Глава 4 Школа 2

На следующее утро, как только Тоська вошла в школу, уборщица Клавдия, возившаяся с ведрами в кладовой, выглянула оттуда и, поджав губы, напомнила: «К директору ступай… объясняться!» Укоризненно покачала вслед головой: «Училка еще называется!»
Тоська сняла пальто в учительской, причесалась, достала из портфеля объяснительную и пошла «на ковер». Постучала. Вошла. Вежливо поздоровалась. Директор с красным лицом сидел за столом и разговаривал по телефону. Красной была даже кожа на голове, просвечивающая под редкими волосами. Она поняла, что он разговаривает с начальством. И стала ждать. Поймала взгляд директора, показала, что, мол, объяснительную принесла, уйти сейчас, не мешать?
Директор, слушая, мотнул головой: «Не уходи!» И протянул руку за бумагой.
– Да, да, всё понял... Она уже здесь... Ждем! Когда? Да! Ждем! До... – не закончил директор. Видно, на другом конце не дослушали его и разъединились.
 Директор несколько секунд озадаченно смотрел на трубку, потом на Тоську, потом на листок в руке.
Положив трубку на рычажки, рассеянно пробежал глазами по листку с Тоськиной объяснительной, положил листок на стол.
– Значит так, Антонида Екимовна, к нам сейчас приедет начальство из района.
– Меня прорабатывать, что панибратством занимаюсь?
– Из райкома комсомола… – не слыша ее, занятый своими мыслями, сказал директор. – Хотят вас забрать в район, как Таисью Матвевну. Только ее тогда по партейной линии забрали, а вас – по комсомольской!
– Как это забрать? Куда? За что?
Тоська растерялась.
– Ну как? Так. Им виднее. Ладно... Идите сейчас на уроки. Как приедут, я позову!
– А если я не хочу, чтобы меня забирали?
– Всё. Разговоры потом! Звонок уже на урок был. Идите!
Тоська пошла в класс. В душе была надежда, что райкомовские не приедут. Может, машина у них сломается, или застрянут по дороге, или раздумают... А может, они пошутили? Как так – забрать?
Но райкомовские приехали.
До конца урока оставалось несколько минут, как по дороге к школе проехала незнакомая машина марки «козел». Тоська увидела ее в окно. Райкомовские. Всё-таки приехали. Интересно, какие они?
Тоська вспомнила своих институтских комсомольских вожаков. Один был ленинским стипендиантом, и все знали, что он занимает должность секретаря комсомольской организации для того, чтобы потом вступить в партию. Так было нужно для будущей карьеры ученого.
Другой делал ставку на будущее повышение по комсомольской линии. Поэтому старался отличиться делами. Его Тоська запомнила как активного организатора утренних проверок наличия в общежитии студентов, просыпающих первые лекции. Особенно одну проверку, которую потом долго обсуждали. Секретарь устроил ее по наушничеству: ему донесли, что его девушка ночует у студента Прошкина. Рано утром секретарь с деканом, комендантом и общественниками-комсомольцами стояли на втором, мужском этаже общежития у двери комнаты Прошкина. На громкий стук и грозные окрики: «Студент Прошкин! Немедленно откройте дверь! Здесь декан факультета!» распахнулись двери всех комнат, кроме этой. Тогда комендант открыл дверь дежурным ключом, и все ворвались в комнату, которая оказалась пуста! Но было приоткрыто окно, а под ним на свежем снегу широкого и длинного козырька над входом в общежитие, отпечатались ведущие в соседнее окно две пары следов босых ног: мужских и женских. Бросились в соседнюю комнату, но там были только хозяева, которые образцово-показательно собирались на занятия и не понимали, что за следы на снегу по козырьку, ведущие в их окно, и о ком у них спрашивают.
Поймать с поличным никого не удалось. Чьи следы были – неизвестно. Но секретарь знал точно: это была она, его девушка. Узнал тапочки, которые она в спешке оставила под кроватью.
И он отомстил. Сначала Прошкина исключили из комсомола. Говорят, что на собрании, где решался вопрос о его исключении, он своими словами навредил себе: сказал, что послушные и недумающие комсомольцы-заседатели так же проголосуют за упразднение комсомольской организации, как сейчас голосуют за его, Прошкина,  исключение. Об этом рассказывали с удивлением. Как так – за упразднение комсомола? Он – вечен! Понятно, что Прошкина за такие слова тут же единогласно исключили. Сначала из комсомола, а потом – из института.
Отомстил секретарь и своей девушке. Он нашёл каких-то свидетелей, и за аморальное поведение ее сначала прорабатывали на заседаниях, комсомольских собраниях, но она оказалась несознательной и не раскаялась, а держалась с вызовом, что никак не вязалось с обликом комсомолки. Тогда ее тоже исключили из комсомола.
Интересно, а какие эти?
Эти ждать конца урока не захотели.
– Антонид Екимна! Приехали... – сипло позвал директор, заглянув в класс, и, прочистив горло, грозно ученикам: «Сидеть у меня тихо до конца урока!»
Тоська собрала тетради, взяла классный журнал и вышла.
Медленно ведя ее по коридору к своему кабинету, понизив голос до шепота, директор поучал: «Антонида Екимовна! Посерьезнее в разговоре! Они сами – люди серьезные! Они хотят вас к себе забрать!»
– Зачем?
– Хорошо себя зарекомендовали! Слух до них дошел! Шепот построжел.
– Сколько их?
– Два человека. Очень серьезные!
– Владимир Трофимыч, – вдруг испугалась Тоська, – я не пойду! Скажите им, что я здесь нужна! Давайте вы им сами скажете, а я не пойду!
Но директор со строгим лицом уже открыл дверь и легонько подтолкнул Тоську внутрь кабинета. Тоська вошла, обреченно вздохнув. За директорским столом сидел ничем не примечательный молодой человек с короткой стрижкой, в черной водолазке и строгом костюме. Тоське он сразу не понравился. Ну точно как тот их устроитель утренних проверок. В руке комсомолец держал листок с Тоськиной объяснительной и с серьезным лицом читал вслух.
Рядом на стуле, обхватив сцепленными руками колено, вальяжно сидел второй. Со снисходительной усмешкой слушал. «Что-то на комсомольца не очень-то похож. Во-первых, возраст. Какой-то старый.... Вон лысина просвечивает... Во-вторых, кашне...»
– А вот и Антонида Екимовна! Знакомьтесь! – заговорил директор, прервав Тоськины наблюдения на «во-вторых...»
Они не встали Тоське навстречу, не представились, а только кивнули, пристально ее разглядывая. Ну и порядки!
– Владимир Трофимович, подождите где-нибудь, пока мы поговорим с Антониной!
– Ага. Ладно. Я – в учительской... Если чё...
И директор, опять растерянно посмотрев на Тоську, вышел, аккуратно и осторожно прикрыв за собой дверь.
Тоська подошла к старенькому директорскому дивану, что неуютно стоял перед окном, села, одернула юбку и приготовилась слушать.
Комсомольцы молча ждали.
– Мы из райкома комсомола, Тоня. Времени у нас мало, поэтому – сразу о деле. Вот приехали познакомиться с вами, – по-деловому заговорил комсомолец, сидящий за столом.
– Много о вас слышали! – кивнул головой лысый.
– И что слышали?
– Что? «Застольный» комсомолец открыл папку, достал бумагу, стал читать: «Активная, инициативная, добросовестно относится к работе… не избегает и общественной работы…». Хотя, – вдруг посерьезнел он и взял в руку лист бумаги, – вот объяснительную пишете, выговор имеете за то, что «панибратством с учениками занимаетесь»!
«Шутит? – пригляделась к нему Тоська: – Нет. Серьезно. Ну надо же!»
– Я как раз и объясняю, что не занимаюсь панибратством.
– И это хорошо! Мы на это смотрим шире. В общем, так. Мы предварительно всё узнали о вас, обсудили, теперь посмотрели. Думаю, что решение будет положительным, – коротко и четко объяснил «застольный».
– Скажите, что для вас значит комсомол? – вдруг серьезно спросил старший, убрал руки с колена и сложил их на груди.
– Ну... собрания, субботники, взносы комсомольские...
– И всё?
– Если в узком смысле.
– А – в широком?
– В смысле «всемирного стройотряда»?
– Да! Освоение новых земель, строительство городов будущего... И везде впереди мы, комсомольцы. Увлечь за собой, показать пример, помочь в сложных ситуациях. Позаботиться о быте, о культурном досуге... Вот наша задача!
«Демагог. Как и тот, мстительный секретарь!» – подумала Тоська и промолчала на всякий случай.
– Какой у вас оклад? – застольный комсомолец понял ее молчание по-своему.
– 80 рублей!
Старший иронично хмыкнул. Но Тоська, не обращая внимания на его хмыканье, строго продолжила: «Плюс десятка за классное руководство и плюс десятка – за факультатив!»
– Надо же... Одни плюсы! А минусы?
– Есть и минусы: еда, книги... Маме посылаю.
– Развлечения? Какие?
– Их немного: кино, книги. В основном – работа.
– Какие перспективы?
Тоська неопределенно пожала плечами.
– А у нас плюсы перекроют твои минусы! – перейдя на «ты», вступил старший. Как в игру включился. – У нас большие возможности! Мы – передовой отряд молодежи!
– Вы? – чуть усмехнувшись, уточнила у него Тоська. – Из отряда молодежи?
– Я! – ничуть не смутившись, ответил он и вдруг бодро пропел:
«Не расста-анусь с комсомоло-ом! Буду вечно молоды-ым!»
– Это прямо какое-то средство Макропулоса!
– Какое средство? – переспросил младший.
– Я – про вечную молодость. Это – из Чапека.
– А... Ну вот. И чувство юмора у вас есть! И это хо-ро-шо! – одобрил старший.
– Да. Так, продолжим. У нас, естественно, есть перспективы: сначала район, потом область, ну и дальше, еще выше! Как себя покажете! – младший важно поднял палец.
Надо было сделать так, чтобы они не захотели брать ее с собой, и Тоська стала говорить.
– А при чем здесь комсомол? Получается, что если – не комсомольцы, то не поедут работать, целину поднимать, города строить, деньги зарабатывать? А досуг, между прочим, организуют культпросветработники. Вы-то при чем? И что буду у вас делать я? Взносы собирать?
Комсомольцы слушали ее молча.
– Ну что ж! – «застольный» комсомолец стал собирать бумаги в папку. – Мы это уже слыхали, и не раз, от несознательных людей. От вас... – он поднял бумагу с ее характеристикой – этого услышать не ожидали! Ошиблись в вас. Жаль.
В коридоре громко задребезжал звонок.
– У вас, кажется, уроки сейчас?
– Да. Перемена закончилась. Мне надо на урок. Я могу идти?
– Да. Можете.
– Всего вам хорошего! – Тоська повернулась и вышла. Закрыла дверь, перевела дух, зашла в учительскую за журналом и пошла в класс.
После урока директор позвал Тоську в кабинет.
– Значит, не сговорились?
– Это они вам так сказали?
– Не, они по-другому сказали...
– А что они сказали?
– Ну... сказали, что вы, Антонида Екимовна, еще незрелая...
– Это как это? – обиделась Тоська. – В смысле... как женщина?
– Не... – даже растерялся директор и невольно окинул ее мужским взглядом. – В этом смысле нет... Не, это – в хорошем... в этом... политическом смысле. Ну... не в прямом, конечно, смысле, – запутался директор.
– Ну если в политическом...
– Ну чо они еще скажут? – Владимир Трофимыч взял себя в руки и с улыбкой спросил: – Значит, не понравились друг дружке?
– Не понравились.
– А почему?
– Я – незрелая, а они... Один – зрелый, другой – перезрелый. Как мы можем друг дружке понравиться? С ними не вперед, а назад. Говорят как на собрании, сесть не предложили, Чапека не читали...
– Ну они – начальство. Им по-другому нельзя. С их спрос! – устало парировал директор.
– Наверное, – вяло согласилась Тоська. Она тоже устала. О комсомольцах говорить было уже неинтересно, да и нечего.
– Так, – вдруг вспомнил директор. – Вы почему до сих пор объяснительную мне не предоставили?
– Владимир Трофимыч! Я же вам отдала ее здесь, в кабинете! Вы ее на стол положили!
Тоська даже с каким-то облегчением вспомнила, что объяснительную держал в руке комсомолец, наверное, он и забрал с собой как доказательство ее незрелости. И хорошо...
– Да? – растерялся директор. – Чо-то я найти не могу!
Он перебрал бумаги на столе... 
– На столе нет. Положил куда-то. Ну ладно.  Потом найду. Ладно, Екимовна, ступай!
Тоська пошла в учительскую. Там уже всё знали.
– Ну и дура же ты! Тебе тако-ое предложили! Всю жизнь потом жалеть будешь! – сказала Роза. – Если бы мне...
– Больше ведь не предложат! – оторвав взгляд от окна, поддакнула сестре Файка и опять стала смотреть в окно.
– Она, наверное, хочет всю эту жизнь работать в нашей деревне, – криво улыбнулась историчка и пошла пятнами.
– Рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше!
– Откуда ты знаешь, что там лучше?
– После нашей деревни – везде хорошо!
– Это потому что вы – пришлые!
– Ну хватит вам… Зачем вы так? – примирительно сказала Екатерина Максимовна. – Это ее решение. Есть какие-то причины, почему Тоня так решила. Не всё объяснишь.
– Причины. Какие причины? Если только жених дома ждет! Одна причина у Антониды Екимовны нашей!
И все посмотрели на Тоську.
 Она только пожала плечами. Молча оделась и вышла из школы. «Козел» все еще стоял у ограды школы. «Наверное, кого-нибудь еще за власть агитируют!» – усмехнулась Тоська и отправилась домой.
Она не жалела, что так поступила. «Комсомольцы» ей не понравились, а личные симпатии много для нее значили. Вспомнив, как Роза сказала: «Всю жизнь потом жалеть будешь!», она легкомысленно махнула рукой: «Ничего. Поживем – увидим!»
Пройдет время, и она, глядя на чиновников у власти, которые вышли из «шинели» партии и комсомола, подумает, что, согласись она тогда на уговоры комсомольцев, была бы сейчас тоже хозяйкой жизни, такой… Матвиенкой. Подумает и не пожалеет.

***

Уже в сенцах, счищая веником снег с валенок, Тоська услышала мужской голос и смех девчонок. «Вольдемарт?» Нет, кажется, на гитаре кто-то играет.
Она открыла дверь. За столом сидели девчонки и Кондрат с Тоськиной гитарой в руках.
– Привет!
– Привет! – Кондрат встал и церемонно наклонил голову в приветствии. – Как и обещал!
– Что обещал?
– Обещал в гости приехать… Вот. Приехал!
Девчонки, сделав губы «бантиком», лукаво переглянулись.
– На чем ехал?
– На «козле» с райкомовскими. И они о тебе всю дорогу расспрашивали!
– И что ты сказал?
Кондрат подмигнул девчонкам, взял несколько аккордов на гитаре и запел, на ходу меняя слова старой песни:

В селе, в отдаленном районе,
Шестая изба от угла,
Чудесная девушка Тоня
 Согласно прописке жила... – пел он хорошо и душевно. Благосклонно слушая, Тоська разглядывала его. Какие-то в нем произошли изменения. Спокойнее стал, что ли? Такими становятся люди, решившиеся на что-то. Глаза только неспокойные...
 …Прощай, Антонина Петровна,
Неспетая песня моя! – допел он и ударил по струнам заключительным аккордом.
– Хорошо поешь! – похвалила Тоська. – Только это не про меня! Я – не Петровна! Я – Акимовна! И еще, чтоб ты знал: в деревне нет прописки!
– А это я специально! – засмеялся Кондрат.  – Ну что? Хорошо я про тебя сказал?
– Так хорошо, что они побоялись взять меня с собой на передовую!
– Объясните же толком, кто кому сказал? – воскликнула Валь Санна. – Кто куда ехал?
– Объясняю: в школу приезжали комсомольцы из райкома комсомола. Один – молодой, другой – вечно молодой! То есть – пожилой! Сначала звали меня к себе работать, а потом передумали! Обозвали меня незрелой. Роза назвала дурой...
– Не захотела, что ли, с ними?
– Нет. А вы захотели бы?
– Я бы тоже отказалась, – сказала Таня. – Здесь всё – чужое. И от родных далеко. В школе – свой срок отработала и уехала домой. А из райкома уже не отпустят!
– А я не знаю, – Валь Санна задумчиво покачала головой. – В райкоме комсомола – перспективы, карьеру можно сделать. Оклады хорошие. Путевки дешевые, женихи приличные, в магазинах – блат... Я бы не отказалась!
– Кондрат, а ты что скажешь?
– Резон есть во всех ваших мнениях, – уклонился он от ответа. – А когда комсомольцы назад поедут? Не сказали?
– Когда я из школы уходила, их «козёл» у ограды еще стоял!
– Пойду узнаю, когда они назад. Как вашу школу-то найти?
– Погоди, провожу! Мне контрольные надо отнести. Я быстро!
Валь Санна побежала в комнату.
– Ну а я – за водой! Как всегда! Тонь, начинай готовить ужин! Таня надела ватник, завязала на голове платок и, громыхнув о косяк двери пустым ведром, вышла.
Кондрат оделся, взял свою сумку, подошел к Тоське, тихо сказал:
– Тонь, я хотел бы кое-что оставить. Только не для чужих глаз. У вас здесь всё общее. Есть, куда спрятать? – и он достал из сумки конверт.
Тоська взяла его. Обыкновенный запечатанный конверт. Легкий на вес – внутри лист, ну, может, два…
– Я готова! Пальто, платок – и можно идти! – появилась из комнаты Валь Санна в «учительском» платье и валенках.
– Я – тоже! – шутливо откозырял Кондрат и опять повернулся к Тоське. – Потом как-нибудь заберу. Ну? Есть заветное место?
– Есть, – Тоська вошла в комнату, достала из-за тумбочки «архивный» портфель, открыла его, всунула внутрь конверт. Закрыла и задвинула на прежнее место. Кондрат из кухни наблюдал за ней.
– Ну что? Мы идем? – Валь Санна, уже одетая в пальто, стояла у двери.
– Идем, идем! Посмотрю, вдруг не уехали, – Кондрат пошел к выходу, обернулся. – Ну а уехали – вернусь. Найдется где переночевать?
– Найдется!
И они ушли. А Тоська занялись приготовлением ужина. Принесла из холодных сенцев замороженное соленое сало с постными прослойками, порезала на кусочки, положила на горячую сковородку, стоящую на плите. Не удержалась и съела один. Вкусно! Вернулась с водой Таня. Вдвоем сели чистить картошку. Нарезали тонкими ломтиками и высыпали на сковороду, в которой уже аппетитно шкворчали ставшие золотисто-прозрачными кусочки сала.
– Готова! – Тоська в очередной раз перемешала картошку и стала сдвигать сковороду с огня.
– Уже? Что-то скоро! – удивилась Таня. – Дай-ка, попробую.
Она нацепила на вилку картофельный ломтик, куснула.
– Ну ты что? Она же сырая еще! – и переставила сковороду снова на огонь.
– Вот всегда так картошку и жарю! Помню, как на классном междусобойчике я тоже ее жарила, и веселый парень Ленька Драгулин сказал мне: «На тебе, Антонина, я ни за что не женюсь!» – «Это еще почему?» – удивилась я. Ведь была первой красавицей в классе! – Тоська иронично приосанилась. – А он мне: «Ты картошку не умеешь жарить! Она у тебя недожаренная всегда, сырая!»
– Сдержал обещание? Или еще не женат?
– Нет, женился на моей подруге! Она картошку правильно жарила!
– И все ее достоинства?
– Он ее любил, – развела Тоська руками и добавила: – По правде сказать,   мне нравится, когда жареные ломтики не мягкие до каши, а с легкой сыринкой!
Прибежала из школы Валь Санна, с порога сообщила, что Кондрат с комсомольцами не уехал, пошел на почту звонить матери.
Есть не сели, стали ждать Кондрата.
Он вернулся скоро, и не один. Постучав, распахнул дверь, потянул носом: «Вкусно пахнет!» Позади него в сенцах кто-то стучал ногами, сбивая снег.
– Кто это там? Уж не комсомольцы ли?
– Нет. Они уехали. Опоздал. А там… – Кондрат оглянулся назад.
– Девчат, привет! Как жисть молодая? – привычно крикнул ввалившийся вслед за ним Вольдемарт. Закрывая дверь, тоже потянул носом.
– Картошка? С жареным салом?
– С ним. Давайте за стол!
– А Кондрата пацаны наши чуть не отпи… не отху… – Вольдемарт запнулся, подбирая приличное слово. Так и не подобрав, закончил: «Ну… это…» И смазал себя кулаком снизу по скуле.– Стыдно, Вольдемарт! – укорила его Таня. – Не найти синоним в нашем великом и могучем русском языке! Стыдно!
– Чо не найти?
– Синоним. Слово, отличающееся по звучанию от твоего, но тождественное ему по смыслу.
– А…
– Тождественное – это равное, – услужливо поспешила пояснить Валь Санна.
– Думаю, что он искал эвфемизм. Я права? – чинно обратилась к Вольдемарту Тоська.
– Чо?
– Эвфемизм – это…
– Да ну вас!
– Он хотел сказать, что меня чуть не избили!
– За что? – удивились девчонки.
– А я, когда приехал сегодня, у пацана спрашивал, где здесь «в ограде» Антонина Акимовна живет. Вот они и подумали, что жених приехал! – снимая пальто, объяснил Кондрат. – Видно, кто-то виды на вашу Тоню имеет.
– Да уж ясно кто! – воодушевился обиженный Вольдемарт, пристраивая белое кашне на вешалке. – Хорошо, что я там был! Я пацанам так сказал: «Если чо... если тронете – дело будете иметь со мной! Поняли?»
Вольдемарт грозно поднял красный кулак.
– Ой! Как страшно! – засмеялись девчонки. – Они так тебя испугались!
– Нет! Вы не правы! Вольдемарт – молодец! Напрасно смеетесь! – заступился Кондрат, усаживаясь за стол. – И с Платоном договорился. Завтра утром меня в район захватит. И с пацанами. Без него бы так отделали, что пришлось бы вам меня выхаживать.
– А ты что, драться не умеешь?
– Ага, – заволновался Вольдемарт, – десять на одного!
– На двух! Ты-то на что?
– Хорош подначивать! Больно смелые!
– Ну ладно, ладно, Вольдемарт! Ты герой! Молодец! Мой руки! Давайте за стол.
Уселись, принялись за еду. Уплетая картошку, Вольдемарт повел умный разговор с Кондратом. Он оказался поклонником их музыкальной группы. Расспрашивал, как они на английском языке поют. Всё ли понятно на иностранном... Где берут слова, как учат... Кондрат терпеливо объяснял. Девчонки ели молча и слушали. Им тоже было интересно.
– А что за мужик был с тобой на почте? – вдруг поинтересовался Вольдемарт, – такой важный, деловой! И завистливо добавил: – Кашне шикарное! С узорами и завязано так чудно.
– А... – Кондрат откусил от огурца, пожевал и неловко закончил: – Так, мужик один!
– Кондрат, а как сегодня музыканты без тебя в этом ресторане, как его…«Сибирское»? – спросила Тоська, когда картошку доели и стали пить чай.
– А мы там больше не играем. Сафо Матвевна против.
– Что за Сафо Матвевна?
– Есть такая. Любительница древнегреческой поэзии.
– Со;фа? Знаю такую, – встрял Вольдемарт. – Буфетом заведовает! Я вот...
– Погоди ты! И что теперь?
– Мы теперь играем в клубе артели инвалидов! Называется «Красный луч».
– Почему?
– Почему так называется? Не знаю.
– Нет, почему в артели, а не в ресторане?
– А-а… длинная история, – махнул рукой Кондрат. – Неинтересно! А вот в артели интересно! Там работают милейшие люди, как говорит моя мать. Они не очень хорошо видят и ничего не слышат. Самое место для нас.
– А как же эти милейшие люди работают, если ничего не видят и не слышат?
– Веревочное производство. Там хорошо видеть и слышать не надо! Меня мать устроила через своего знакомого, Якова Семёновича. Тот переговорил с кем следует, и меня взяли. Ночным сторожем.
– И в их клубе играете?
– Репетируем. Там не совсем клуб. Красный уголок при цехе. Но удобно, громкость любая… Они же ничего не слышат!
– А как вы с ними разговариваете?
– Через Якова Семёновича. Он знает их язык на пальцах. Кондрат покрутил перед своим лицом пальцами.
– Надо же! Ну и какие в артели у тебя перспективы? Верёвки научат плести?
– Из кого? Из вас?
– Из нас не получится! Лучше из пакли.
– Умная какая! Паклю между бревен затыкают. Для тепла! – язвительно сказал Вольдемарт.
– А веревки вьют из прядильного волокна! Из стеблей конопли… – добавил Кондрат.
– Вей из конопли... Кто против! А грамотой тебя наградят?
– Обязательно!
– И венком из пакли… – потешались девчонки.
– И венком… – смеялся Кондрат. – И фото на Доску почета. Вот такое.
Кондрат в воздухе очертил руками раму и застыл с глупым лицом.
– Вольдемарт с таким лицом уже висит на Доске почета. На почте! И мы тоже хотим! – хохотали девчонки.
– Тоже!.. Заслужите сначала! – огрызался Вольдемарт.
– Точно! Заслужите! – поддержал его Кондрат. – Это дело серьезное. Вон комсомольцы Тоню определили как незрелую. А незрелых берем в экспедицию. Там все быстро дозревают.
– Что за экспедиция такая?
– А… Планируется экспедиция в тайгу. Яков Семёнович сказал. Берет меня с собой.
– Опять песни собирать? – вспомнив про его рассказ в ресторане, спросила Тоська.
– В артели «Красный луч» песен не поют, – еле заметно усмехнулся Кондрат.
– Лыко с берез драть, чтобы веревки в артели вить?
– Деревня! – пренебрежительно бросил Вольдемарт. – Из лыка лапти плетут! Тоже мне, училки!
– Мы не по этой части! Так что за тема экспедиции?
– Про это – пока молчок. Секрет! Но Яков Семенович говорит, что будет что-то очень интересное! В прошлой экспедиции, где-то в глубинке в тайге, видели настоящего Маугли! Живет в сарае, в клетке...
Кондрат помедлил и, придав голосу таинственность, закончил:
– А клетка отделана... настоящим янтарем! А?
– И златая цепь...
– Ну не цепь, а ошейник золотой. Ты про золотые прииски в Сибири слыхала?
– Ну... золото... прииски, но янтарь-то здесь откуда?
– Может, малахитом отделана?
– А малахит откуда? Или ты считаешь, что если Бажов жил в сибирском селе, а потом «Каменный цветок» написал, то теперь там должны цветы из малахита вырасти?
– А Бажов и жил там всего ничего, в гражданскую. Говорят, учительствовал.
– А я б хотел пожить в гражданскую! Время было интересное. Как в «Адьютанте и его превосходительстве»! – вдруг сказал Вольдемарт.
– Без «и»! – по учительской привычке поправила его Тоська. – А в Отечественную не хотел бы пожить?
– В войну? А чо? Хохмачно! Знаешь, как наш дед про нее рассказывал? Пошел он, грит, в разведку. Идет через сад, яблоки поспелые на деревьях, сорвал одно, грызет. Перелез через забор и – в сугроб. По самые уши. Я ему: «Дед, какой снег, а как же яблоко?» А он: «А чо яблоко? Я его не бросил, догрыз. Голодно же было!» Ха-ха-ха... – зашелся в смехе довольный рассказчик
– А вот совсем и не смешно! – обиделась за деда Тоська. – Дед старый. Память плохая. Он воевал. Тебя, дурака, защищал!
– Я, чтоб ты знала, после войны родился... Я ж посмешить хотел. Сразу – дурак! – уже в который раз обиделся Вольдемарт.
– Ну извини! Ты как-то очень уж обидно над дедом смеялся.
– Не смеялся я над дедом. Ладно. Пойду. Поздно уже.
Попрощавшись за руку с Кондратом, Вольдемарт ушел. Стали готовиться ко сну.  Кондрат потушил свет на кухне и лег на раскладушке у теплой печки. Поворочался на новом месте и быстро уснул.
В комнате, перешептываясь, укладывались спать девчонки.
– То-онь, – свесила голову с кровати Таня. – А он – ничего!
– Ага. Симпатичный и веселый, – поддакнула Валь Санна.
– Он вообще-то не очень веселый. Сегодня какой-то не такой.
– А зачем он приезжал? Что хотел? Соскучился?
– Что-то очень быстро. Она же только вчера у них в гостях была.
 – Слушайте, – озадаченно прошептала Тоська, – а действительно, зачем приезжал? Я и сама не знаю. И про эту клетку из янтаря, ошейник из золота. Что? Неужели правда?
– Что-то не верится!
– Завтра спросим! Давайте спать!
Уснули быстро.
Под утро во сне казалось, что по комнате шуршат и качаются тени, легко поднимается и опускается воздух. Это не будило, а благоприятствовало продолжению  сна. Было спокойно и приятно. Беду ничего не предвещало!
Утром Тоська встала раньше девчонок, тихонько оделась и вышла на кухню. Кондрата не было. Собранная раскладушка стояла у печки. На табуретке высилась аккуратная пирамидка постельного белья.
Уехал. Ночные вопросы так и остались без ответа.

***
Подходила к концу третья четверть. В последний день занятий директор собрал всех учителей на очередное собрание. Нужно было определить им дела на каникулы. Создать фронт работ. Сам Владимир Леонтьевич уезжал на это время в Новосибирск на очередные курсы переподготовки директоров сельских школ.
Учителя надеялись отдохнуть во время школьных каникул, но директор определил им другие задачи. Не всем, конечно. Молодым училкам. Которым, как все считали, все равно делать нечего. Хозяйства и семьи нет. А чем ещё заниматься? И во время каникул они должны были вместе с учениками собирать березовые почки. Для медицинских нужд. За эти коричневые комочки в районной аптеке школе платили деньги.
Роза с Файкой сидели отстраненно, всем видом своим показывая, что это к ним не относится. Роза уже успела передвинуть Тоське записку: «Девчата, я подниму вопрос о работе в каникулы. Поддержите!» Тоська прочитала, пожала плечами: «Зачем?»
– Когда начинается сбор почек в Сибири? – строго спросил директор, обращаясь к получившим задание.
Училки не знали и пожимали плечами.
– Берёзовые почки надо собирать, когда они только начинают набухать, – поучал он. И учителя, деревенские и опытные, согласно кивали головами. Ой, надо...
– А березовый сок когда можно собирать? – не унимался директор.
И этого городские училки тоже не знали. Они видели по весне в лесу бидоны, пристроенные к надрезам на березах. Им даже предлагали показать, как делать надрезы на дереве и собирать сок. Но было жаль резать ножом нежные стволы берез.
– До того как распустятся первые листочки на березе! – поднял директор указательный палец и продолжил: – Березовый сок очень полезен всем, особенно детям!
– Чем?
– Витаминов в ём много!
– Даже для таких гуманных целей, как витамины для здоровья детей, резать не будем! – заупрямились училки
– А для самогоночки? – призывно потер руки Пал Максимыч.
– Надо правильно ствол резать, девчата! Научить? – добродушно предложил краснолицый завхоз. – И с самогоночкой тоже подмогну!
– Так! Сейчас о почках говорим! Как их собирать! – директор вернул разговор в нужное русло. Они полезные, нужные для медицины и нашего организма во время болезни! Вот для наглядности!
Он развесил на крючках таблицы, которые из района привез лаборант Олешко.
Все пригляделись и ахнули. На таблицах были рисунки человеческих почек, целых и в разрезе. Почки были похожи на скрюченные зародыши. Или на бордовые бобы. Рисунок строения мочеполовой системы человека: правая и левая почки, идущие от них мочеточники, мочевой пузырь, мочеиспускательный канал. Стволы вен: синей идущей к сердцу, и алой – аорты.
Все интересом уставились на рисунки. А подслеповатый Пал Максимыч прошаркал валенками поближе к таблице и стал изучать местонахождение почек, прощупывая свой живот.
– Не там щупаешь, дядь Паш! – физрук Сашка подошел к нему и профессионально, ребром ладоней, легонько пристукнул ботаника по бокам.
– Здесь они! Проверено на личном опыте!
Пал Максимыч переместил свои руки на бока: «Надо же! Вон ведь они где! Жисть прожил, а свою внутренность не знаю!»
– Пие-ло-нефрит!.. – ошарашенно прочитал директор на таблице «Болезни почек». Опомнился и разозлился.
– Олешко, ефрит твою... Ты чо привез?
– Как и просили. Всё про почки! Наглядная агитация!
– Бере-о-зовых почек! Не человеческих! Дурень! Я ж говорил!
– Владим Трофимыч! – обиженно крикнул лаборант тонким голосом. – Чо просили, то и привез! Другого не было!
– А голова у тебя есть? Умник. Чо просили... – беззлобно передразнил его директор. Взял раздвижную указку, редкую вещь для деревенской школы, и подошел к таблицам. Выдвинув указку на полную длину, он учительским жестом обвел рисунок с разрезанной пополам почкой, напоминающей бордовый цветок с вкрапленными в стебель небольшими белыми камнями, похожими на необработанные алмазы. 
– У моего шурина, Зинаидиного брата, вот тоже такое было. Вот страсть-то! Операцию делали. Это вот тут... – директор было расстегнул пиджак, показать... Но все разом закричали: «На себе не показывают!» Директор руку отдернул, как от огня.
– Пить надо меньше! – сказала Роза.
– А ты наливала? – взвилась зеленоглазая Зинаида. – Это он на Васюгане работал! Там эти... ядовитые... отравления. И обломки с космоса падают! И горючка ядовитая!..
– Гептил называется. Да. Экология на Васюгане очень нездоровая! – поддержала ее химичка Лидия Кузьминична.
– Ептил энтот! А не  – «...пить надо меньше»! Больно умная! – не могла успокоиться Зинаида.
– А у нас? Здоровая, что ли? Мы же рядом с этими болотами.
– Вон училки в поход с ребятами туда ходили!
– Вот и болезни все от энтой экологии...
Разговор переключился на болезни. У кого что болит. Чем лечат. Молодые училки не включались в общий разговор. У них еще ничего не болело! И нефрит был для них только красивым камнем.
– Что же полезного в почках? Нужно знать их действия на наш организм… – директор опять вернулся к теме собрания. – Наш сибирский край богат лекарственными растениями…
 Тоська с улыбкой слушала и невольно любовалась директором. Директор в предвкушении поездки и предстоящей городской жизни был великодушен, красноречив, убедителен. Свободен. Широк. Тоська давно заметила, что широта жестов встречается у людей, совсем не широких. Обыкновенных людей. Даже где-то прижимистых. Она возникает, как правило, после подъемного события, когда кажется, что мир у твоих ног. Вот и Владимир Трофимыч ощущал свою значительность. Важная поездка в областную столицу окрыляла!
Есть люди и просто широких жизненных взглядов, независимо от подъемных событий! Таким был директор школы ее юности. Человек умный, смелый, широкий и душевно щедрый. Личность!
Как-то Тоська по его личной просьбе помогла лодырю-двоечнику Веркину закончить вторую четверть без двоек. Директор это оценил. Он ей, девчонке-девятикласснице, серьезно пожал руку, поблагодарил и наградил недельной поездкой в Ленинград! В числе других, также делом отличившихся школьников. Самых обычных, не «блатных».
10 января, когда после каникул все пошли в школу, они вместе с сопровождающим педагогом поехали в Ленинград. Это был щедрый подарок! Праздник!
...Гостиница «Астория», в которой они жили! Кто ещё может этим похвастаться?
...Впервые попробованное мороженое «Ленинградское» на заснеженном Невском. Шуршащая фольга, а под ней – сливочный цилиндрик в шоколадной глазури, посыпанной жареными орешками. И идет снег…
...Впервые в опере! Волшебная музыка Глинки. Тоська любила его музыку. Любила сказку Пушкина. «Дела давно минувших дней…» – поет Баян. Мерцающие глаза Головы. Очень крупная и совсем не юная Людмила. Поет взрослым голосом. Марш мелкого по сравнению с ней Черномора, молча путающегося в своей бороде. Задастый и толстый Ратмир, поющий женским голосом.
Северный мороз и обтянутые жестким капроном, промерзшие красными пятнами коленки молодых ленинградок. На них умопомрачительно смотрятся изящные зимние пальто выше колен и сапожки на каблучках, обхватывающие икры стройных ног. И Тоська завидует счастливым обладательницам этой красоты! Хочется так же, до красных пятен, мерзнуть, но быть в таком же наряде.
И остаются в памяти сфинксы с загадочными улыбками на гранитных пьедесталах набережных замерзшей Невы, золотой купол Исаакия с маятником Фуко, золочёный шпиль Петропавловки с летящим ангелом, кустодиевская «Масленица», жестяные натюрморты Петрова-Водкина, по аскетичности соответствующие благосостоянию ее семьи (в отличие от голландской, недостижимой для них продуктовой и фруктовой симфонии), живая сказка с волшебством – часы «Павлин», многообразие архитектурных стилей Северной Пальмиры, в которых она тогда ещё не разбиралась.
Мир расширил для нее свои границы, стал ярче, образнее…
Да здравствует Директор! Виват!
Он был творческой личностью. Выступление школьного хора к смотру художественной самодеятельности школ города директор готовил сам.
Большой зрительный зал Дома культуры. Хор стоит на сцене. Тоська в первом ряду, почти посередине. У нее – второй голос. Репетируют песню «Помни!». Директор что-то горячо обсуждает в зале, фантазирует, командует – и перед поющими на сцену опускают экран, на котором без звука идут сначала кадры военной хроники, потом кадры бомбежки Хиросимы.
Всё это впечатляет. Воодушевленный директор забегает на сцену за экран и репетирует придуманное им исполнение песни. Все должны в первом куплете: «Помни! Как гремели орудий раскаты, как в бою умирали солдаты...» – постепенно наращивать мощность голоса и, нарастив до оглушительной силы, внезапно стихать в начале второго. «Помни!» – выдыхает хор шепотом и дальше опять, по нарастающей! Волнующе и эффектно. Некоторые юные хористы всё никак не могут запомнить, в каком месте стихать. Директор бьется до последнего, репетирует с самыми бестолковыми. Бесполезно! Он машет на них рукой: им петь всю песню тихо, не в полный голос.
Генеральная репетиция. Директор в зале. Гаснет свет. Перед Тоськой на экране опять движутся огромные танки, бегут и открывают в крике рот солдаты! Звучит музыкальное вступление, и хор начинает петь. Наращивает силу голоса под отчаянный бег солдат, кричит за них, безмолвных! Вот хоровичка от рояля поднимает руку – пиано!
Хор обрывает песню, чтобы почти шепотом продолжить петь дальше.
И вдруг кто-то, забывшись, а может, засмотревшись на бегущих солдат, кричит в тишине: «Помни!» – и тут же испуганно замолкает. «Сейчас кажется, – подумала Тоська, – что этот детский вскрик в тишине мог бы подчеркнуть остроту кульминации!»
Но это сейчас. А тогда... Все замолкают и сжимаются, потому что фильм прекращается, в зале зажигается свет, экран едет вверх, и перед Тоськой возникает бессильный в своей ярости директор.
– Кто? – тихо спрашивает он. – Кто??? – его голос угрожающе крепчает, и все, и так уже испуганно молчащие, застывают, боясь пошевелиться.
– Еще раз! Тот, кто крикнул, чтоб всю песню молчал! Только рот открывал!!! Понятно? – показывает он большой кулак. Это понятно абсолютно всем. Дальше поют без ошибок.
Он договорился в Доме культуры о бесплатном сеансе для старшеклассников фильма Ромма «Обыкновенный фашизм». Для Тоськи фашизм был конкретен: это – фашисты, немецкие солдаты. С ними сражались советские солдаты, ее  отец. Они его победили. В фильме понятие фашизма было глубже: это была идеология превосходства одной нации над другой. С этим она столкнется уже потом, взрослой...
Уроки обществоведения, которые вел директор были жизненными уроками. Тоська их любила. Они были интересные. Необычные домашние задания: прочитать в газете «Известия» статью журналиста-политолога, выделить главные мысли, обосновать свое согласие или не согласие с ними. Директор говорил об их активной гражданской позиции, которой пока у них нет. Тоська недоумевала, а разве то, что они любят Родину, учатся, что их родители честно работают, а потом и они сами будут работать на ее процветание, а государство в ответ будет заботится о них – не есть та самая позиция? Нет, объяснял директор, она не заключается в слепой надежде на государство, которое о них всегда будет заботиться. Тогда это казалось странным: как так, не полагаться на государство? Социализм! Родители работают, налоги патят, облигации покупают для его поддержки, чтобы у их детей было будущее, а у них – спокойная старость! И земля наша – велика и обильна. И всё на ней – в порядке!
Кто мог тогда подумать, что пройдет время и окажется, что не всё было на великой земле в порядке. Государство перестанет заботиться о народе, о стариках, детях...
Это уже не будет казаться смешным…
Но это будет еще не скоро, а пока на уроках директора ученики обсуждали жизнь в стране, улучшилась ли она.
– У кого есть телевизоры? – спрашивал директор, и все поднимали руки.
– А пять лет назад поднялась бы одна рука!
– И эта рука была бы ваша! – шутил кто-то остроумный. И все смеялись.
Обсуждали, будет ли коммунизм в 80-ом году, который обещал Хрущев, его отставку...
– Когда пишут: ушел в отставку по собственному желанию, читай: просто сняли! – сказал он на это.
Сняли и его. Любимого директора. У таких ярких людей всегда есть враги. Иногда это – оппоненты, иногда – просто завистники.
Бывший двоечник Веркин, «подтянутый» Тоськой, худенький и малорослый, но с самомнением, с гордостью рассказывал Тоське, что директор в своем кабинете на него замахнулся, но не попал: кулак прошел мимо Веркина в стену. Директор на кулак свой подул и сказал: в следующий раз, если мать не будешь слушать, прогуливать уроки и не исправишь двойки, точно попаду! Веркин объяснял прошедший мимо него кулак директора своей увертливостью, но его уважительное и даже немного завистливое (Веркин рос без отца): «Знаешь, как батя!», говорило, что увертливость его не при чем. Директор был хорошим педагогом.
Веркин школу закончил. Служил в армии. Танкистом. Был в Чехословакии. Присылал Тоське письма. Писал о себе так: «И тут выхожу я – физически широкоплечий!»

***

 Начались каникулы. Владимир Трофимович улетел в Новосибирск.
Свободные от занятий училки занялись порученной им работой: ходили с учениками на лесосеку собирать березовые почки. Насобирали много.
И в остальные дни просто гуляли по весеннему лесу, и «в тишине слышен был шорох прошлогодних листьев, шевелившихся от таянья земли и от росту трав…» И они склонялись к мокрым «грифельного цвета» осиновым листьям и слушали их шорохи. Стаявший снег скапливался в низине, образуя прозрачное озерцо, дно которого устилали оставшиеся с осени и сметенные ветром, осиновые листья (именно грифельного цвета!), желто-коричневые березовые листочки, листья клена, но уже не яркие, а с благородной бурой пожухлостью от зимнего лежания под снегом… В глубине леса, в его чаще, кое-где держался рваным губчатым слоем подтаявший снег.
Приходили домой усталые, надышавшиеся весенним воздухом, наскоро перекусывали и спали. Постоянно хотелось спать. Весна. Вечером бежали в клуб смотреть кино.
В субботу сходили в баню к Василисе.
Баню топили по-черному. Женщины мылись после мужиков. А уже за ними – училки. От деревянной бани во все стороны шел пар. Казалось, что внутри кипит котел с водой, где моется черт. Черт очень хорошо подходил к черным бревнам темной парной, жаркой и влажной.
После помывки зашли в дом обсохнуть, чтобы не идти к себе по деревне с мокрой головой. Свекровка Василисы позвала их на кухню. Они распустили волосы, чтобы сохли, пошли.
Сама свекровка хозяйкой сидела за столом в полотняной рубахе, раскрасневшаяся, с мокрыми волосами, заплетенными в две косицы. Веселая, добрая. Тоська представила ее молодой… А она была красивой в молодости! Да и сейчас она совсем еще не старая! Почему женщины с возрастом так меняются, расползаются квашней? Неужели и я такая же буду?
– Девки, кваску попейте после баньки-то! – она разлила его по стаканам из пятилитровой банки. Квас был желтый, с белой пеной, холодный...
Девчонки с жадностью, залпом выпили. Квас отдавал дрожжами.
– Ух, хорошо! Вкусно!.. – похвалили они. Свекровка налила еще.
– Давайте, девки!..
Девки выпили еще. В голове зашумело, закачало, ноги стали ватные, язык непослушный...
– Что это... за квас такой... хмельной? – потрясла головой Тоська.
– Бражка она и есть бражка! – засмеялась свекровка. – Ядреная! Чоб мозги пробивала!
До своей избы училки еле доползли. Уже вечерело, и на улице никто их не увидел. Придя к себе, тут же рухнули на кровати и проспали до утра.

***

За время каникул Тоська вспоминала о рукописи только перед сном.
«Чтобы завтра…» – стыдила она себя каждый раз перед сном и тут же засыпала. Завтра… завтра… завтра… А завтра… уже первый день занятий последней четвертой четверти.
Прилетел из Новосибирска Владимир Трофимыч. Платон съездил за ним в аэропорт.
В школу директор пришел новым, почти городским человеком, переполненный свежими идеями, свежо пахнущий «Шипром». И в новом галстуке, завязанном... пионерским узлом!
На вопрос «Как там Новосибирск?» только отмахнулся: «А что ему будет? Стоит!»
Действительно, что ему будет? Глупый вопрос! Но обычно директор был более разговорчив после поездок.
– Владимир Трофимыч, это что, в Новосибирске новая мода на узлы? – поинтересовалась Тоська, кивнув на его галстук.
– А что? Так не вяжут? – смущенно улыбнулся директор. – Я развязал, как приехал, а как завязать снова, не знаю. И Зинаида не умеет. Вот сын Колька завязал!
Он окончательно сконфузился.
– С таким узлом будете ходить? Или – перевязать?
– А вы чо, умеете, Антонида Екимовна? – обрадовался Владимир Трофимыч.
– Женщина должна уметь завязать галстук мужчине, а уж дорогому директору – просто обязана! – балагурила Тоська. – Ну так что? Перевязать?
– Ну...
– А это не будет считаться панибратством?
Директор не понял. Он уже забыл про этот выговор. Что-то произошло с ним, другие мысли занимали его.
Он встал, вытянул шею. Тоська подошла. Директор отвернул лицо в сторону. Старался не дышать на нее. Она подняла ему воротничок, развязала галстук.
– Какой вам узел? Классический? Или современный?
– Нет-нет! – испугался директор. – Современный не надо. Мне этот, как его, ну... первый который...
– Классический? Сделаем! – Тоська разгладила галстук рукой и перекинула его под воротничком вокруг шеи, стала завязывать, поглядывая на директора. Поправляя воротничок, повернула рукой его лицо в другую сторону и увидела незажившую ссадину на скуле. Директор смущенно мотнул голову на прежнее место.
– Спасибо, Антонида Екимовна! – сказал официально, чтобы скрыть смущение.
– Пожалуйста, Владимир Трофимыч! Если чо – обращайтесь! Поможем! Двойным морским завяжем! – снимая напряжение, пошутила Тоська и, уже без шутки, добавила: – Вы его больше не развязывайте! Ослабьте только, вот так – она показала – и через голову снимите!
Все эти почти родственные касания как-то даже сблизили их и расположили друг к другу. Владимир Трофимович по-домашнему размяк, как после рюмки водки. Захотелось просто сесть и помолчать. А лучше – подремать. Но старая закалка выручила.
Как Михалыч: сорок секунд и  – готов к марш-броску, так директор – к собранию, чтобы донести до учителей рекомендации, спущенные сверху!
Владимир Трофимович достал блокнот с надписью «Конференция директоров средних школ». Подержал, чтобы все увидели эту надпись.
– Так... Я – корот;нько. Что здесь нам рекомендуют? Он глянул в свои записи, полистал, отложил блокнот. – Расскажу своими словами, – сделал паузу, как бы размышляя, с чего начать.
– Вот, что такое актив класса? Он сделал еще одну паузу, прищурил глаза, оглядывая учителей. Остановил взгляд на Тоське. Ответа он не ждал. Учителя еще не знали того, что знал он.
– Ну... – начала было Тоська, подумав, что он все-таки ждет ответа.
– Я знаю, что вы скажете. Но так было раньше. Теперь всё по-другому. Нельзя делить учеников на актив и пассив. Все должны быть активны! А то, понимаешь, напишут список актива, а остальные говорят: «А, меня это не касается. Пусть те, про кого пишут, всё делают!» Так не пойдет! Надо, чтоб все... Чтоб, понимаешь, ага... я тоже должо;н! Надо убрать все стенгазеты, где прописан список актива класса. И объяснить ученикам, что теперь все они – актив! Нет пассива и не будет! Весь класс теперь актив! А то – можем, но не хочем! Вот такие рекомендации. Вопросы?
– Но ребятишки такие разные, – вступилась и за учеников, и за учителей добрейшая Екатерина Максимовна, знавшая директора с детства. – Не надо никого мучить, Володя.
– Да-да... – заговорили остальные. – Это им там, в Новосибирске, хорошо придумывать новшества. А у нас в деревне всё должно быть по-простому, по-людски... На то мы и деревня!
«Надо было до того как узел перевязали, собрание проводить! – подумал Владимир Трофимович и потеребил узел галстука. – А то размягчила меня Акимовна своими городскими ручками!»
Махнул рукой.
– А, ладно... потом обговорим. Сегодня вечером всех жду у себя. Отметим мой приезд, как положено! Часиков в семь собирайтесь. Зинаида уже готовится.


***

На вечер к директору собрался весь деревенский бомонд: учителя, дядя Лёня со своим зятем Пронькиным, шофер Платон, телеграфист Вольдемарт, певунья Раиска.
Зинаида уже собрала на стол. На нем стояли тарелки со щами, миски с моченой морошкой и брусникой, вареная картошка, большая миска пельменей, тарелки с солеными груздями, маринованными маслятами. В центре – большое блюдо с жареным мясным ассорти. Сбоку – самогонка в граненом графине. Графин был «не скраден» в гостинице, а куплен в сельпо! Стояла и пара бутылок водки – для молодых училок. На тумбочке – пятилитровая банка самогонки, рядом воронка – доливать по мере надобности в графин. Владимир Трофимович привез из города несколько банок рыбных консервов в томате. Раскрытые, они тоже стояли на столе, зубастые, как крокодильи пасти. Все пришли голодные, после работы. Выпили за благополучный приезд Владимира Трофимыча и стали есть. Щи ели по двое из одной тарелки. Так здесь принято. За столом было весело и шумно. Все свои. Не стеснялись. Держались просто.
– Ну, Володя, расскажи всё-таки, что было интересного в Новосибирске? – спросила Екатерина Максимовна, когда заморили первого червячка и выпили по второй. Все замолчали. Приготовились слушать.
Владимир Трофимович, раскрасневшийся от выпитого и от жары, торопясь, что-то дожевывал.
Но не успел дожевать, как заговорил Пронькин.
– Я вот в Новосибирске в армии служил. Ну, скажу вам, и город! Вот с Галой. Она там на булгахтера училась. Вот свиданку назначишь. Думаешь, всё, поспею. Едешь, едешь и... – он пристукнул кулаком по столу – опоздаешь! Такие расстояния! Да, пап?
– Ну... Нововосибирск – город индустриальный, – не спеша загремел зубами дядя Леня. – Вот металлургический завод имени Кузьмина. У меня родственник там... В войну выпускали тонкий стальной лист! Остродефицитный! – поднял палец. – А после войны чего только не выпускали! А в шестидесятом – сварили первую сибирскую трубу!
– Ну, Володя, а у тебя-то что интересного было?
Пронькин попытался встрять и рассказать про приписку, но его осадили: «Надоел со своей припиской! Сиди уж...»
– Знаете, кого я там увидел? – не выдержал Владимир Трофимович.
– Ну откуда нам знать!
– Ну, подумайте... – еще сомневаясь, говорить – не говорить, тянул директор.
– Баяниста? Юрь Петровича?
– Нет.
– Других охотников?
– Нет.
– Работников областного музея, которые иконы на выставку забрали? – догадалась Тоська, вспомнив ссадину на скуле у директора.
– Ну!
Видно было, что вспоминать об этом ему не хотелось, но сам начал. Продолжил:
– Я их в центре увидел. Из машины выходят. В польтах своих кожаных. Солидные. Я – к ним. Здрасте! Так, мол, и так, я – директор школы из Покровского. Помните, вы к нам приезжали и иконы для выставки международной из нашего музея брали? Ну как, говорю, выставка? Состоялась? Вы иконы вроде вернуть обещались!
– Ну а они что? Когда вернут?
– А они говорят, что вас не знают, да? – спросила Тоська.
– Ну да... – криво улыбнулся директор. – Говорят, что вы ошиблись, товарищ. Что никогда у нас не были. Даже не знают, где наша деревня находится! И выставки они никакие не проводят. И что они работают в министерстве внутренних дел, в МВД.
– Так и сказали? – ахнула Екатерина Максимовна.
– Так и сказали.
– Ой, как некрасиво! Ой, как им не стыдно! Володя, а – в милицию?
– Так они расписку-то никакую не дали. И документов их не видел. Имен не имею...  Правильно вы сказали тогда, Антонида Акимовна. Облапошили они меня!
– Ну ничего, Володя! Зло обязательно будет наказано! Ты приехал, все здоровы, и всё в порядке! – успокаивала Екатерина Максимовна.
– Каждому воздастся по делам его! – назидательно поднял палец дядя Леня.
– Вот за это давайте и выпьем! – подхватился Пронькин. – Да, пап?
Выпили. Заморили второго червячка. Раиска затянула свою любимую: «Согвала я цветок полевой...» Все подхватили.
Владимир Трофимович встретился глазами с Тоськой и понял, что она обо всем, о чем не рассказал, догадалась. «Вот бестия догадливая! Скулу-то мою видела. А я тоже хорош! Зачем рассказал? Ну хотелось... боль разделить со своими. Думал, легче будет...»
Владимир Трофимович в который раз слушал про кофточку белую и, терзаясь, вспоминал, что было потом:
– ...Ну как же? Помните, я вам плуг показывал? А вы же еще говорили разное: про левкас, золочение, про Самсонова, про Осипыча вашего… Помните? Я потом ваши слова записал...
– Ну ты, фрайер дешевый, вали отсюда со своими записками в свою деревню! И нишкни! Здоровее будешь! – внезапно перешел на другой язык высокий, такой вежливый тогда, в деревне.
– Ну... Ч-чо варежку раззявил? Ч-чо те сказали? Вали по-быстрому к своей Маньке деревенской! Ей свои записки показывай! – осклабился второй, поменьше ростом, и толкнул его в грудь рукой. Блеснула на пальце золотом массивная печатка. Владимир Трофимович, не помня себя, размахнулся и изо всей силы ударил кулаком в эту ненавистную осклабившуюся рожу. Тот не ожидал, но в последний момент отпрянул. Удар получился несильным, смазанным. От ответного удара по скуле директор в своем пальто с мерлушковым воротником отлетел в сторону. Шапка упала под ноги прохожих. Ему помогли подняться. Отряхнули.
Кто-то говорил про милицию. «Музейщиков» уже не было. Скулу саднило. Владимир Трофимович приложил к ней грязный льдистый снег. Засаднило сильнее. Но еще больше саднило сердце. Владимир Трофимович пошел, а боль стучала в виске мыслью: «Как дальше с этим жить?»

– Говогят они ласково мне-е, ;          
Шта-а са мною желаешь ты встгетиться-а! – голосила Раиска.

«Ух как желаю!.. Ух как желаю!.. Будет, будет, еще встреча!.. Ух, я этих...» – директор непечатно выругался и представил, как он их будет молотить, молотить... Аж скулы побелели. «Просто не дрался давно. Как же, директор! Нельзя! Положение! Какое там положение!.. Как пацана... Ух... ну…» Крутил он головой и ругался про себя.
– Ну что, еще по одной? – налил, выпил, чтобы успокоиться.
– Раиска, а эту знаешь? – директор встал во весь рост, расправил плечи, откинул со лба редкие волосы, поднял сжатый кулак и, дирижируя им, сурово запел:

Вихри враждебные веют над нами, ;         
 Темные силы нас злобно гнетут. ;         
В бой роковой мы вступили с врагами, ;         
Нас еще судьбы безвестные ждут…

Слова «Варшавянки» не знали, но припев вспомнили и с воодушевлением подпели: «На бой кровавый, святой и правый, марш, марш, впере-о-од, рабочий народ...» Картавая Раиска, размахивая руками, голосила громче всех, опуская героический пафос песни до застольного эпоса.
Песню допели. Налили. Директор поднял рюмку:
– Близок победы торжественный час! – слова из песни прозвучали тостом.
Все выпили. Заговорили. Снова стали есть. И Владимир Трофимович со всеми. Всё ведь хорошо! Все здоровы! Ну подумаешь, по морде... Так ведь и я дал! Бывает... А боль сидела комочком в сердце и никуда не уходила, а мысль, как с этим теперь жить, терзала висок.
Тоська чувствовала, что творится в душе бедного директора. Наверное, то же переживал и ее отец, когда его так же унизили. Он попытался бороться с воровством начальников на стройке, а приехавший московский корреспондент из газеты «Правда», которому папа всё добросовестно рассказал, выслушал, покивал головой, уехал и напечатал фельетон, где обвинил его в злопыхательстве… Папа тогда читал в газете этот фельетон, и скулы у него были белыми... А Тоська не понимала, что надо подойти, обнять, успокоить его... А корреспонденту этому лживому дать по морде... А сейчас чем помочь? Может, этим... Она взяла принесенную с собой гитару.
– Давайте я спою. Ты, Раис, отдохни маленько! Ладно? Вон, пойди водички попей!
Обезопасив свое пение от Раискиного дуэта – та ведь подпевала всё, что знала и не знала, –  Тоська настроила гитару и тихо запела Окуджаву:

Когда мне не в мочь пересилить беду,
Когда подступает отчаяние…
 …Твои пассажиры – матросы твои – приходят на помощь...
…И боль, что скворчонком, стучала в виске, стихает, стихает…

Напряжение спадало, как сегодня в школе, когда Екимовна перевязывала узел. Что он на себе зациклился? Раз такие песни пишут, значит, так же переживают. Что ж, все –  дураки? Нет. Просто сердце... Оно для того и дано, чтобы чувствовать и переживать и обманы, и отчаянье! Не мотор же, в самом деле. И таких много. И он – тоже.
«Но в морду я дам, и хорошо дам, если встречу! А встречу обязательно! Земля маленькая!»
Перед глазами Владимира Трофимовича всё еще стояли их ненавистные рожи, картина встречи с ними, машина, из которой они вылезли. Что-то было еще, что привлекло тогда его внимание, а потом эта ссора, драка, обида отвлекла... Что? Что? Что-то... Стоп! Вспомнил. С ними был третий. Они стояли около машины, разговаривали. А потом, когда всё началось, он сразу исчез куда-то...
«Да-да, я не ошибся. Это он. Надо же, а все думают, что он пропал... Надо бы как-то сообщить...» – Владимир Трофимович встал и подошел к Екатерине Максимовне, собиравшейся уже уходить. Тоська тоже одевалась рядом.
– Максимовна, ты знаешь, кого я в Новосибирске увидел?
Екатерина Максимовна и Тоська с испугом посмотрели на директора.
– Володенька, успокойся! Мы знаем. Ты нам уже рассказал. Забудь! – терпеливо, как с больным, заговорила Екатерина Максимовна.
– Да нет... Я ж не об энтих... – досадливо поморщился директор. – Вы ведь подруги с Ходасевичихой?
– Да, а что с ней? – испугалась Екатерина Максимовна.
– Ты знаешь, я ведь ее мужа в Новосибирске видел!
– А-ах... Егора? И что? Говорил с ним?
– Нет, не успел. Мне показалось, что он с этими жуликами был.
– А ты не обознался?
– Да вроде он... Похож вроде... Может, сообщить ей?
– Уж не знаю... А вдруг ты обознался? Не знаю.. Что ей сердце бередить? – сокрушенно вздохнула Екатерина Максимовна, взглянув на Тоську. Та кивнула: «Да, конечно... Бередить-то зачем?»
Они попрощались со всеми, вышли. Во дворе курили мужики. Разговаривали. Погромыхивал голос дяди Лени. Прорезался жидкий тенорок Пронькина.
– Ты завтра в район не собираешься? – окликнул Тоську Платон. – А то я после обеда поеду!
– Чо там делать будешь? – с деланным удивлением воскликнул Пронькин.
– Бумаги надо отвезти с нашими обязательствами. Завтра в районе совещание. Будут к Первомаю итоги подводить и новые обязательства брать и нам давать!
– А-а... – с недовольством сказал дядя Леня. – Опять обязательства надо будет брать! Всё берем, берем... А исть ни хрена нету!
Подвыпившая компания добродушно засмеялась: «Уж у Леонида Демьяныча-то ни хрена нету, чо поисть! Чья бы корова мычала!»
Тоська тоже улыбнулась, взяла Екатерину Максимовну под руку, они вышли за калитку и, не спеша, пошли по дороге к дому учительницы.

***

Тоська вдыхала запах земли, освобожденной от снега теплым весенним солнцем, запах пробуждающегося леса, темный силуэт которого опоясывал деревню.
Запах весны...
Они шли и молчали. Каждый думал о своем. Екатерина Максимовна заговорила первой.
Тоська кое-что уже слышала от Анны Константиновны: короткое и недосказанное. Рассказ учительницы не объяснял эту недосказанность, а, наоборот, накладывал на нее какую-то фантастическую окраску.                Приключенческий фильм, детектив, выдуманная тайна с придуманными страстями, которыми любили делиться школьные подружки. Страсти подружек были только любовные. Других страстей для них не существовало!
А здесь – всё другое...
Но никак – не реальная жизнь с реальными людьми.
Вечерний весенний воздух и взволнованный рассказ Екатерины Максимовны кружили голову, как шампанское, чьи легкие, искрящиеся пузырьки делают фантазии впечатлительных людей таинственными и одновременно реальными.
Проводив учительницу, Тоська отправилась домой, переполненная ощущением тайны, не до конца открытой и потому влекущей. Она шла по неровной дороге, блестевшей в выбоинах изломами тонкого льда, хрустящего под ее ногами, и услышанное ею почему-то обретало беспокойную окраску. На сердце было тревожно. Что-то должно было случиться. Нехорошее. Тоська чувствовала это. Или это яркая луна так действовала на нее?
В избе светилось кухонное окно. Кто-то из девчонок не спал.
Дверь была не заперта.
Не спали обе. Сидели за столом под уютным светом от абажура, разговаривали.
– Ну наконец-то! Ты что так долго? Мы уже волноваться начали! И спать хотим!
– Заговорилась с Екатериной Максимовной.
– И о чем таком?
– Только чтобы никому! – Тоська подсела к ним.
– Могила! – любопытно взбодрились подружки и приготовились слушать.
– Помните, я вам рассказывала про Анну Константиновну?
– Ну?
– Владимир Трофимыч в Новосибирске ее мужа увидел!
– Ну и?
– Что, ну и…? Он же уехал. И пропал. О нем ничего известно не было. И вдруг Владимир Трофимыч его увидел. Да еще с жуликами...
– Подумаешь! Ну, значит, бросил их... Ушел, и стыдно сказать. Я сколько угодно таких случаев знаю. Вот сосед у нас был...
– При чем здесь сосед? Здесь всё другое!
– Другое? Как там у твоего Толстого про несчастливые семьи? Все похожи? – зевнув, поднялась из-за стола Валь Санна. – Мы-то думали, что-то действительно интересное. Пошли лучше спать! Поздно уже! Я спать хочу!
– У моего Толстого – как раз наоборот! Ну и как хотите! Больше я вам ничего рассказывать не буду! – обиделась Тоська и тоже пошла готовиться ко сну.
Погасили свет, легли. Перед тем, как засыпать, помирились.
Подруги заснули. А ей не спалось. 
«Конечно, девчонки правы, из семьи уходят. Дело житейское. Но он же не бросил их! Тогда зачем? Во имя чего? Я понимаю, был бы он разведчиком! – проваливалась Тоська в сон. – А может, он и есть разведчик? Как Екатерина Максимовна рассказывала? Я его почти и не знаю...»
«Что я знаю о нем? – Тоська встряхивалась от сна. – О ком это я? О Ходасевиче?» Опять погружалась в сон, как в воду, и всё виденное и слышанное, искажаясь, становилось ясным и понятным и приобретало реальные – осязаемые черты.
«Могу предположить, что он был человеком желчным, ядовитым, но принципиальным в литературных вопросах. Глаз-алмаз... Талантливым поэтом. ...Может, даже по-житейски равнодушным к близким, принесшим им горести и несчастье... И жизнь, как и положено у таких людей, была «неупорядоченной» из-за беспокойного поэтического дара. В него трудно было влюбиться. Но в него влюблялись. Его любили... О чем я опять?..» – просыпалась Тоська и снова засыпала.
«При чем здесь Ходасевич? Он давно умер. И Екатерина Максимовна рассказывала о другом человеке. Но что удивительно: имя, образ поэта, его творчество продолжают свое существование здесь, сейчас... Этот человек завидовал его стихам? Каким? Этому?»
И она вдруг во сне вспоминала мерно читающий голос Анны Константиновны.

...когда нездешняя прохлада
Уже бежит по волосам...
Глаз отдыхает, слух не слышит,
Жизнь потаенно хороша,
И небом невозбранно дышит
Почти свободная душа...

«Господи! Как красиво! А у него под рукой были чужие стихи, неизвестные, неопубликованные? Он взял что-то с собой. А зачем? Зачем? Желание славы? Или что-то более простое и житейское, связанное с его плохим характером? А эту рукопись он тоже мог бы опубликовать как свою? Она ее прочитает и что-то поймет! Обязательно поймет! Из глубины времени поэт передаст ей какую-то тайну! Пусть зашифрованную! Она поймет! Ой! Мамочки! – во сне с ужасом подумала Тоська. – Я же про нее забыла! Где она?»
Сон мгновенно прошел. Она села на кровати, пошарила рукой за тумбочкой, нащупала портфель, ухватила его за ручку и на цыпочках вышла из комнаты.
Включила свет, поставила портфель на стол, открыла его...
«Здесь, на месте…» – отлегло от сердца. Она вынула и осторожно положила сверток на стол. Развернула газету... И ахнула! В газете лежали листы нарезанной серой бумаги, из какой в магазине продавщица Паня делает кульки для сахара. Она переворошила их в какой-то глупой надежде... Заглянула в портфель. В отделении лежал только белый конверт Кондрата.
Желтого конверта не было!
Сердце заколотилось быстро и громко, в висках застучало… И стало страшно: «Что я скажу Анне Константиновне?»

***

– Грязищу всю обтираем! Ну-ка, вертайсь, обтирай покрепче! – командовала школьникам уборщица Клавдия, та, которая «одиёт и снашивает казенные халаты дома, а не на работе».
Вот и сейчас у нее под ватником – линялый затрапезный халат. И чо теперь? А ничо… Еще год послужит. А новый, недавно выдаденный директором, – синий, сатиновый! Не на работу же его надевать! Он – дома до теплых дней. Можно будет надеть его с носочками, босоножки на каблуках, подпоясаться и пойти в магазин… Да, и обязательно бусы. Те, зеленые, шариками. Чтоб продавщица Паня в капроновой косынке, модно повязанной вокруг дули на затылке, увидела и, поджав губы, спросила:
– Всё невестишься?
– А чо, не всё ж тебе! Мы тоже могём! – ответит Клавдия и засмеется. Чего-нибудь купит, чтоб не подумали, что специально зашла покрасоваться, а потом пойдет в клуб смотреть фильм. Или можно будет в район поехать, сходить там в клуб… Или на танцы. Засидевшаяся в девках Клавдия была уже в таком возрасте, когда жениха надо искать срочно. Но в деревне для нее женихов не было, а искать в других местах мешали больная мать и хозяйство. За той и другим нужен был уход.
На крыльце школы, перед входной дверью, был выстелен прямоугольник мокрой мешковины, от которой шел пар. Клавдия с красными от горячей воды руками стояла стражем рядом.
Чап… чап… слышалось со стороны дороги. Идут, идут, несут грязь.
Остатки губчатого снега подтаивали на солнце под забором, дорога светилась буро-коричневой грязью, на которой сходились и расходились рельефные следы шин машины Платона. В колее стояла вода. Чав, чав… Весело чавкала грязь под сапогами учителей и учеников. Перед входом на школьный двор они останавливались, болтали сапогами в лужах.
Потом выбирали на дворе проплешину с сухой прошлогодней травой и, выворачивая ноги, возили по ней сапогами, стирая оставшуюся грязь. А уж потом – на крыльцо, к мешковине.
Тоська проделала всю эту процедуру, но Клавдия (голова вниз, на ноги) чуть было не турнула ее с крыльца, чтоб «обтирала покрепче». Ученики запрыскали, она голову подняла, увидела, что училка: «Здрас-сьте..». Недовольно посторонилась. «Этим, как его… «братством» бы всё ей с учениками заниматься, а чтоб ноги вытереть… Пальто до колен и ноги цыплячьи… Разбери тут…»
На уроке яркое солнце заливало весь класс. Тоська открыла форточку. И глубоко вдохнула весенний солнечный воздух. Вместе с ним внезапно пришла радость, ощущение, близкое к счастью, которое – обязательно навсегда... Несмотря ни на что! Несмотря на потерянную или украденную рукопись, на предстоящее объяснение с Анной Константиновной…
Волшебство весеннего воздуха было знакомо ей с детства. Она улыбнулась и, закрыв глаза, подставила лицо солнечным лучам.
Пятый класс писал сочинение на свободную тему. Писали – да не писали. Поглядывали искоса по сторонам. Пялились в потолок. Заметили улыбку у учительницы. «Чой-то она? – подталкивали локтем соседа. – Глаза закрыла! Гы-ы-ы…»
– Вы можете описать интересный случай, который произошел с вами. В походе, в лесу, дома. Что вы интересное прочитали, с каким интересным человеком познакомились, почему этот человек интересен вам, – повернувшись к классу, помогла ученикам Антонида Екимовна. Услышав конкретное задание, ученики склонились над тетрадями.
Она еще постояла у окна и пошла по рядам.
«Мы с пацанами осенью ходили в лес. Хотели с ночевой. Мать сказала, что застудимся. Тогда мы взяли с собой картошку, спички и Антониду Екимовну с гитарой. Без этого в лесу никак нельзя. И пошли без ночевы. Мы пекли и ели картошку, а Антонида Екимовна играла и пела. Мы хорошо провели время. Антонида Акимовна – интересный человек. Мы с ней знакомы».
Она потрепала хулиганистого Вовку по голове, он поднял бойкие глаза:
– Чо, хорошо написал?
– Отлично! И пошла дальше по рядам, пробегая глазами написанное в тетрадях.
«Мой батя работает трактористом. Я тоже буду трактористом. И мы будем вместе попахивать в поле. Я еще не познакомился с интересным человеком…»
«Я всегда помогаю матери, когда выучу уроки и прочитаю интересную книгу. Я кормлю кур, гусей и другую домашнюю утварь…»
А вот и свобода мысли: «Все люди родятся одинаковыми, то есть никакими…» Ваня Сенцов. «А где же дед и его след?» – спросила. Ваня удивленно поднял глаза. Тоська улыбнулась и потрепала его по макушке: «Вот-вот! Не надо про деда!»
Она опять подошла к окну. Задумалась. «Надо ехать. Сначала поговорю с Кондратом. Просто поговорю, ни в чем его не обвиняя. Вдруг это не он? Ведь он мог бы взять рукопись и у себя дома. Не знал, где спрятана? Вряд ли. Да и я вернула бы ее перед своим отъездом. Спешил? Нужна была срочно? Зачем? И когда успел? Когда за гитарой зашел в комнату? Девчонки говорили, что долго был там, коряги разглядывал, искал гитару. Хотя, она на виду висит, над тумбочкой. А «архивный» портфель – за ней. Но он не знал про него!» – в который раз пыталась понять Тоська. – Поговорю с ним и всё пойму. Поеду сегодня! Платон после обеда в район едет. Будь что будет! И она решительно тряхнула головой.
Зазвенел звонок. Ученики, как с низкого старта, тут же сорвались с места и, шмякая тетрадями об стол, выскакивали из класса, как будто в коридоре «мёдом намазано, и всем не хватит», как говорила Клавдия. Тоська собрала тетради в стопочку. Положила в портфель, чтобы проверить сочинения дома в выходные дни.
Уроков сегодня больше не было, и она отправилась домой по весело, не под настроение, чавкающей под ногами грязи.

 ***

«Поехала в Сибирское. По делам». Оставив записку на столе, Тоська побежала на «народную остановку». Машина Платона была на месте. Она привычно уселась на продавленное сиденье, положила на колени портфель. В портфеле лежал газетный сверток с серыми листами и кулек купленного в магазине печенья. На всякий случай.
Платон, как всегда, не спеша вышел из сельсовета с бумагами, подошел к машине, попинал переднее колесо, присел перед ним и стал что-то там внимательно разглядывать.
Тоська привычно и терпеливо ждала.
Насмотревшись на колесо, он встал, открыл дверь, запрыгнул в кабину, как всегда, не удивившись пассажирке.
– Ну чо, поехали?
– Ага! Вперед!
Платон выжал сцепление и привычно зарулил по езженной-переезженной им дороге.
Тоська приготовилась молчать. Но неожиданно он заговорил.
– А почему ты в район с этим... комсомолом не уехала? Таисья уехала, а ты – нет! Была б щас там начальницей! Тебя ж звали!
– Комсомол передумал. Я не понравилась.
– Да ладно! – недоверчиво глянул он на нее.
– Правда! Но ничего. Они мне тоже не понравились!
– А… Понятно. Стало быть, жених дома ждет?
– С чего ты взял? Вроде как нет… – почему-то неуверенно сказала Тоська.
– Да чо там… Есть!
Тоська удивленно на него, а он, улыбнувшись, подмигнул ей. И опять замолчал.
«Надо же! Все всё про меня понимают! А я сама с собой не разберусь! И рукопись пропала…» – тоскливо вздохнула Тоська и в который раз попыталась понять, кто это мог сделать: «Девчонки про нее не знали, да она им и не нужна! Дверь у нас почти всегда открыта. Мог войти, кто угодно! Может, опять эти пацаны?..»
Тоська вспомнила, как прошлым летом, уезжая в отпуск, оставила у Василисы на хранение свой портфель с дневниками, письмами, студенческими фотографиями… Та дома его не оставила: «свекровка любопытная», а отнесла  в хозяйственную пристройку во дворе, спрятала между какими-то досками. Обнадежила: «Сюда никто не ходит! Никто не возьмет!» Напрасно. Когда Тоська в августе вернулась после отпуска в деревню и забрала портфель, он был подозрительно похудевшим. Дневники и фотографии исчезли. Василиса развела руками: «Не знаю, кто это сделал! Может, пацаны залезли водку пить и нашли?..»
Ничего такого секретного и порочащего ее в дневниках и фотографиях не было. Но это было личное, сокровенное, предназначенное только ей самой. Тоська переживала и не знала, как ей поступить. Кто это сделал? Где содержимое портфеля сейчас? У кого? Кто-то сказал, что видел одну ее фотографию дома у лаборанта Олешко. Тоська не поверила.
Обратиться к участковому, который иногда приезжал откуда-то в их деревню? Она даже не знала, что он за человек. Как отнесется? Она – чужая, а те, кто украл, свои!
Не хотелось еще привлекать к личному общее внимание. Да и подводить Василису! Свекровь опять ее пилить будет. Так и не сказала никому. Только уезжая из деревни уже навсегда, узнала она правду.
– Ты когда назад? – спросила она у Платона, когда приехали.
– После совещания. Когда все бумаги оформят. Всегда долго возятся. Пока то да се… Я к своим успею заскочить. Ты приходи часикам к шести!
Платон уехал. И Тоська, волнуясь, направилась к дому Анны Константиновны. Калитка была закрыта изнутри на щеколду. Она подтолкнула ее, втиснув руку в щель, и пошла по доскам, проложенным по двору, грязному и мокрому от стаявшего снега. Поднялась на крыльцо, постучала. Один раз, другой… За дверью было тихо. Значит, объяснение откладывается. Волнение отпустило. Она сошла с крыльца, пошла по доскам к калитке. На полпути вдруг оглянулась, взглянула на окно. Показалось, что дрогнула тюлевая занавеска. Кто-то есть дома? Она остановилась. И вдруг на подоконник вспрыгнула черная кошка! «Откуда она взялась? Я что-то не заметила ее, когда была у них!» Тоська даже поежилась и пошла к калитке…

– А Аня сегодня не работает, – сказала Нина Петровна, продавщица в книжном магазине, куда Тоська отправилась после неудачного похода к Анне Константиновне.
– А где ее найти? Дома нет. Кошка какая-то за окном сидит… У них же кошки не было!
– Про кошку не знаю, – покачала головой Нина Петровна. – А вот Аня… Может, она пошла Кондрата провожать? Сегодня экспедиция уезжает. Кондрат с ними…
– Кондрат уехал? Жаль...
– Ну так вернется! Он теперь в артели сторожем работает. А в ресторане больше не играет! Турнули их!
– Турнули? За что?
– За то, что песни русские плохо поют!
– Надо же! И кто определил, что плохо? «А судьи кто?»
– Это еще, когда в ресторане свадьбу агронома справляли, – Нина Петровна оперлась о локтями о прилавок, подавшись поближе к Тоське, и с удовольствием сплетницы стала  рассказывать. – Дело было так. С Кондратом  гость важный повздорил...
– Это, который в бурках...
– Наверное. Хотел он заказать им песню. А они ему не спели. Сказали, что таких песен не поют. Он пообещал им неприятности. Думали, проспится, забудет. А он «телегу» накатал в райсовет. Не хотят петь русские песни, битла нечесаная, поют чуждую для народа и общества музыку! Начальство отреагировало. Создали комиссию. Председателем – Таись Матвевну. Николу Кузьмича, как местного композитора и меня – от интеллигенции.
– И что? Никто не заступился?
– Комиссия не заступается, а проверяет! – назидательно сказала Нина Петровна и продолжила: – Велели Кондрату представить репертуар их ансамбля. И исполнить новую песню «Кедрач» на слова Таисии Матвевны и музыку Николы Кузьмича. У меня текст ее где-то остался, – Нина Петровна достала из-под прилавка старую папку. Порылась в бумагах… Нашла листок и  протянула Тоське.

Вот стоит кедрач над кручей,
Не сломить его ветрам,
Потому он всех могучей,
Чтобы счастье было нам…
Припев: Кедрач ты мой…

– И что? Они спели? – не удержалась от улыбки Тоська, представив Кондрата, поющего эти слова.
– Спели. Кондрат аранжировку сделал. У Кузьмича музыка, как «По долинам и по взгорьям»! А слова, говорит, будем считать иностранными. Поем же на английском! Это мне потом Аня рассказала. Ребята чубчики пригладили, белые рубашки надели, галстуки – всё, как положено! – с воодушевлением рассказывала Нина Петровна. – Запели «Кедрача». Только не в маршевом ритме, а распевно, на несколько голосов, как балладу. Сейчас это модно! Кузьмич, как услышал, аж затрясся! «Где ритм? Где оптимизм? Это же джаз какой-то!» Таись Матвевна тоже была недовольна: «Вы испортили советскую песнюЙ Исказили ее смысл! Нарочно или нет, будет решать комиссия. До ее решения работу в культурном месте в ресторане запрещаем!» Вот так и запретили!
– «Сегодня ты играешь джаз, а завтра – Родину продашь!» – вспомнила Тоська.
– «Сегодня он пошел вприсядку, а завтра сядет он за взятку!»
– «Сегодня ты играешь «Фа», а завтра пропита софа!»
Посмеялись.
– А в ресторане кто теперь играет7
– Ансамбль клубной самодеятельности.
– Может, Кондрату надо было поговорить С Таись Михалной и Кузьмичем? Объяснить, что они музыканты, что они не искажают, а просто слышат музыку по-другому. И пообещать, что всё исправят!
– Кондрат – гордый! Не пойдет на это.
– По правде сказать, я бы тоже не пошла!
– Смирения у вас нет, – укоризненно покачала головой Нина Петровна. – Смирение перед людьми, которые Кондрата обидели? Можно сказать, унизили!
– Смирение перед истиной! Ему надо было отнестись к тому, что произошло как к чему-то естественному и понятному… Люди же… обычные люди… Природа… Истина… Смирись перед истиной… Понимание этого приходит с возрастом! Бывает, что и не приходит… А бывает, что поздно, – сказала и чему-то вздохнула.
– А как же у Пушкина? «...для власти, для ливреи /Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи…»
– «..Зависеть от властей, зависеть от народа – Не всё ли нам равно? Бог с ними...» Это тоже его слова!
– Нина Петровна, я еще, наверное, не доросла до понимания этих слов! Мне просто хочется ему помочь!
– Попробуй сама поговорить с Таисей Матвевной! Она – женщина отходчивая. Могла бы им разрешить работать! Только по-умному надо поговорить!
– Хорошо. Только, где поговорить с ней? Не домой же идти без приглашения!
– А у них сегодня собрание! Сейчас позвоню, узнаю, когда закончится!
Нина Петровна ушла в подсобку. Вернулась скоро.
– Давай, иди быстрей! Она у себя!
– Бегу! – заторопилась Тоська. – Только научите, скажите в двух словах, как это – по-умному?
– Слушай!

***

Таисия Матвевна в серой водолазке под просторном черным костюмом с институтским значком на лацкане сидела за массивным столом, на одной стороне которого высились стопки бумаг и папок, на другой – два черных телефонных аппарата с длинными шнурами, которые вились по столу, прежде чем исчезнуть за его краем, а по центру стоял чернильный прибор.
Прямо, иллюстрация к ее недавнему стиху «Кедрач над кручей»!
В нем был своего рода ее ответ на поступок поэтессы Сафо, когда она бросилась с утеса из-за несчастной любви. Нельзя быть слабой, утверждала Таись Матвевна в этом стихе. Кедрач не сломить ветром. Только разве молодежь поймет! Вон Кондрат, когда она про Сафо намекнула, только глазами хлоп-хлоп… Ничего не знают!
Стихи не должны лезть в душу так, чтобы будоражить и рвать ее, особенно если она, только что, сложена по кусочкам.
Когда заболел ее единственный сын и врачи сказали, что – неизлечимо, как рвалось ее сердце, как разрывалась душа… Коллектив ее поддержал! Обошлось, слава Богу! Но до сих пор она зализывает, залечивает, латает свои раны. И не хочет больше никаких волнений извне. Таись Матвевна помнила фразу институтского преподавателя. Цитируя кого-то (кого, она снова  забыла), он сказал: «Вместо христианской культуры личности пришла эра безбожного коллективизма…» Хорошо это или плохо, она тогда для себя не уяснила. А спросить постеснялась. Сейчас поняла. Хорошо. Когда с коллективом – всегда хорошо. Страшно, когда одна и наедине с Богом! И она отвергала стихи, где чувствовала это единение. Такое пишут те, у кого  – мозги набекрень. Только коллектив может помочь во всём. Только не остаться одной! Наедине со своими мыслями! Стихи должны нести оптимизм! Придавать уверенность в себе! Давать дополнительные силы для жизни! Об этом будет ее следующий стих…
В дверь постучали. Как некстати! Разрушался творческий процесс!
Крикнула недовольно: «Да!» Дверь открылась.
– Здравствуйте, Таисья Матвеевна!
– Антонида Екимовна!
– Не помешала? Вот приехала, дай, думаю, зайду.
– Чаю хотите? – Таись Матвевна грузно выбралась из-за стола. Включила кипятильник. – Ну, рассказывайте, как вы там без меня? – спросила, возясь с чашками и заваркой.
– Без вас тяжело, но пока справляемся.
– А я скучаю по школе, по коллективу, – обернулась к ней Таисия Матвевна и, вздохнув, разлила чай по чашкам, поставила их на журнальный столик у окна. Привычно села в низкое кресло.
– Присаживайся! – кивнула на кресло напротив.
– У меня печенье! – достала Тоська кулек. Таисия Матвевна благосклонно кивнула, и она вытряхнула печенье на тарелку. Стали пить чай. Разговаривать.
– Таись Матвевна, а вы, оказывается, стихи пишете? – как бы ненароком спросила Тоська.
– Ой, ну вы скажете! – Таисия Матвевна неожиданно смутилась и привычно утерла нос, шумно хлюпнув.
– Да-да! Я слышала, как песню на ваши стихи хвалили! Говорят, что «Сибирские фанты» ее разучили и исполнили. Все ждут, когда можно будет ее услышать! «Фанты» на фестиваль собираются. Вон в прошлом году в Горьком были. А сейчас, кажется, в Новосибирск! А вы молчите, ничего не говорите!
– Ну, я как бы соавтор, – Таисия Матвевна, польщено улыбаясь, прихлебнула из чашки. – Музыку-то Николай Кузьмич сочинил. Правда, эти «Фанты» не смогли ее исполнить. Сложная оказалась для них. Привыкли: трень-брень…
– Но слова-то ваши. А вы напишите еще одно стихотворение, а Кондрат сам его на музыку положит. Он – хороший музыкант! И они исполнят ее. Сначала в ресторане, а потом – на фестивале! Вы прославитеь на всю страну!
– Да? На страну? Я даже и не знаю! А Кузьмич? – растерялась Таисия Матвевна.
– Таись Матвевна, вам слава в руки идет, а вы… При чем здесь Кузьмич?
– Конечно, у  меня есть кое-какие наметки… Первый куплет. Я думаю с этим можно уже начать работать!
Она выбралась из кресла, подошла к столу и принесла листок с началом нового стиха, над которым она работала перед перед приходом коллеги.
Тоська взяла, прочитала…

Чтоб город пел и цвел
В садах и райских кущах!
Чтоб человек в нем жил
И становился лучше…

Стало тоскливо. «И это, Нина Петровна, называется подойти по-умному?» Но выручать, так выручать!»
– Как вы думаете, не заменить ли «жил» на «был»? Философски глубинней звучит! «Быть или не быть?» И у вас прозвучит ответ на этот вопрос: Быть!
– Вот-вот! – обрадовалась Таисия Матвевна. – Вы уловили самую суть! Заменю!
– Давно уже не преподавали литературу! Пушкин, Лермонтов… Всё в прошлом?
– Ой, не говори, Тонь! – искренне и расстроенно сказала завуч. – На этой руководящей работе руки не доходят почитать книги, вспомнить что-то из программы! Уже забывать стала имена поэтов! А когда еще свое творчество в голове! – Таисия Матвевна обреченно вздохнула.
 – Понимаю. Но вы всё-таки дайте Кондрату свои стихи. Он песню сделает. Прославит!
– «Что слава? – Яркая заплата на ветхом рубище певца?» – с неожиданной грустью произнесла завуч.
– Вы правы! – обрадовалась Тоська ее преображению и продолжила: – «Что слава? Шепот ли чтеца? Гоненье ль низкого невежды? Иль восхищение глупца?.. Лорд Байрон был того же мненья! Жуковский тоже говорил!..»
– Да? И он – тоже? – деловито прищурила глаза Таисия Матвеевна и стала прежней.
– Да, тоже! Пусть не слава! Просто дайте песне жизнь. А еще бы инструменты им вернуть! И место для репетиций и работы. А? Таись Матвевна?
– Конечно, стихи дам. И всё вернем. Пусть работают, – великодушно объявила Таисия Матвевна, размягченная разговором, где было место и литературе, и к месту вспомненной и озвученной ею цитате из Пушкина. – Я думаю, они всё поняли.
– Спасибо, Таисия Матвевна!
– И тебе спасибо, что заглянула. Всем передавай приветы!
– Обязательно.
– Как будет время – приеду!
– Приезжайте! Будем рады!
Тоська положила листок на стол. И вышла.


Уже вечерело, подморозилась грязь. Идти по этим колдобинам было трудно. Немного противно от собственного лицемерия. Вроде бы помогла, а противно. Кондрат откажется? Я бы отказалась.Так, теперь куда? К Анне Константиновне? Не поздно?
  И с облегчением решила: « Поздно. Лучше еще раз приеду!»
Пошла к площади. Платон должен был ее ждать. И тут увидела в стороне от дороги Анну Константиновну. Она была не одна. Спиной к Тоське стоял какой-то мужчина. Они разговаривали. Потом мужчина взял Анну Константиновну под руку (ей показалось, что она невольно отстранилась от него), и они пошли в сторону от Тоськи. «Ладно, в следующий приезд…»
На площади стояла машина Платона. Тоська подошла, залезла в кабину и стала ждать.
Ждала недолго. Платон медленно, вразвалку подошел к машине, опять попинал ногой колеса, открыл дверь кабины, сильным движением подтянулся на сиденье. Молча завел мотор, и грузовичок затрясся по неровной дороге.
Усталая от неприятного ей разговора, Тоська смотрела в окно, собираясь дремать. Глаза уже закрывались.
– Смотри, какие машины в районе! – Платон махнул рукой в сторону от дороги. Тоська увидела черную «Волгу». Всмотрелась…
– Нет, это – не местная. Номера новосибирские…
– В гости приехали! – Платон развернулся и выехал на дорогу. – А мы – домой! Скоро дома будем, – весело говорил он., набирая скорость.
Тоська молчала, тревога холодной змеей заползла за воротник. Ей вдруг стало неспокойно. «Из черной «Волги» выходят …в по;льтах своих кожаных…» – вспомнила она рассказ директора про встречу с «музейными работниками» в Новосибирске. И здесь тоже: мужчина, правда, не в пальто, в куртке… и черная «Волга»!…
– Платон, мне надо вернуться!
– Забыла чо?
– Да. Пожалуйста! – заискивающе попросила Тоська.
– Может, потом заедешь… – неуверенно начал он.
– Нет! Надо сейчас! Пожалуйста! Останови там, где «Волгу» увидел!
– Ну… Щас развернусь… – недовольно сказал он. Развернулся и поехал назад.
– Ну вот здесь, вроде!
Тоська поспешно и неловко спрыгнула на землю, попав каблуком на колдобину так, что подвернулась нога, но она не обратила на это внимание. Волнение охватило ее. «Волги» на месте не было.
– Еще немного подожди, а?
– Ну…
– Я скоро! – пообещала Тоська и побежала к дому Анны Константиновны.
На улице уже стемнело. На деревянных столбах под ржавыми козырьками тускло зажглись лампочки. Калитка была открыта. Поблескивали льдинки на досках, проложенных по двору. Изба с темным окном на кухне выглядела неприветливо и даже угрожающе. Уличный фонарь освещал лишь боковую сторону дома.
Тоська поднялась на крыльцо, взялась за дверную ручку… Она поддалась под ее рукой. В сенцах нащупала еще одну… Вошла, и сразу почувствовала горьковатый, эфирный запах герани.
– Анна Константиновна!
В доме стояла тишина. Тоська напряженно вслушивалась в нее… Вспомнилось, как говорила, что тишина вслушивается в нее саму. И что она слышит? Звон в ее голове? Сильные толчки сердца, шум в ушах? Вокруг темнота, кажущаяся пустой… Но в ней кто-то есть! Тоська постаралась успокоиться, прошла вперед к комнате, в которой была в прошлой раз. Толкнула дверь…
– Анна Константиновна!
Тусклый свет от уличного фонаря лежал светлым пятном на половицах и комнату не освещал. Тоська, не сводя глаз с этого единственного светлого места, стала шарить рукой по стене в поисках выключателя.
И вдруг на пятно на полу легла большая тень. Тоська подняла глаза и замерла в ужасе… Из-за двери рядом, закрывая свет из окна, выдвинулось что-то бесформенное, черное, без ног и головы…
Она в ужасе отшатнулась назад, крик застрял в горле и, захлебнувшись воздухом, она бросилась прочь. На ватных ногах скатилась по ступенькам, побежала, скользя по доскам, заглатывая ртом воздух: а-а-а-а… Добежала до машины и, задыхаясь, закричала:
– Быстрей!!! Там!.. Там!..
Платон вылез из кабины и быстро зашагал в сторону от дороги.
– Ты куда?
– Я – за Пашкой. Участковым. Это близко. Жди здесь!
Тоська осталась стоять, нетерпеливо и опасливо пошлядывая в сторону дома Анны Константиновны. Дорога, слабо освещенная редкими фонарями, была пуста. Вскоре показался Платон с молодым парнем в милицейской фуражке и теплой куртке. Втроем они быстро зашагали к дому. Тоська почувствовала себя под надежной защитой. По пути она рассказала, что видела... Пашка уверенно взошел на крыльцо, дернул дверную ручку. Дверь была заперта. Он вопросительно взглянул на Тоську.
– Но я только сейчас была в этом доме! Правда!
– Может, хозяйка вернулась? – участковый заколотил кулаком в дверь. Потом спустился с крыльца и постучал в окно.
– Давайте замок сломаем! – предложила Тоська.
– А если хозяйка сама закрыла и ушла куда–нибудь?
– Куда? Поздно уже!
– Всё. Надо маленько подождать! – сказал участковый Пашка.
– До сегодня?
– До завтра! – твердо сказал Пашка и пошел к калитке.
– Ну не знаю. Подождем до завтра! И участковый Пашка пошел к калитке.
Тоська с Платоном пошли следом. Он довел их до машины и, прежде чем расстаться, записал Тоськины данные: «Так положено!»

– Ну чо? – спросил Платон, когда они уже тряслись по дороге в машине. – Привиделось или правда был кто-то?
– Был! Я видела! – Тоську немного лихорадило. – Это так страшно! Черный, огромный… И – на меня!
Платон искоса взглянул на нее.
– Это тот – на «Волге»… – рассуждала она.
– Да машины уже не было, когда мы вернулись!
– А если он ее на другое место перегнал? И убежал из избы к ней огородами…
– И дверь на ключ закрыл?
– Значит… – Тоська взглянула на Платона: «Не догадываешься?» Он пожал плечами: «Нет!»
– Это был кто-то свой! Никуда не убегал, просто закрыл дверь на ключ!
Платон искоса глянул на нее, хмыкнул. Тоська закрыла глаза, сосредоточилась, раздумывая… Мысли были ясные и четкие… Анна Константиновна – оборотень! Ночью превращается в чудовище… Днем – в черную кошку… Это была она… – она передернулась и открыла глаза.
– Чо приснилось?
– Жуть!
– Приехали, – кивнул Платон на темные окна избы. – Девчата спят. Проводить? Не боишься?
– Нет, спасибо! Не боюсь!

Утром Тоська ничего девчонкам не рассказала. Никому не рассказала. И Платон был не из болтливых. Он только обещал позвонить другу Пашке и узнать, есть ли какие новости. Тоська ждала какого-нибудь сообщения. Ждала недолго.
С урока ее вызвал встревоженный директор.
– Следователь с района звонит! Чо случилось?
– Сейчас узнаю! – заволновалась и Тоська. Взяла трубку.
– Следователь Валентин Валентинович Штавбонько, – услышала она. Следователь приглашал ее на завтра к себе: «У следствия есть вопросы!» – сказал он. Но что за вопросы и что с Анной Константиновной, он объяснять не стал.