, не огрубела... от жизненных невзгод?
– Возможно, это была ее органическая грубость! – примирительно сказала Анна Константиновна. – Мне же грубость чужда органически. Я ее не понимаю и не принимаю!
– Знаете, есть такие люди, которые могут до слез жалеть какую-нибудь коровку из мультика, которую съели волки, и в тоже время быть очень грубыми и равнодушными к близким, – поддержала ее Тоська.
– Есть, – грустно покивала Анна Константиновна, еще раз взглянула на фотографию и убрала ее в конверт.
– А вот говорят, что здесь жила жена Рябушинского! – вдруг вспомнила Тоська. О знаменитых людях, якобы сосланных в эти края, ходили легенды. И в учительской часто обсуждали, где здесь правда, где – вымысел. Назывались многие знаменитые фамилии, но Тоська вспомнила сейчас только эту.
– Не слышала. Но если это правда, про жену, то интересно – которого из братьев? Их много было. И все, кажется, эмигрировали. С семьями, с женами. Хотя… Разве что младшего, Николая? Беспутного Николаши…
– Почему беспутного?
– Так его в семье звали. И не только в семье. Отец рассказывал… Все братья при деле, деньги отца множат. А Николаша – меценат! Деньги отца тратит! Зато потом, после революции, когда деньги у братьев отобрали, у Николаши и отбирать было нечего! Всё растратил и прожил. Отец говорил, что наш Владислав его не любил.
– За что?
– Было за что! Николаша начал издавать журнал «Золотое Руно». Последовал за Дягилевым, за его «Миром искусства». У него в журнале очень хотел работать наш Владислав. Он предлагал свои услуги в качестве секретаря, а Николаша отказал ему.
– Почему?
– Журнал издавался на двух языках, а Ходасевич французского языка не знал. А надо было вести переписку с иностранными авторами. Еще какие-то причины, так, личные… Вот и оказался непригоден…
– …для секретарской работы… Он же – поэт…
– Да. И, как все поэты, которые от Бога, для обыкновенной жизни тоже непригоден оказался. Когда он уехал из страны и уже жил в Берлине, друзья его предупреждали, что за переписку с заграницей в России сажают. Лучше не писать. А он легкомысленно не поверил. Какие-то письма брату, отцу моему, написал. Отца забрали. И вот мы здесь оказались.
– Что же он мог такое написать?
– Не знаю. Может, что про власть написал? На язык Владислав был острый, ядовитый, – вздохнула Анна Константиновна. – И стихи, как кто-то сказал, у него были «оскомистые».
– «Оскомистые»… Образно! А семейные фотографии можно посмотреть?
– Семейные?.. Их немного. Она опять подошла к шкафу…
– Вот – мужа, – Анна Константиновна протянула Тоське фотографии.
Они были старые, черно-белые. С одной напряженно смотрел молодой черноволосый парень. С другой улыбались двое мужчин-военных. Тоська пригляделась к погонам. Капитанские.
– Вот он, Егор. Изменился. А это друг его, Валентин, – показала на фотографии Анна Константиновна. – Вместе служили. Друг сейчас в милиции работает. А Егор… – продолжила она и вдруг замолчала, как будто спохватившись, неловко поправила гребенку в волосах, – а Егор... он... Егор стихи писал…
Тоська внимательно разглядела фотографию. Такие же фотографии были у ее папы. Такая же улыбка, грустная и немного неуверенная… Так же зачесаны волосы назад. Такой же китель с погонами.
– Он воевал? – спросила Тоська, разглядев небольшой шрам на правой щеке Егора.
– Конечно. А ваш отец?
– Да. Он воевал... – начала Тоська и вдруг подумала, что она ничего не знает о нем. Награды есть, лежат в коробочке. В детстве она с сестрой играла с ними…У нее вдруг сжалось сердце…
– Он воевал! У него есть медали: «За отвагу», «За боевые заслуги», красная пятиконечная звезда, а в центре – красноармеец с винтовкой.
– Это орден.
– Да. И еще какие-то… Из детства я помню, что он вставал, когда по радио играли государственный гимн. Вставал дома. Смешно?
– Нет!
– И я верила, что именно так и надо! А его потом лишили службы. Реформа какая-то была. При Хрущёве.
Тоська смотрела на черно-белую фотографию и ощущала то время. И опять сердце защемило от обиды на себя: она тогда ничего не понимала... Только расстроенную и растерянную маму помнила. И что она Хрущёва ругала… Папа тоже был растерян, только виду не подавал. А Тоська была занята собой… Хрущева он не ругал, но не уважал. И не за то, что остался без службы. Сказалась военная привычка выполнять приказы и не обсуждать их. Он, военный дисциплинированный человек, должен был подчиниться. Не любил он Хрущева за Сталина. Тоська была маленькой, а запомнила, с каким лицом папа пришел с закрытого партийного собрания, где им зачитали постановление о культе личности Сталина. Она подумала тогда, что он вернулся с похорон, что умер кто-то близкий! Папа переживал так, как будто оклеветали его самого, его веру, его честную жизнь. Это был очередной удар для него...
– Да? И вашего отца – тоже? Без пенсии?
– Без пенсии? Да, думаю, что без пенсии. Потому что он сразу пошел работать.
– И кем? Куда?
– Каменщиком на стройку. Я это хорошо помню. Надо же было семью кормить. Нас, детей… У Тоськи перехватило горло.
– Мне это очень понятно, Тонечка, – Анна Константиновна приобняла ее за плечи и вздохнула: – Я помню эту реформу. Сокращение армии… Увольняли офицеров, у которых по двое-трое детей. Ни одежды, ни денег, ничего нет, и увольняли без пенсии, не хватало полутора-двух лет. Настроение у всех было ужасное. Нашей семьи это тоже коснулось. Хрущева я ругала. Резали по живому... Непонятно, почему потребовалось проводить масштабные увольнения без всяких расчетов и подготовки, в короткие сроки? Ведь эти люди воевали, защищали Родину! А с ними – вот так?
Слеза упала на фотографию.
– Ой! – испугалась Тоська и попыталась пальцем смахнуть ее. На фотографии осталось пятнышко.
– Извините, пожалуйста…
Кондрат встал и вышел из комнаты.
Анна Константиновна молча погладила Тоську по плечу и легонько прижала к себе.
– Давайте я вам стихи Ходасевича прочитаю. Как-то Иван Штауб, наш добрый знакомый, привез из Москвы сборник стихов Ходасевича. «Тяжелая лира». В букинистическом отыскал. Книга редкая! Издательство Гржебина, двадцать третьего года. Показать, к сожалению, не могу. Пропала! Помню, сидели, читали вслух. Одно стихотворение на Егора произвело странное впечатление.
– Странное?
– Да, странное… После этого он прекратил свои упражнения в поэзии. Вот послушайте. Мне оно тоже нравится.
И Анна Константиновна прочитала по памяти красивые и грустные строки…
Тоська слушала с удовольствием и старалась запомнить, но в памяти остались только две: «...когда нездешняя прохлада / уже бежит по волосам...» Наверное потому, что Анна Константиновна, читая эти строки, воздушно прикоснулась рукой к своим седым волосам, и Тоська физически ощутила и поняла смысл строк.
– Анна Константиновна, спасибо вам! – она взглянула на часы. – Но мне уже пора. А то наш шофер Платон уедет без меня. Она поднялась со стула.
– Шофер Платон? Философствует в дороге?
– Чаще молчит, – улыбнулась Тоська. – И это выдает в нем философа!
– Знаете что, Тонечка, – задержала ее за руку Анна Константиновна. – Я вам сейчас что-то покажу!
Она решительно встала и вышла в соседнюю комнату.
Вернулась с большим толстым конвертом желтого цвета, перевязанным бечевкой. Не рассчитанный на толщину содержимого, он был приоткрыт так, что виднелись неровные края толстой пачки выцветших от времени листов.
– Здесь рукопись Ходасевича. Его перевод повести «Агай-хан»! Я даю вам ее читать!
– Ой! – вырвалось у Тоськи, и даже щеки загорелись от волнения. Ее воображение тут же нарисовало картину прошлого... Поэт пишет... Вот он поднимает голову и смотрит перед собой, видя незримое... и склоняется над листом, чтобы записать те единственные слова, которые в далеком будущем могут изменить внутренний мир другого человека!
– Эти листы держал в руках поэт!..
– Даю их теперь в ваши руки! – Анна Константиновна с улыбкой смотрела на Тоську. – Держите! Читайте, разбирайте! Я думаю, вам будет интересно!
– Еще как! – Тоська взяла конверт с рукописью.
В дверях появился Кондрат.
– Мам, ну зачем? У Тони много работы в школе… Когда она будет этим заниматься?
– Найдете время?
– Успею до летних каникул! – Тоська завернула конверт в газету и убрала в сумку. Кондрат молча наблюдал за ней. Потом сказал сердито:
– И на что вам всем этот Ходасевич сдался!
– А кому еще? – взглянула на него Тоська.
– Он переводом этой поэмы занялся для того, чтобы заработать денег и оплатить какую-нибудь покупку своей Марины!
– Кондрат! Не говори глупостей! – возмутилась Анна Константиновна. – Марина сама богатая была!
– Поэтов любят не из-за денег! – поддержала ее Тоська.
– А за что?
– За их духовный мир! За то, что они открывают нам то, что мы не видим! И мы становимся от этого открытия духовно богаче! – учительским тоном сказала Тоська, и Анна Константиновна поддержала ее кивком головы.
– Я слышал, как вы про отца своего говорила, про его жизнь, которую знаете только по каким-то внешним фактам. А про его внутренний мир что-то знаете?
– Кондрат! – всплеснула руками Анна Константиновна. – Прекрати! Тоня спешит. Ее ждет шофер Платон!
– Спасибо, Анна Константиновна! Я действительно спешу.
Вышли на кухню. Анна Константиновна протянула приготовленный сверток.
– Пирожки с морковкой. Приедете – чаю попьете! – и виновато шепнула: – Не обижайтесь на Кондрата!
– Я не обиделась. Не волнуйтесь, – успокоила ее Тоська и, оглянувшись, увидела, что Кондрат уже надел ватник и нахлобучивает шапку-ушанку.
– Мне – на репетицию. По дороге. Заодно и провожу…
Анна Константиновна вышла на крыльцо, накинув на плечи пуховый платок. Простились.
– Счастливого пути! Всегда рады вас видеть!
– Спасибо вам!
Тоська подошла к калитке, обернулась. Анна Константиновна стояла на крыльце, подняв руку в прощальном жесте. Как на фотографии. Тоська, сама не зная почему, несколько секунд смотрела на нее, как будто запоминая… Потом помахала рукой и крикнула: «До свидания! Мы скоро увидимся!» Показалось, что Анна Константиновна повела головой из стороны в сторону. В сумерках что только не покажется... Они вышли за калитку и пошли по дороге. Кондрат молчал. Казалось, что он чем-то сильно удручен и что-то хочет сказать, но не решается.
– Вы правы. Я с вами согласна насчет родных... – сказала Тоська.
Кондрат безразлично пожал плечами и ничего не ответил. Показалось, что он думает уже о чем-то другом, что его заботит больше, чем этот спор.
Они молча дошли до площади. На ней стояла машина Платона. В кабине виднелся его неподвижный силуэт.
– Ура! – тихо сказала Тоська.
– «У;;ра! ;ра!— закричали тут швамбраны все», – так же тихо сказал Кондрат.
«Ишь, начитанный какой…» – покосилась на него Тоська и кивнула:
– Спасибо, что проводил!
– Так ты в Покровском живешь? – неожиданно спросил он, обратившись к ней на ты, – И где там?.. Может, в гости приеду…
– Приезжай. Изба недалеко от школы, около колодца. В ограде. Спроси. Тебе покажут!
Тоська подошла к машине, открыла дверцу кабины, оглянулась, чтобы махнуть на прощание рукой, но Кондрат уже отвернулся и быстро шагал в сторону дома.
Платон завел мотор, и грузовик, трясясь, покатил по неровной дороге.
– Кавалера себе завела?
– Нет, в гостях была у своей знакомой. Это ее сын меня провожал.
– Ну и чо в гостях делала?
– Чай пили, разговаривали…
– О чем?
– Много о чем... Сразу и не скажешь… – Тоська действительно не могла сосредоточиться.
Гудел мотор, в кабине было душно, пахло бензином.
Радостное возбуждение уходило... Она вспомнила, как обрадовалась рукописи, которая давала ей интересную встречу с незнакомым человеком, талантливым поэтом... Так всю жизнь она и восхищается кем-то чужим, читает, узнает о них, восторгается... Не замечая, что рядом близкие люди, рядом целые миры, в которых ты можешь узнать все про себя... Кондрат прав! Прожить рядом с человеком, со своим отцом и ничего не знать о нем! А теперь и не узнать! И уже не спросить, что его тревожило, о чем мечтал, где воевал, было ли ему страшно... За что медали получил, орден – за какое личное мужество.
«Да просто бы… просто бы поговорить… У-у-у…» – молча завыла она.– Ты чо? – с тревогой взглянул на нее Платон. – Затошнило? От бензина?
– Нет! – передохнув, тоскливо сказала Тоська. – Не от бензина! От себя! От того, что всё проходит! От того, что ничего нельзя возвратить!
– Раз всё проходит, значит и тоска твоя тоже пройдет! – успокоил ее умный Платон.
– Ты прав! – сказала Тоська и постаралась приободриться. Но тоска не уходила. А еще к ней прибавилась непонятная тревога...
– Платон, а за что давали медали «За отвагу», «Красную Звезду», «За боевые заслуги»?
– Ты ж сама сказала: за отвагу, за подвиги. В войну…
– Ты знаешь, а на медали «За боевые заслуги» внизу перекрещивались винтовка и сабля. Но в Отечественную на саблях же не рубились?
– Кажись, рубились. И в финскую тоже! У кого эти награды видела? Спроси!
– Уже не спросишь… – грустно сказала Тоська, напрягая память. Какие-то обрывки воспоминаний пронеслись... Однажды слышала, как папа, выпив, кому-то говорил: «Это страшно… На скаку его рубишь, а он еще живет, в седле держится, скачет, лошадь несет… Хочу забыть… Времени сколько прошло… И не могу…»
Как же он жил с памятью об этом? Ведь он был совсем не воинственный, добрый, мягкий. Бывший учитель… Или еще… С кем-то он говорил, вспоминали…
– Платон, хочешь, я тебе случай расскажу? Военный… Мне один человек рассказывал.
– Давай.
– Ну вот…
Тоська напрягла память и несвязно, по-ученически, стала рассказывать:
– У них задание было проверить обстановку в одной деревне, где немцы были. Они пришли туда и увидели, что немцы ушли. Хотели уже возвращаться, докладывать… Но показалось странным, что пусто как-то в деревне, никого не слышно. Попрятались? Тогда один из них зашел в избу, чтобы узнать. И там такое увидел, что до сих пор помнит… Грудной ребенок с кровяным крошевом вместо головы у печки и растерзанная убитая женщина рядом… Видно, защищала, да не смогла…
Они еще в избы зашли, а везде то же самое… Каратели прошли. И вот он говорит, что, когда это увидели, себя не помнили… Молодые… Кровь в голову… Их было мало. Но они догнали этот отряд. Большой отряд. Отряд был пеший, а они – на конях… И всех расстреляли. С ненавистью. Без приказа. Только я думаю, почему приказа не было? Ведь война?
– Может, тот человек, ну, который это рассказывал… Он, наверное, в конной разведке служил. Мне отец тоже рассказывал, что в бой разведчики не вступали, нельзя было, чтоб их обнаружили. Ведь их задача – разведка, а не бой! Вот если посылали в «разведку боем», то тогда они огонь на себя вызывали. Отец говорил, что называлось это – «разведка смертью».
– Да? Конная разведка? – открыла рот Тоська. Ну конечно же! Старая пожелтевшая фотография: папа в военной форме (красиво: гимнастерка навыпуск, галифе!) держит под уздцы лошадь. «Это мой самый верный друг. Не раз меня выручала!» – «Эта лошадь? А что ты делал?» – «Воду с ней возили!» – смеялся он. – «Водовозом был?» – «Приходилось…»
Она опять зашмыгала носом и замолчала. Чему-то глубоко и удрученно вздохнув, замолчал и Платон. Ему тоже, видно, было о чем вспомнить.
Уже в темноте приехали в деревню. Высадив Тоську, серьезный Платон уехал, а усталая от переживаний Тоська пошла к себе.
Как только она открыла дверь, девчонки тут же выскочили из комнаты ей навстречу.
– Мы тебя ждем, ждем! Что так долго? Здесь такое!..
– Я ж предупредила. Что случилось?
– Уж случилось! Тебя директор весь день искал.
– Зачем?
– Ты после школьного праздника зачем с учениками в школе осталась?
– Убирались. Я же ответственная за вечер была...
– А директор бутылки сегодня обнаружил в кладовке. Клава, уборщица, донесла... Тебе – выговор с занесением в личное дело!
– За что? Что бутылки не выбросили? Так не успели. Поздно было. Хотели в магазин сдать Пане.
– За то, что водку с учениками пьянствуешь! Он сказал, что ты «занимаешься с учениками панибратством»!
– Че-ем? – не поверила Тоська.
– Панибратством!.. И они принялись безудержно хохотать. Внутреннее напряжение у Тоськи спало, и она зашлась в приступе смеха.
– Ну и что же вы не объяснили, что бутылки – не для панибратства! – спросила Тоська, когда приступ смеха прошел и стало легче на душе.
– Пытались, он и слушать не хочет! Велел тебе объяснительную писать.
– Ладно, напишу. Сейчас отдохну с дороги, умоюсь... Давайте чаю попьем. У меня пирожки вкусные с морковкой. Ставьте чайник!
Тоська прошла в комнату, достала из-за тумбочки старенький «архивный» портфель, в котором хранила свои дневники, фотографии, письма… Сейчас он был почти пустым. Достала из сумки газетный сверток. Захотелось прямо сейчас развернуть его, хотя бы пробежать глазами. Но уже заглянула Валь Санна: «Что там у тебя?» – «Так, ничего!» Тоська быстро сунула сверток в портфель и задвинула его обратно, за тумбочку. Она решила рукопись им пока не показывать, держать в секрете от них и ото всех.
Когда был выпит чай и съедены пирожки, девчонки стали готовиться ко сну, а Тоська села писать объяснительную. Написала быстро и начисто, без исправлений. Вдруг пришло вдохновение. Может быть, из-за недавних душевных переживаний? Прочитала вслух уже лежащим в постелях девчонкам. Они посмеялись и стали прикидывать, как отнесется к объяснительной директор.
– Он не поймет! – уверенно сказала Таня. – И влепит тебе выговор с занесением!
– Поймет! Разозлится и заставит переписывать! – уже с закрытыми глазами сообщила свое мнение Валь Санна.
– В жизни часто бывает так, как и не предполагаешь! Завтра посмотрим! – Тоська выключила свет, легла и тут же крепко заснула.
Листок с объяснительной остался лежать на столе.
Объяснительная
Я, такая-то, объясняю директору такому-то, что на праздник 8 марта в соответствии с принятым руководством школы решением планировалось дарить цветы женской части школьного коллектива. Во исполнения этого решения мною, за неимением цветов, были предприняты меры и проведены следующие мероприятия с учащимися школы.
А именно: уполномоченными лицами были срезаны веточки березы, которые были поставлены в воду с целью распущения их к празднику, что и было успешно осуществлено; чтобы веточки не завяли и эстетично смотрелись, было принято решение сделать из пустых бутылок вазы, что и было совершено учениками посредством обертывания цветным тонким картоном пустых бутылок. После раздачи цветов-веточек женской части коллектива бутылки были освобождены от эстетизирующих их картонных оберток и складированы в кладовой для последующей сдачи их в магазин продавщице Прасковье Онипченко.
Однако осуществить намеченное не удалось из-за обнаружения оных уборщицей Клавдией (фамилия Клавдии мне неизвестна, но это та, которая одиёт халат не на работе, а дома. И там же снашивает) и дезинформирования ею Вас путём сообщения недостоверной информации. Довожу до Вашего сведения, что она же присвоила не принадлежащие ей вышеупомянутые бутылки с целью использования их по неизвестному мне назначению.
Первоначальное содержимое вышепоименованных бутылок осталось мне неизвестным ввиду того, что они для меня представляли интерес исключительно с целью использования по эстетическому и культурному назначению, о чём я уже написала выше.
Настоящим заявляю, что никаким панибратством с учениками не занималась, и они также могут подтвердить, что этим со мной не занимались. На основании вышеизложенного заявляю нижеследующее: с формулировкой приказа не согласна и объявление мне выговора считаю немотивированным.
Число Подпись
Глава 4 Школа 1
© Copyright: Татьяна Каппа, 2026
Свидетельство о публикации №226031902075
Свидетельство о публикации №226031902075
Рецензии