Глава 5 Сибирский детектив

– Антонина Петровна! Вон вы какая! Присаживайтесь!
– Антонина Акимовна. Спасибо, – вежливо поблагодарила Тоська, усаживаясь на стул, и поинтересовалась: – И какая?
– Извините. Песня на ум пришла, – улыбнулся следователь. – Ну какая… Молодая, симпатичная. А лейтенант не смог описать. Даже про возраст ничего не смог сказать! Сказал, что лица на вас не было. Были только сумасшедшие глаза!
– Я посмотрела бы на глаза лейтенанта, если бы он увидел то, что я увидала!
– Вот об этом и поговорим.
– Только вы сначала скажите: с Анной Константиновной всё в порядке?
– Не знаю. Пропала гражданка Ходасевич. На работу не вышла. Дома ее нет.
– А дверь открыли?
– Да. Вдруг плохо ей стало. Жилище вскрыли…
– И что там?
– Беспорядок. Кто-то там побывал. Что-то искал. Сказали, что сын уехал. Может, это сын, когда уезжал?
– Но я там была, когда Кондрат уже уехал, и видела в доме кого-то черного, бесформенного… без ног и головы! Как будто, это был не человек!
– У-ух! Не показалось?
– Нет. Видела.
Тоське очень хотелось, чтобы следователь ей поверил. От него исходила сила и спокойствие. И еще он напоминал ей ее отца. Молодого, на фотографии. Зачесанные назад волосы, доброжелательный взгляд серых глаз. Ему – полтинник, не больше…
– И знаете, там сильно пахло геранью. А еще, перед тем как к дому пойти, я видела Анну Константиновну с каким-то мужчиной!
– Можете его описать? Какие-то приметы?
– Он спиной ко мне стоял. И далеко они были. Он ее потом под руку взял, а ей это не понравилось, но он руку не отпустил и повел в сторону ее дома. И еще я видела черную «Волгу».
– У начальника автобазы – черная «Волга».
– На ней номера новосибирские! На такой же машине в прошлом году к нам в деревню приезжали жулики, которые назвались работниками музея и выманили, якобы для выставки, иконы у нашего директора! Вот вам у него про приметы спросить! Он потом их в Новосибирске встретил, даже подрался, а они сказали, что ничего не брали. А директор даже расписки не взял!
– Ну как же так! Вот просто так отдать!
– Они обещали вернуть, а наш Владимир Трофимович привык людям доверять!
– Почему не заявили?
– Но не знали же, что они – воры! Ждали, что вернут!
– Ждали! – усмехнулся следователь, достал из ящика стола потрепанную тетрадку, полистал, нашел какую-то запись. – Вот, по времени совпадает! По району был еще один такой случай кражи. О нем стало известно, потому что там произошло убийство! Старушку, последнюю из семьи ссыльных, убили. Сначала думали, что сама упала, ударилась о край печки.
– Они?
– Не знаю.
– И еще. Я думаю, это важно! Вместе с жуликами в Новосибирске директор видел мужа Анны Константиновны.
– Маловероятно! Ваш директор мог и ошибиться, – он закрыл тетрадь, убрал ее, встал.
– Сейчас мы пойдем в дом Ходасевич. Люди говорят, что вы у нее в гостях были. Долго сидели. Она, наверное, вам много чего показала и рассказала. Посмо;трите, вдруг что-то увидите.

Они подошли к дому. Доски посреди двора были сдвинуты, и всё затоптано.
Поднялись на крыльцо. Штавбонько сорвал бумажку с опечатанной двери, и они вошли в дом. Геранью пахло уже не так сильно. Перебивал устойчивый запах крепкого дешевого табака.
Тоська прошла в комнату. Огляделась…
В комнате был жуткий беспорядок. Скатерти на столе не было. Около шкафа с распахнутыми дверцами на полу валялись листы бумаги, раскрытые журналы, книги…
Она подошла к кровати, из-под которой Анна Константиновна вытаскивала ящик, чтобы угостить гостью обедом на серебре. Нагнулась, потянула его, вытащила, заглянула…
– Это что здесь?
– Это – старинные фамильные вещи.
– Все целы?
– Я точно не могу сказать. Кажется, нет. Помню, пудреница красивая была… Портсигар дедов… Спичечница… Нет, как Анна Константиновна говорила, спичечницу она не нашла.
– А еще что? Смотрите внимательней!
Тоська поднялась, огляделась.
– У Анны Константиновны были редкие книги. Собрание сочинений Белинского. Она сказала, что Белинского просил продать местный учитель химии.
Следователь открыл блокнот, записал.
Тоська подошла к буфету, присела на корточки и перебрала разбросанные книги, складывая их в стопки. Сложила, перенесла на стол.
– А Белинского-то здесь нет! Я помню, как выглядели книги. Переплет светло-зеленого цвета… Анна Константиновна сказала: марокеновый переплет, веленевая бумага. И еще, записывайте: нет «Лекции по истории русского языка» Соболевского и Пушкина издание 1882 года.
– Надо же, как вы только это запомнили? – покачал головой следователь,  записывая, и переспросил: – Лекции по русскому языку – кто автор? Вот. Только услышал и то не запомнил!
– Я эти книги в руках держала, а о Соболевском в институте на лекциях говорили, вот и запомнила!
Тоська окинула взглядом стены.
– Картины были, пейзажи, какие и сколько – не помню… Извините…
Прошла на кухню. Вот почему так пахло геранью. Ее цветок был выдернут с корнем и валялся, растоптанный, на полу, горшок был разбит…
– Цветок-то зачем? Спешили? Случайно? Или специально? Искали что-нибудь? – подошел Штавбонько.
– Эту герань я привезла в подарок Анне Константиновне на восьмое марта, – сказала Тоська и напряглась, тут же вспомнив слова Платона, что цветок оберегает от оборотней. А вдруг это… она его растоптала, оборотившись кошкой?
– Понятно! Что-нибудь еще? – спросил, увидев, что она шарит глазами по полу кухни.
– Кошка еще была. А я смотрю, мисочек для еды или питья нет…
– Ну, мало ли. Убрали.
– Да, но только когда я была у них была в гостях, кошки не видела!
– Хм… Есть какие-то мысли?
– Странно это… – уклончиво сказала Тоська, благоразумно промолчав про оборотня. Следователь смотрел на нее внимательно, как будто догадываясь, что она что-то не договаривает, но приставать с вопросами про кошку не стал.
– Проверим. Что-нибудь еще?
– Нет, – Тоська покачала головой и подумала: «Может быть, про рукопись сказать?», но решила пока молчать.
– Если вспомните что-то, обязательно позвоните! Вот мой телефон. Если надо будет, я вас вызову. С директором договорюсь.
Они вышли из дома. Следователь опечатал дверь.
– Вы когда назад домой?
– В деревню?
– Ну а куда же еще?
– Платон вечером едет. Я с ним.
– Значит, время есть?
– Да.
– Тогда давайте зайдем в школу. Очень интересно мне с химиком поговорить, узнать про Белинского.
– Вы думаете, что… он?
– Узнаем!

***

Подошли к школе. Кирпичная, двухэтажная. Тоська уже однажды была здесь. Еще в первый год своей работы в деревне. Она должна была проводить факультатив в старших классах и никак не могла определиться с темой. Творчество Солженицына? Но как правильно сформулировать тему для подростков? Помучилась и решила ехать в районную школу к коллегам, чтобы проконсультироваться. Была зима, стояли морозы. Она ехала на попутке, и шофер, не заезжая в райцентр, высадил ее у моста. Тоська уже в пути начала подмерзать в холодной кабине. От моста до школы было далеко. Да еще дорогу она знала плохо. Когда добралась до школы, уже не чувствовала рук, ног, щек и подвывала от холода. Вошла в теплую школу, села, не раздеваясь, под горячую батарею, положила на нее руки и завыла сильнее. Пришла еще и боль от оттаивающих пальцев. Выступили непрошеные слезы.
Такой ее обнаружили на перемене учителя.
Отвели в учительскую, раздели, напоили горячим чаем. Расспросили... А когда узнали, кто она и зачем приехала, обескураженно переглянулись. Это народница какая-то! Прямо декабристка! Кто ж сейчас так серьезно, почти гибельно для себя, относится к урокам для деревенских... Тем более к какой-то теме для факультатива! Да рассказывай что хочешь! Всё равно не запомнят! Да это им и не надо!
Тоська отметила тогда, что учителя, в основном, ее сверстники, высказывались, не стесняясь своего цинизма. Тоська слышала некоторых из них на учительской конференции. Там они говорили совсем другое. А здесь ее не боялись. Смотрели как на дуру или на сумасшедшую.
– А как же воспитание современного человека? – возражала она, массируя пальцы.
– Воспитание – процесс непрерывный! Мы отработаем свое и уедем! А они на ферме да за трактором останутся!
– Я так понимаю, она хочет – по-маяковски: «С Солженицыным – в башке и с подойником – в руке!» – неприятно засмеялся очкастый учитель, сверкая стеклами очков и, выставив перед собой деревянную подставку с пробирками, затарахтел: та-та-та-та-та... Пробирки в такт зазвенели, учителя засмеялись.
Это и был учитель химии.
Когда Тоська со следователем Штавбонько вошли в школу, там было тихо. Шли уроки. «Вот и знакомая батарея!» – по пути тронула она рукой ее горячий бок. Они поднялись на второй этаж, нашли кабинет директора. Штавбонько постучал, вошел. Тоська осталась ждать. Вскоре из кабинета вышел пожилой мужчина в костюме и галстуке. «Директор!» Рассеянно кивнув Тоське, он быстро пошел по коридору. «За химиком!» Громко затрещал звонок с уроков. Штавбонько выглянул из кабинета, позвал ее. Она вошла. На столе директора уже были аккуратно разложены какие-то бланки, лежали пара ручек, карандаш.
– Допрос будете проводить?
– Просто поговорить. А это, – он кивнул на бланки, – если кочевряжиться будет! Для понимания важности и серьезности разговора!
«Этот должен покочевряжиться!» – вспомнила Тоська насмешливый тон и «автомат» химика.
– А мне что делать?
– А вот там на диванчик присядьте! Если надо будет помочь мне, я дам знак.
Раздался деликатный стук в дверь.
– Войдите!
Дверь приоткрылась.
– Привел.
– Пусть войдет!
Дверь открылась шире, и в кабинет вошел тот самый «автоматчик», учитель химии. Глаза под очками настороженно блестели. Взглянул на сидящую Тоську, прошел к столу.
– Присаживайтесь, – следователь кивнул на стул. Химик сел, одернул свитер и выжидающе глянул на сидящего перед собой.
Штавбонько представился: назвал себя, чин, должность.
– Ваша фамилия, имя, отчество, – спросил вежливо.
Очкастый химик независимо вздернул подбородок.
– А в чем, собственно, дело?
– Здесь вопросы задаю я.
– Я имею права на них не отвечать! – с вызовом сказал химик. Разговор не получался.
– Хотите, чтобы я вызвал вас повесткой? – Штавбонько взял ручку, придвинул бланк.
– Не надо повесткой! – вдруг испугался он и тут же назвался: – Вирский Владислав Львович.
– Кем работаете?
– Учителем химии.
– Где?
– Там, где мы сейчас с вами находимся! – опять осмелел он.
«Не на того напал! Перед тобой – не замерзшая молодая училка!»
– Это – документ! – Штавбонько поднял бланк, на котором писал. – И я прошу вас отнестись к моим вопросам со всей ответственностью и гражданской сознательностью!
– Районная школа номер один, – тут же сказал химик. Состояния испуга и вызова сменялись у него очень быстро. – Только гражданская сознательность здесь при чем?
– При том, что пропал человек, с которым у вас были деловые отношения. Мы его ищем.
– Кто?.. Кто пропал? – вскинулся химик и нервно обернулся на Тоську. Глаза за стеклами очков испуганно заблестели.
– Сначала закончим официальную часть! И Штавбонько спокойно продолжил задавать вопросы по остальным пунктам протокола. Спесь с химика была окончательно сбита.
– Ну скажите, кто пропал? – испуганно и даже как-то жалобно попросил он.
– Гражданка Ходасевич.
Химик недоуменно пожал плечами, прищурил глаза, как будто что-то вспоминая и просчитывая.
– Когда вы ее видели в последний раз? – продолжил спрашивать Штавбонько. Тоське было интересно. Вел разговор (или допрос?) следователь очень умело. Видно было, что химик многое скрывает и  говорит неправду. Но вопросы так хитро строились, что тот в конце-концов запутался и замолчал.
– Не молчите!
– Я всё сказал.
– Хорошо. Вот вы сказали, что не просили гражданку Ходасевич продать вам собрание сочинений Белинского!
– Да. Не просил. Я химик. Зачем мне критик Белинский? Он ничего про химические реакции не писал!
– А вот свидетель утверждает, что сама Ходасевич рассказывала, что вы просили ее продать вам Белинского и обещали хорошую цену, с кем-то посоветовавшись.
– Кто утверждает? Какой свидетель?
Штавбонько взглянул на Тоську: «Можно!»
– Я – свидетель!
Вирский с настороженным недоверием посмотрел на нее. Он вспомнил ее сразу, как вошел. Та самая! Значит, их тогда проверяли? А он трепался! Дурак!
– Я. Та самая, что с Солженицыным – в башке, с подойником – в руке!
– Засланный казачок!
– Никто меня не засылал! А вы все – вруны! На собраниях одно говорите, между собой – другое! Так и привыкнете к вранью! Вот и сейчас врете! Вы просили Анну Константиновну продать вам собрание сочинений Белинского! Есть еще один свидетель. Ее сын! Кондрат! А Белинский из дома пропал! Анна Константиновна бы не продала никогда! Значит, вы украли! А может вы ее и уби...
– Стоп-стоп! Не всё сразу! – остановил ее Штавбонько и обратился к химику. – Ну? Что на это скажете?
– Можно водички? – попросил химик и, не дожидаясь, привычно взял директорский графин, налил воды в стакан, выпил.
– Давайте-ка рассказывайте правду, пока вас в убийстве не обвинили! Ведь два свидетеля!
– Какой Кондрат свидетель? Он же мне Белинского и продал!
– Как продал? – ахнула Тоська.
– А так. Пришел и принес. Мать, говорит, решилась. Деньги нужны. Он мне и раньше кое-что приносил. Брошь старинную с двуглавым орлом. Только там не бриллианты, а «розочки» были, зато в центре – изумруд. Всегда говорил, что это мать его попросила. Но я никого не убивал!
– А спичечницу он тоже вам продал? – всё еще не верила ему Тоська.
– В технике «клуазоне»?
– А-а... – растерялась Тоська.
– Ну с перегородчатой эмалью?
– Да, – кивнула она, вспомнив слова Анны Константиновны.
– Предлагал, но я отказался.
– Почему? – снова вступил следователь.
– Цену высокую заломил.
– Вы должны вернуть Белинского Анне Константиновне! – твердо сказала Тоська.
– А у меня этих книг уже нет!
– И куда они делись? Продали?
– Нет, – хитро прищурил глаза химик, – сменял.
– Кому? На что?
– Кому – не знаю их имен. Они откуда-то из Новосибирска.
«Опять Новосибирск!» – даже вздрогнула Тоська, а химик продолжил:
– А сменял на иконы. Старина, знаете ли, манит! Прочитал Володимира Солоухина «Черные доски» и решил тоже начать коллекционировать...
Химик пришел в себя и говорил с вызовом. Осторожным вызовом.
– Приметы? Как выглядели?
– Не запомнил. Не разглядывал их! Ничего у меня нет! Всё сменял! Очень меня Солоухин увлек собирательством икон! – азартно блестя очками, повторял он фамилию писателя, как будто тот своим авторитетом мог защитить или подтвердить его слова.
– Всё вы врете! Привыкли врать! – с досадой сказала Тоська.
Химик глянул на нее с ухмылкой.
– Разберемся! Прочитайте и распишитесь, – Штавбонько придвинул ему бланк допроса и ручку.
– Я вам доверяю! Не читая! – быстро расписался тот. – Всё? Я могу быть свободен?
– Можете! – Штавбонько убрал в папку подписанный бланк и неожиданно спросил:
– Скажите, Вирский, вы – еврей?
– С чего это вдруг? – обиженно блеснул очками химик.
– Не вдруг! – усмехнувшись, посмотрел на него Штавбонько. – Вы свободны.
Вирский хмыкнул, но промолчал, опять налил из графина воды, залпом выпил. Глубоко и облегченно вздохнул. Пошел к двери, но остановился перед Тоськой и, с насмешливой иронией, раскланялся. Она, презрительно улыбнувшись, отвернулась. На что химик, закрывая дверь, с вызовом прихлопнул ею. Штавбонько в это время убирал папку с бланками в свой портфель, но эта сцена не прошла мимо его внимания.
– Так вы с Вирским знакомы? – спросил он. – Про Солженицына и подойник он понял! А я, честно говоря, нет!
– Однажды встречались с ним здесь в школе! – коротко поведала Тоська давнюю историю своего «подвижничества». Штавбонько, улыбаясь, слушал.  Закончив, она, не удержавшись, спросила:
– А про еврея вы зачем?
Следователь немного смущенно пожал плечами.
– Захотелось, что ли, посмотреть на его реакцию, чтобы составить о нем полное представление...
– Составили?
– В общем, да. Человек – неискренний, играющий…
– Так это и в процессе разговора было понятно!
– Ну… это, как бы, контрольный вопрос! Так сказать, проверка на вшивость… – неловко объяснил он. 
– А если бы он… – начала выяснять про проверку Тоська, но не успела: пришел директор: «Не помешал?»
– Нет-нет, – Штавбонько, казалось, обрадовался его приходу. Они вышли, и директор проводил их до выхода. Прощаясь, задержал следователя за руку: «Я надеюсь... Вы обещали...» – услышала Тоська.
– Ну, Антонина Петр... – начал подошедший к ней Штавбонько. – Вот, всё-таки, ошибся! Задумался...
– А называйте меня Тоней и на «ты»! – тут же предложила Тоська. – Тогда  держать в памяти мое отчество не надо будет!
– Это правильно! Ты сейчас куда? Голодная, наверное? – легко перешел он на «ты». – Давай-ка зайдем к нам в отдел. Там в столовой перекусим.
– Пойдемте! – согласилась Тоська. Она решила по пути рассказать следователю про рукопись и конверт.
– Вы знаете, если все правда, что говорил этот химик, то я знаю, кто взял рукопись! – начала она, собравшись с мыслями.
– Что за рукопись?
И Тоська рассказала про Анну Константиновну, про приезд Кондрата в гости в деревню и про конверт.
– Что за конверт?
– Обыкновенный. Заклеенный. Можно ли вскрывать без его согласия? –вопросительно посмотрела Тоська на следователя. Она хорошо помнила свое состояние после пропажи ее дневников, которые читали чужие люди.
– Нужно. Это называется оперативные действия. Срочно вези. Вдруг какая зацепка.
– Если оперативные и зацепка! И если это поможет, то, конечно! Я привезу.
– Ну, а про что еще ты не сказала там в избе? Я же понял! Давай, колись!
– О-ох… Я больше так уже не думаю!
– Рассказывай!..
– Я подумала, а зачем, убегая, кто-то закрыл дверь на ключ? Убежал и всё! И поняла! Никто не убегал, просто закрылся и остался внутри! Это был кто-то свой! А кто? Кондрат – в экспедиции. Значит, Анна Константиновна? Днем я видела у них на окне кошку, ночью – черное чудовище.. И я решила, что Анна Константиновна – оборотень! Это после шока от увиденного! Не смейтесь!
– Да какой уж тут смех! Дверь открыли, а в избе – пусто… Оборотень в трубу улетел?
– Я уже про оборотня не думаю. Всё это сделал обыкновенный человек. Вопрос: для чего?
– Разберемся, – сказал Штавбонько, с интересом глянув на нее.

***

Они пошли к райотделу милиции.
– Со мной! – бросил Штавбонько дежурному.
– Товарищ майор, – встав, обратился к нему дежурный, – здесь звонок был из…  – он наклонился к журналу, чтобы прочитать запись, и Тоська не услышала откуда,  –  снова вытянулся. – Так вот, Яков Семенович сообщил, что один из участников экспедиции пропал. Пошел в лес и не вернулся! Спрашивает, что ему делать? Он будет звонить.
– А я-то при чем?
– Нет. Этим уже другие занимаются. Только я слышал, что вы дело о пропавшей Ходасевичихе ведете!
– Да! И что?
– Так ее сын и пропал! Кондрат, музыкант.
– Оп-па! Этого еще не хватало! Пойдем!
Они поднялись на второй этаж. Вошли в уже знакомый Тоське кабинет.
В нем стоял специфический запах казенного военного учреждения. В детстве Тоська бывала в таких кабинетах. И помнила эти запахи табака, кожаных сидений, офицерских планшетов, ремней... Стоило повернуть голову, держась за руку отца, и потертая коричневая кожа кобуры на портупее, оказывалась перед ее носом. Еще она помнила его длинную шинель, под которой он провел ее, маленькую, на вечерний сеанс фильма. Мама волновалась, а она – нет, крепко держась под шинелью за папину ногу в галифе и в начищенном кожаном сапоге. Что за фильм был, уже не помнила, проспала, сидя на его коленях.
– Присаживайся! Сейчас позвоню, и пойдем перекусим.
Он снял трубку и, когда ответили, повел разговор о какой-то медэкспертизе… Тоська отошла к окну с решеткой. Открыла форточку. Прислонилась лбом к стеклу и стала думать. Анна Константиновна пропала. Кондрат пропал. Что это значит? Может, ее похитили? Только зачем? А он сбежал? Она вспомнила разговор с Кондратом зимой, в ресторане. Он сказал тогда, что деньги будут, а уехать за границу есть возможность. Может, он это и имел в виду? Сказать Штавбонько? Нет, не надо! Вдруг он не сбежал, а заблудился, затерялся, а ему приплетут перебежчика…
– Ну что? Пойдём перекусим?
Они спустились на первый этаж. Вошли в столовую. И столовая такая же была у папы на службе. Только там были официантки. Здесь они взяли еду на раздаче, заплатили, сели за стол.
– Приятного аппетита!
– И вам – тоже.
Тоська взяла себе тарелку только что сваренных пельменей. Она любила сибирские самодельные пельмени.
– Ты говоришь, что директор может описать приметы этих неизвестных из Новосибирска?
– Может! – заглотнув пельмешку, подтвердила Тоська. – Он же видел их несколько раз, даже дрался! – сказала с гордостью.
– Вирский, конечно, про них ничего не скажет, – жуя котлету, вслух размышлял следователь.
– А если прижать? – и Тоська взмахнула кулачком.
– Ну если так прижать, то да! – улыбнулся Штавбонько. – Если бы Кондрат не пропал, можно было бы кое-что у него выяснить. Да. Дела… – он отставил пустую тарелку и взялся за компот.
– А я знаю, как узнать имена новосибирцев!
Тоська перестала есть, вдохновленная неожиданно пришедшей идеей.
– И как же?
– А вот так!
Она очертила плоским концом вилки круг на скатерти.
– Они ведь крутились пока только в небольшом круге по району. Наша деревня, Сибирское... Еще какие-нибудь захватили… Сколько они здесь были? Ведь не один день? Зима. Холодно. Не в машине же они ночевали! Они наверняка ночевали в гостинице! Проверьте!
– Молодец! – улыбнулся и внимательно посмотрел на нее следователь. – Доедай пельмени! И пойдем. Я провожу тебя до площади. Машина от нас в вашу сторону не идет. А мне – в пять на совещание! Из области начальство должно на днях приехать!
– Это из-за них?
– Получается, что да. Хотя раньше область нашими потеряшками не интересовалась!
– Кем? Потеряшками?
– Ну… это наш милицейский жаргон. Наша кухня.
– Как-то обидно про Анну Константиновну такое слышать!
– А на кухне всё не так красиво, как потом на столе. Так и у нас. Как ни называй, главное – результат! Согласна?
– Согласна!
– Тогда пойдем!
Они вышли из здания милиции, направились к площади.
– А вот знаете, я насчет, как вы их называете, потеряшек вспомнила. У нас в школе случай был прошлой зимой. Физрук урок физкультуры в лесу проводил. На лыжах. Урок был последний. Темнеет быстро. Когда вернулись из леса, оказалось, что одной ученицы нет.
– Ну и какие действия предприняли?
– О! Какие! Еще какие! – и стала с гордостью перечислять: – По местному радио сообщили, попросили жителей, кто может, прийти помочь в поисках. Пригнали несколько грузовиков. Они светили фарами в сторону леса. Еще какой-то мощный фонарь светил… И все пошли искать! Кричали. Звали! И нашли! Оказывается, девочка хотела, не заходя в школу, сразу домой отправиться и заблудилась. Недалеко ушла. Нашли ее под кустом, сидела, обхватив коленки, уже замерзала… Но нашли! Спасли! Может, и сейчас надо так же? Всех мобилизовать! Вдруг Анна Константиновна где-то рядом? Хотя… Уже столько времени прошло… Значит, она… А? Но всё равно надо организовать поиски ее и Кондрата!
– Организуем! Только это тебе – не пропавший телевизор искать!
– Какой телевизор?
– Да вот пришлось мне однажды телевизор искать.
– Нашли?
– Нашел. Это не твоя машина стоит? – кивнул Штавбонько на площадь.
– Она. Платона. Шофера нашего так зовут!
– Знаю я его. Ну, счастливого пути! Когда будешь нужна, позвоню!
– Про гостиницу не забудьте!
– Не забуду! – пообещал на прощанье Штавбонько.
Тоська подошла к машине, открыла дверь, залезла в теплую кабину.
Платон наклонился к стеклу кабины и проводил следователя взглядом.
– Это ты со Штавбонькой шла? – спросил, заруливая к дороге.
– Да. Ты его тоже знаешь?
– Ага. Хороший мужик. Настоящий. Он телек моего дружка нашел.
– Он женат? – вдруг спросила Тоська. Платон удивленно глянул на нее, но ответил: – Нет у него жены. И боле ничего не знаю, – сказал и замолчал. Замолчала и Тоська. Ей стало неудобно за свое любопытство. Вспомнила, как Ирина Николаевна остановила профессора, который тоже задавал вопросы Тоське про ее личную жизнь. Интересно, почему его это интересовало? Уж не Саша ли попросил узнать? Ну, конечно! Он! Это ему было важно: виды на меня имел. Значит, и я виды на следователя имею? А что? Он мне нравится. Она незаметно глянула на Платона: он-то так не подумал? Но Платон спокойно смотрел на дорогу и думал уже, наверное, о другом.
– А что за телек он нашел? – вспомнила Тоська.
– А… Телек? Да! Интересное дело было!
Просить рассказать, зная его нелюбовь к рассказам, она не рискнула. Но  Платон вдруг сам стал рассказывать…
– Работал у нас в районе журналист Железняков. Его матросом Железняком называли. Очень борзый был. Чего-то доставал, чем-то приторговывал… И вот как-то приходит он к дружку моему Ваньке, он – зоотехник, и говорит: «Друг ко мне приехал с юга, дай твой телек на вечер, мой сломался!» Ну Ванька и дал. Телек дорогой, цветной! А назавтра вечером прибегает к нему Железняка жена, Танька-парикмахерша, трясется вся, говорит, что утром на работу пошли, кореш его спал, телек в углу стоял на тумбочке, а когда домой пришли, кореша и телека – нету! Ванька – в милицию. Так, мол, и так! Пропал телевизор! Умыкнул друг Железняка. А где он живет, даже его фамилию Железняк не знал. Зовут, грит, Арменом, вроде… Ванька говорит Железняку: «Я ж тебе, а не ему, телек дал, ты и возвращай! Или деньги за него верни!» А Железняк – я, грит, сам потерпевший! Пусть милиция ищет! Ну и Штавбонько нашел!
– Как?
– Не знаю. А ты спроси его сама. Может, тебе и расскажет. Дело давнее. Железняк после того случая поработал еще немного, и куда-то с Танькой исчезли.
Машина въехала в деревню. Когда ехали мимо школы, Тоська увидела, что в окне горит свет.
– Платон, останови. В школу зайду.
В школе было тихо.
Тоська заглянула в кабинет директора. Директор сидел за столом перед листом бумаги и о чем-то напряженно думал.
– Мне следователь звонил! – увидев Тоську, тут же объявил он. – Велел завтра приезжать к нему, чтобы я рассказал про новосибирских. Портрет, говорит, рисовать художник будет по моим словам. Вот сижу, вспоминаю этих гадов. Надо, чтоб всё в точку!

***

А следователь Штавбонько тем временем зашел в гостиницу. Здесь его знали и уважали. Всегда готовы были помочь.
Он просматривал гостиничную книгу регистраций за прошлый год. Новосибирских было много. Всех переписал. Взял другую книгу, за этот год и, просмотрев записи, также аккуратно переписал всех из Новосибирска. Отметил тех, кто переночевал только одну-две ночи. Спросил дежурных о черной «Волге», но те не помнили, чтобы кто-то приезжал на такой машине. «Они могли машину оставлять ее и в другом месте. Например, на автобазе. Надо будет туда наведаться. Если номер совпадет, то всё идет правильно!»
– Ну, бабоньки, спасибо! Что вспомните, увидите, узнаете по интересующему меня делу, сами знаете, тут же сообщите! Дело – серьезное!
– А как же! Мы понимаем! – кивая, провожали его дежурные. – До свиданьица вам, Валентин Валентиныч!
Следователь вернулся к себе. До начала совещания оставалось полчаса. Можно было поразмышлять, попробовать еще раз определить, не допустили ли они ошибки? Всё снова перепроверить, всё учесть. И еще вопрос, который не давал ему покоя: имели ли они право так поступить с Аней... Только бы всё обошлось!

***

Владимир Трофимович прибыл в отделение милиции точно в назначенное время. Как солдат. Доложил дежурному. Прошел в кабинет следователя. Там его уже ждал Штавбонько и художник, местный учитель рисования.
Отточенные карандаши и листы бумаги лежали перед ним на столе. В отделе был прибор для составления портрета по описанию. Но в нем перегорела специальная лампочка, и ни у кого не было времени ее купить и заменить.
Владимир Трофимович рассказал следователю всё подробно. И о первом приезде «искусствоведов» в деревню, и о встрече в Новосибирске. Без эмоций. Только факты. Лица их описал подробно и грамотно. С Антонидой Екимовной весь вечер готовился. Она помогла найти нужные слова для достижения точного портретного сходства.
Художник, подложив под бумагу картонку, добросовестно рисовал, предлагая директору варианты носа, глаз, овалы лиц, прически… Тот оценивал, прищурив глаза и мысленно сравнивая с оригиналом. Для этого он закрывал глаза. Соглашался или поправлял. Наконец портреты были готовы. Директор дал добро: «Похожи!»
Художника отпустили. Директор расписался на всех бланках.
– Ну спасибо вам, Владимир Трофимович! И еще один вопрос. Учительница ваша, Антонина Петр…
– Акимовна… – подсказал директор.
– Да, спасибо… Всё из песни слова лезут… Так вот, со слов Антонины Акимовны я знаю, что вы говорили, будто в Новосибирске видели мужа гражданки Ходасевич. И видели его вместе с этими неизвестными! Вы подтверждаете это?
– Да. Видел. Они сначала вместе стояли и разговаривали у машины. А потом, когда я подошел и разговор завел с высоким, он тут же исчез… Ну как бы из моего видения исчез! Я ж за ним не наблюдал… Я ж с другими… Волновался… Я даже только потом вспомнил, что это он был…
– Но что это был он, это – точно?
– Так точно! Хотя… знаете… я в таком состоянии был… Мог и ошибиться!
– Могли. Ладно. Кому-нибудь ещё говорили об этом?
– Никому! Только дома сказал Зинаиде, ну еще Екатерине Максимовне. Они с Ходасевич – подруги… Антонида Екимовна слышала, рядом была… – добросовестно перечислил директор.
– Значит, всем.
– А не надо было? Я ж не знал…
– Вы ж говорите, что могли и ошибиться! Лучше уж молчите об этом. Лады?
– Есть лады!
– Ну тогда всё! Спасибо! Вы свободны! Если понадобитесь, вызову! Если понадобится Антонина… Акимовна, отпустите ее с уроков! Дело важное, сами понимаете! Но, думаю, что вызову не скоро!
– Понимаю! Всё сделаю.

***

Запечатанный белый конверт Тоська передала с директором, когда тот поехал к следователю составлять портреты «музейных работников». Чтобы побыстрей! Как сказал Штавбонько: «Вдруг зацепка?»
Но и сама она понадобилась следователю скорее, чем он думал.
Мальчишки нашли в лесу старую книгу. Про то, что у Ходасевичихи пропали вещи и ценные книги, знали все, поэтому мальчишки сразу понесли книгу следователю, дяде Вале.
Штавбонько название проверил по описи пропавших вещей. Это была одна из тех книг, которая пропала из дома Ходасевич. Но Тоня должна была подтвердить. Она единственный человек, который видел эти книги.
Книга лежала на столе в кабинете у Штавбонько. На газете. Грязная и разбухшая от сырости.
Тоська подцепила обложку пальцем, открыла. На мокром титульном ллисте с трудом разобрала название: «Лекцiи по исторiи русскаго языка» А.И. Соболевскаго».
– Да, эта та самая.
– Уверена?
– Книга раритетная, вряд ли здесь сыщется такая же вторая! Тоська аккуратно закрыла холодную и мокрую обложку, поморщилась.
– Что, неприятно?
– У меня такое чувство, что я присутствую на опознании трупа. Я видела эту книгу живой... держала в руках. Она была сухая и теплая. В ней – труд большого ученого! Как говорила наша институтская преподавательница: этот труд является краеугольным камнем русской исторической грамматики!
Следователь слушал, задумчиво глядя на нее. Она заметила это, поняла взгляд так, что отнимает время своими эмоциями, перешла на деловой тон, спросила:
– А где нашли?
– В лесу, недалеко от дороги…
– Кто ж ее туда занес?
– Я думаю, из машины выбросили.
– Зачем?
– Не нужна. Или от улики избавились. Разберемся.
– А что было в конверте Кондрата? Я с директором передала.
– Два чистых листа.
– Зачем же Кондрат отдал мне их на хранение?
– Одно из двух: или для того, чтобы узнать, где ты хранишь рукопись, – это следует из твоего рассказа, – или...
– ...написано симпатическими чернилами или молоком! Надо подержать над огнем!
– Подержим, подержим! Я оставлю их у себя.
– А Кондрату что сказать, когда увижу?
– Главное, чтобы он появился, а там найдешь, что сказать!
– А портреты «искусствоведов» нарисовали? – вспомнила Тоська. – Помог наш директор?
– Ваш директор – молодец! Все приметы запомнил и описал! И четко рассказал о встрече с ними. Без эмоций! Только факты!
– А про мужа Анны Константиновны рассказал? Он его видел рядом с бандитами!
– Ошибся. Ему показалось. Волновался, – коротко сказал Штавбонько, как будто закрывая эту тему. – Вот, посмотри! Художник с его слов нарисовал. Рисунки напечатали. – он достал из папки большой конверт. Вынул две фотографии и протянул ей. – Могу дать с собой! Вдруг увидишь их где-нибудь!
Тоська взяла фотографии.
– А если увижу их, что делать?
– Если будет возможность, то необходимо кого-то послать сообщить нам, а самой продолжать слежку. Без риска для жизни! Или просто позвонить и сказать, где и когда видела этих людей.
– А если нет возможности сказать в открытую? Допустим, они рядом и слышат? Как шифроваться?
– Шифроваться? Хм…
– Я придумала! Я скажу так: «Вижу: А квадрат плюс Б квадрат» Пойдет?
– Пойдет! – засмеялся Штавбонько.
– Как в кино!
– В кино всё интересней! И артисты красивые следователей играют! Не то что я!
– Зато вы – настоящий!
– Значит, некрасивый? – шутливо вздохнул он. – Ладно, ладно… Не смущайся! Сам знаю.
– Красивый! Вы похожи на Пал Палыча из «Знатоков». Можно, я вас буду называть Вал Валычем? – веселый разговор нравился Тоське. – Вы не против?
– Можно. Не против. Мне будет даже приятно!
Штавбонько взглянул на часы, и Тоська встала, собираясь уходить, вложила фотографии в записную книжку, убрала в портфель.
– Когда еще меня вызовете?
– Теперь не скоро. На следующей неделе лечу в Новосибирск, в командировку.
– По этому делу? – она постучала пальцем по портфелю.
– Служебная тайна!
– А когда вы летите? Не тайна? Я вот тоже на майские праздники туда собиралась.
– В гости? Кто там у тебя? Жених?
– Да нет. Знакомые. Подруга. Всегда будем рады… Так сказали, – сбивчиво стала объяснять Тоська внезапно пришедшее к ней решение поехать к Марине и попросить помощи у Генриха Осиповича. Он же в органах. Поможет. Портреты преступников у нее есть.
– Тогда, может, вместе и полетим? Всё веселее! А?
– Конечно, веселее! – сказала она и, не удержавшись, добавила. – Может, я вам еще и помогу!
Штавбонько внимательно посмотрел на нее.
– Чем поможешь?
– Чем-нибудь! – Тоська уклончиво пожала плечами.
– Только без самодеятельности! Договорились? А то знаю я эту помощь! Потом саму придется выручать! Обещаешь?
– Обещаю, Вал Валыч!

Марине она позвонила по телефону из школы, заказав междугородный разговор с Новосибирском.
Марина радостно закричала в трубку: «Приезжай! Как раз кстати!» Почему – кстати, не объяснила. Тоська расспрашивать не стала. Да и слышно было плохо. Главное: можно приезжать! Вернее, прилетать.

***

В самолете они сидели рядом. Штавбонько о чем-то надолго задумался. Тоська молчала. Не мешала. Прикрыла глаза, чтобы подремать, и вдруг перед глазами возник тот… в черном, выдвигающийся из-за двери… Ее передернуло. Она глянула на Штавбонько, тот внимательно смотрел на нее. Улыбнулся.
– Что-то привиделось?
– Да. Опять этот, в черном. Думала, забылось, – пожаловалась Тоська и попросила: – Вал Валыч, давайте лучше разговаривать.
– Давай! О чем?
– Расскажите, как вы разыскали телевизор? Если это не тайна! – вспомнила она. – Как вы этого вора нашли? Не удивляйтесь, мне Платон рассказал про него.
– Нет, не тайна! А нашел я этого Мамедова Гамлета Али оглы очень просто! Его подельник сдал! Фамилию назвал.
– После рассказа Платона мне показалось, что подельник этого Гамлета и есть журналист Железняков? Правильно?
– Точно! Железняков пришел ко мне через несколько дней после пропажи своего кореша с телевизором и говорит: «Вспомнил фамилию! Армен обижался еще, что его за русского не принимают. Фамилия, говорит, у меня русская, оканчивается на -ов! Вот я и запомнил! Мамедов!» Ма-ме-дов Али оглы! Русская фамилия! – засмеялся Штабонько.
– Самая что ни на есть… А чего ж он раньше не вспомнил?
– Да он весь какой-то крученый… Так имя и адрес этого лжеАрмена-Гамлета я и нашел в базе происшествий… Прошел по областным сводкам, фамилия редкая, не помню уже, где он засветился…
– А как вы у этого «оглы» телевизор отобрали? Не тайна?
– Дело давнее. Можно и рассказать. Оформил себе командировку и поехал в солнечный город Баку. Нашел дом Гамлета. Вошел. Черноглазая застенчивая жена, любопытные дети… Я хозяину потихоньку свое удостоверение показал. Он семью свою из комнаты услал. Сидим, пьем чай. О погоде говорим, об урожае урюка. Попили, и я его спрашиваю: «Сидеть хочешь за воровство?» А он: «Это – нэ воровство!» Штавбонько воспроизвел гортанный голос Мамедова.
«А как это теперь называется?» – вежливо так интересуюсь.
А он мне – гордо: «Возвращэниэ долга!»
Вот, оказывается, оно как.
«Железка мнэ должен был, – говорит. – Товар взял, дэньги нэ отдал. Он сам и придумал за долг телевизор отдать! Сказал, что это его телек!»
– И что, вы его арестовали?
– Нет, я его убедил вернуть телевизор! – усмехнулся Штавбонько.
– Ну да-а! – недоверчиво протянула Тоська.
– Я ему сказал:«Знаешь, доказать, что это – возвращение долга, будет трудно! Тебе судимость нужна?» «Нэт! – отвечает. – Нэ нужна!» Вот, говорю ему, вернешь телевизор, а я оформлю дело так, что ты пройдёшь как свидетель… И забуду о тебе, но только до тех пор, пока ты не проявишь себя на моей территории еще раз. Согласен?
Он долго смотрел в сторону, думал о чем-то…
– Наверное, об урожае урюка…
– Наверное! – засмеялся Штавбонько и продолжил: – Потом тряхнул головой: «Согласэн!» Вот так я телевизор Ивану возвратил. Всё просто! Он его сам и привез обратно! Не мне ж его тащить!
– А Железнякову что же… Ничего? Он же подлый и низкий, этот Железка!
– Ему из милиции сказали, что я возвращаюсь с телевизором. И не один, а с его корешем. Он тут же на время куда-то исчез… А потом с женой вообще уехали. Только думаю, гордый Гамлет с русской фамилией Мамедов Али оглы ему этого не простит. Найдет…
– Так ему и надо! А вы знаете, – вдруг вспомнила Тоська, – когда я была в гостях у Анны Константиновны, она мне показала фотографию, где ее муж вместе с другом Валентином. Анна Константиновна сказала, что они вместе служили, а теперь друг в милиции работает. Это, случайно, не вы?
– У нее есть такая фотография?
– Да. Она мне показала. Так это вы на фотографии?
– Мы с ним служили вместе. Дружили. Потом поссорились… – как-то уж очень коротко объяснил Штавбонько.
– И это всё?
– А что еще? – засмеялся следователь.
– Да нет, ничего.
– Такова жизнь…
Штавбонько задумчиво посмотрел в иллюминатор, потом взглянул на Тоську и неожиданно спросил:
– А вот тебе не хотелось бы, чтобы сейчас самолет приземлился где-нибудь… И в этом месте начать новую жизнь, другую… А?..
И улыбнулся, немного смущенно, как показалось Тоське. Она тоже улыбнулась. Своей улыбкой он опять напомнил ей ее молодого отца. С ним она на такие серьезные темы, повзрослев, не разговаривала. А хотелось. И она представила, что рядом сидит ее отец, и они беседует…
И Тоська сказала:
– Да я и свою-то жизнь еще толком не начала. А еще и другую…
– Да, конечно…
– А вообще-то, смотря с кем начать новую жизнь. Чтобы был человек надежный, умный, спокойный. Вот как вы…
– Я? Я – старый… Ну а как же любовь?
– А как разобраться: любовь – не любовь? В сердце-то молодом, в котором «чувство каждый день иное...» И в голове мудрости никакой!
– Боюсь, что это с возрастом не проходит! – засмеялся он. – Как говорил мой друг: «Я влюблен почти всегда и почти никогда – люблю».
– Как сказал умный Геныч, мой знакомый: с одним хочется потрындеть, с другим пообниматься!
– Это не Овчинников ли с автобазы?
– С автобазы прозвучало как «с академии наук»! Он! Он еще сказал, что таких, чтобы разом: и потрындеть, и пообниматься – таких нет! Надо выбирать свою породу!
– Я, хоть и не с автобазы, но где-то согласен с ним! Породу не обманешь!
– А знаете, – засмеялась Тоська, – ко мне в деревне один сватался!
– И кто же он? Из наших?
– Телеграфист ваш, Санёк Степаныч.
– А-а… Этого знаю. Ишь, смельчак какой! Ну и что? Высватал?
– Да, как-то… не получилось… Рассказать?
И Тоська стала рассказывать историю сватовства. Вал Валыч смеялся. Смеялась и Тоська.
– Ну а настоящий жених у тебя есть?.. Парень у тебя есть?
– Жених?
– Ну да.
– Есть друг. Он – умный. Но не в житейском смысле. Просто очень много знает. Еще в студенческие годы мы поехали по Золотому кольцу. Это он предложил. Начали с Сергиева Посада, потом Переславль-Залесский, Ростов, Суздаль, Владимир…Так он, оказалось, хорошо разбирается в зодчестве. Знает Владимиро-суздальскую школу древнерусского искусства… В этих местах так было красиво! И сама природа, и созданные людьми соборы и церкви! Казалось, что и тут природа вмешалась, сотворила чудо! Дмитриевский собор двенадцатого века во Владимире! Белокаменный! А церковь Покрова на Нерли!  Прямо на берегу реки стоит одноглавый храм, и кажется, что это вырос из земли белый ладный гриб…
Тоська увлеклась воспоминаниями и не очень следила за последовательностью рассказа, но Штавбонько слушал с интересом. Не перебивая.
– А ты говоришь, чтобы был человек надежный, умный, спокойный… – сказал он, когда она закончила вспоминать. – Такой, как я. А я ведь столько не знаю. Не знаю Владимиро-суздальскую школу зодчества. Заскучаешь с такими, как я, – усмехнулся он. – Вот уже и устал что-то. Извини. Подремлю немного.
– Конечно! Заговорила я вас! А вам еще сегодня работать! Отдыхайте! Больше не мешаю!
Тоська повернулась к иллюминатору и стала смотреть в него, хотя там ничего интересного не было. Штавбонько улыбнулся и закрыл глаза.
А она смотрела, смотрела и не заметила, как заснула сама.

***

Штавбонько пробежал глазами по площади перед аэропортом, где стояли машины. Удовлетворенно кивнул: «Встречают».
– За-а мной! – шутливо отдал он команду Тоське и зашагал вперед. Они подошли к «Волге». Никто из машины не выскочил, не откозырял, как это делали в таких ситуациях в кино. Тоська украдкой глянула на Вал Валыча. Тот деловито распахнул перед ней заднюю дверь: «Прошу!» Тоська села, он пристроил рядом ее сумку.
– Здравствуйте!
Шофер в кепке вполоборота головы мельком глянул на нее, кивнул в ответ и отвернулся.
Штавбонько сел на переднее сиденье, пожал протянутую руку, шофер завел мотор, и они поехали.
– Куда тебя подвезти? – повернулся Вал Валыч к Тоське.
Она назвала адрес.
Шофер кивнул. Штавбонько опять повернулся к ней, протянул листок.
– Здесь номер телефона. Если будут какие-то проблемы: билета назад не будет, или что еще... Звони, помогу!
– Спасибо! – Тоська убрала листок в записную книжку.
– Кто там у тебя живет? Жених?
– Да нет же! Подруга. Жених мой несостоявшийся в деревне остался. Я ж рассказывала!
– Да, – кивнул Вал Валыч. – Забыл. Ты ж у нас деревенская!
Он отвернулся от Тоськи и что-то сказал шоферу. Тот ответил. И они стали переговариваться каким-то короткими и непонятными фразами.
Тоська сначала прислушивалась, потом ей это надоело, она заскучала, стала смотреть в окно и думать о том, как ее встретит Марина…

***

Дверь на звонок открыла Марина.
– Тонька! – обрадованно взвизгнула она. – Как хорошо, что ты приехала!
Тоська подозрительно посмотрела на нее: «Что это она так мне обрадовалась?» и сразу устыдилась своего подозрения: могла же Марина просто обрадоваться встрече с подругой? Люди меняются. Но Марина не изменилась.
– Поможешь мне еще раз? – таинственно шепнула, стягивая с подруги плащ.
– Генрих Осипыч опять на даче? – огорченно повернулась к ней Тоська. – А он мне так нужен!
– Да!!! На даче! И будет только завтра! – быстро проговорила Марина. –Так как? Поможешь?
– Опять толстолобик, который Джоконду на компьютере распечатывает?
– Нет! – счастливо зашептала Марина. – Помнишь, как ты врала Генриху? Так убедительно, что я поверила, будто ничего не было и стыдиться мне нечего! Сеню я тут же забыла! Всё! Как отрезала! Новую жизнь начала! Пойдём на кухню. Там расскажу…
На кухне она торопливо включила кофеварку.
– Будешь? – кивнула на початую бутылку шампанского.
– Нет, не хочу.
– Как скажешь! Она убрала шампанское в холодильник. Достала колбасу, сыр, масло… Пододвинула хлебницу.
– Делай бутерброды… Кофе сейчас будет готов.
– Ну, рассказывай! Что за новая жизнь?  Тоська разрезала булочку пополам и намазала ее маслом.
– Он – музыкант!
– Уж не тот ли, кто в прошлый раз на пианино «Собачий вальс» играл?
– Что ты! Он гитарист! Гений! Он – прирожденый ритмуха! Я влюбилась! В первый раз! Тонечка! Я так счастлива!
Марина закружилась по кухне.
– То-оня! Он – тако-ой!!! Если бы ты его увидела…
– Так познакомь! – улыбнулась Тоська, жуя бутерброд.
– Ага, прям щас… – остановилась Марина. – Отобьешь!
– Можно подумать, я у тебя кого-то отбила!
– Знаешь, на институтские вечера с тобой из девчонок никто не любил ходить! И я – тоже! Помнишь, как тебе наша парикмахерша отказалась прическу делать? Так это мы ее попросили, чтобы ты на вечер не пошла… А то только тебя и приглашают танцевать!
– А я и без прически пошла… И всё равно приглашали! Глупые вы…
– Ну ладно… Шучу! Слушай, а что ты про Генриха сказала? Что он тебе нужен? Что случилось-то?
– Ты знаешь, такой случай загадочный… Человек пропал… Может, даже убит… Ты, главное, с Генрихом встречу мне устрой! Я всё расскажу ему. Это очень важно!
– Устрою! – важно кивнула Марина, доставая из пачки сигарету. Потом взяла с полки какую-то красивую коробочку и повертела ее перед Тоней.
– Красота… Да? Знаешь, что это такое?
– Нет.
– Смотри! – Марина вытянула полные губы и, зажав между ними сигарету, достала из коробочки спичку, чиркнула ею и прикурила. – Оп-ля!
– Это что? Спичечница?
– Ага! Антиквариат! Глянь, какая красивая!
– И где ты такую купила?
– Ха… Разве такое продается? Музейная вещь! Из наследства Генриха!
– Кто ж ему такое наследство оставил?
– Он знаешь, как сказал? Штай… штайберг-ская спичечница. Вот. Значит, какой-то Штайберг оставил. Еврей, наверное… Только здесь дефект, маленькая трещинка. На, глянь!
Тоська взяла спичечницу, повертела в руке, нашла и рассмотрела между узорами маленькое овальное клеймо с цифрой 84 и женской головкой в кокошнике, повернутой влево!
Кофеварка хрюкнула в последний раз. Марина налила кофе в чашку.
– Давай ешь и пей! Ты чего такая? Прямо в лице изменилась! О чем думаешь? Да поговорю я с Генрихом! Не волнуйся! Только не сегодня!
– Да я пью, пью. От тебя можно позвонить?
– Да звони… Кому это ты будешь звонить, интересно?
– Сейчас… Номер телефона только найду...
Тоська взяла свою сумку, открыла, вытащила записную книжку, перелистала страницы. Бумаги скользнули из нее и упали на пол.
Марина наклонилась, подняла.
– Кто это? Такие страшные… Рисунок, да?
Она пригляделась повнимательнее.
– Ой!.. А я ведь вот этого видела… Да-да. Видела.
– Видела? – поразилась Тоська. – Где?
– У нас на даче... Генрих с ним в саду разговаривал… В дом он не зашел!
– Не зашел? Почему? – рассеянно спросила Тоська, нервно листая странички записной книжки: – Где эта бумажка с телефоном?
– Почему? Только не смейся!
– Не буду…
– Генрих сказал, что этот чудик герань в наших окнах увидел… А у меня герань везде стоит. Это очень полезно, я читала. Так вот… Он… – она показала на фотографию – сказал, что этот цветок его бесит.
– Герань бесит?
– Ага! Запах. Чудно;, да? Я его поэтому и запомнила. Еще у него котяра есть… Он везде его с собой таскает…
– Черный?
– Котяра? Да. Жирный такой… Фу!
– Так я позвоню? Где у вас телефон?
– Звони. Там, в прихожей. А откуда эти рисунки у тебя? И зачем?
– Потом объясню, – Тоська нашла нужную бумажку, забрала фотографии, снова вложила их в записную книжку и вышла. Набрала номер.
– Мне нужен Штавбонько. Ну да, Валентин Валентинович. Нет его? А когда… Передайте ему, пожалуйста, что звонила Антонина Акимовна… И еще передайте: «А квадрат плюс Б квадрат». Нет, это не квадрат суммы! Это – сумма квадратов. Я не шучу! «А квадрат плюс Б квадрат». Так и передайте! Это очень важно. Спасибо.
Тоська вернулась на кухню.
– Марин, ты сейчас можешь Генриху позвонить? Знаешь, дело очень серьезное!
– Ну и что за дело? – недовольно спросила Марина.
– Ты понимаешь, вот эти, которые на фотографии, – преступники! С ними связана пропажа человека! А может, даже и убийство!
Тоська старалась говорить уверенно, сгустить краски, чтобы убедить недовольную просьбой Марину.
– Пойми, они опасны! Надо Генриха предупредить! Он тоже – в опасности! Их ловят! А он знает одного! Может помочь!
– Ну ладно… Раз так… – вздохнула Марина и вышла в коридор.
– Сейчас приедет. Марина вернулась на кухню и недоуменно пожала плечами.
– Надо же… Даже уговаривать не пришлось! Значит, действительно что-то важное у тебя.
– Ну да… – Тоська уверенно кивнула головой, хотя на душе у нее было неспокойно. Всё окончательно запуталось: спичечница, портрет преступника, ненавидящего герань… Даже эти слова, сказанные Мариной, – «прирожденный ритмуха», да еще гитарист… Не много ли совпадений? Ну ничего, думала она, сейчас приедет ее Генрих. Он всё-таки из органов… Всё выяснится.
Потом они сидели, болтали. Тоська расспрашивала, как у нее с любовником. Хотелось узнать, кто он? Правильна ли ее догадка? И еще ей было интересно, как это бывает. И почему это бывает?..
– Как ты так можешь? И муж, и любовник… И уточнила: Любовники…
– Тонь, а ты знаешь, что такое любовная страсть? Что из-за нее делают?
– Только из литературы…
 
О, если бы я только мог,
Хотя отчасти,
Я написал бы восемь строк
О свойствах страсти…
Я вывел бы ее закон,
Ее начало,
И повторял ее имен
Инициалы…

– Вот видишь… И сопротивляться этому невозможно! Не-воз-мож-но! Понимаешь? – развела руками Марина. – Вот песня есть такая… Там слова… Сейчас вспомню…

Горечь! Горечь! Вечный привкус
На губах твоих, о страсть!..

Марина значительно подняла палец вверх и продолжила, вспоминая:

Горечь! Горечь! Вечный искус –
Окончательнее пасть.

– Это Марина Цветаева.
– Да? Ну вот видишь? Даже она…
– Ну а как же Татьяна Ларина? Не пала, укротила свою страсть: «…другому отдана, буду век ему верна?..»
– А как же Анна Каренина? Не захотела укрощать, не побоялась, «что будет говорить княгиня Марья Алексевна»! – удивила Тоську цитированием Марина. – Я, конечно, не Анна Каренина… Знаешь, я ведь к Генриху очень хорошо отношусь, но как мужчина он меня не волнует и не волновал… Отсюда горечь и искус… Я у матери, перед тем как за него идти, спрашиваю: как быть? А она мне: половое влечение с годами проходит, а человек хороший остается. Выходи, если мужчина хороший! Я и вышла.
– А не хочешь, как Анна Каренина? Оставить мужа… Детей у вас нет… И начать новую страстную жизнь с мужчиной, который волнует?
– Я же говорю: я не Анна Каренина! В остальном же меня Генрих устраивает! Вот с годами влечение пройдет, тогда буду век ему верна!
– А это не считается предательством?
– А я никого не предаю… Предательство из-за страсти – это Андрий у Гоголя. Это у него «потребность любви», – опять удивила Марина Тоську. – Помнишь, в институте спектакль играли? Как он говорит панночке? «Отчизна моя – ты!.. и всё, что ни есть, продам, отдам, погублю за такую отчизну!»
Азартно процитировав, она успокоилась и продолжила:
– Вот мой брат. Сказал матери: если выбирать между тобой и моей женой, то я выбираю жену.
– Как же после такого они живут?
– Живут. Его жена нашу мать игнорирует. А брат мать «мамой» не называет. Старается обходиться без обращения. Мать себя винит: что-то не так сделала, где-то не так поступила, что заставила его так сказать! Представляешь? Прямо юродство какое-то!
– А я думаю, что ему потом стало стыдно за свои слова, поэтому он ее не называет «мамой». Не считает себя вправе.
– И ты туда же… Тоже оправдания ему ищешь! Еще одна юродивая… Это тебе пример предательства по страсти! А я никого не предала! Так что не осуждай меня! Мы просто с Генрихом разные люди, но как-то уживаемся.
– Люди – разные, а птицы одной породы. Поэтому уживаетесь. Курица и петух. Только ты – умная курица. Потому что ты, страстями влекомая, не теряешь способности рассуждать…
– Басня, что ли какая? – недоуменно спросила Марина.
– Аллегория. В басне мораль должна быть. А здесь какая мораль? Мне кажется, что Генрих всё про тебя знает. Ты скрываешь любовников, он – тоже что-то скрывает от тебя.
– Ты думаешь, у него кто-то есть?– встревожилась Марина.
– У него – своя тайная жизнь, – фантазировала Тоська. – В ней тебе пока места нет…
Марина сдвинула брови, наморщила лоб и задумалась. Пригорюнилась.
– Ладно, Марин, я пошутила, – пожалела ее Тоська. – Лучше расскажи, кто он, твой последний любовник? Какие инициалы у твоей новой страсти?
– Вот не надо так шутить! Расстроила меня. Ладно, проехали. Инициалы моей страсти? Назовем его так: ИКС!
– Х? А…
– Т-с-сс… – Марина замолчала, прислушиваясь.
– Что? – Тоська тоже прислушалась. Услышала звук открываемой двери.
– Генрих вернулся! Будь здесь! – Марина выбежала из кухни. Что-то коротко, как приказ отдал, произнес Генрих Осипович и куда-то прошел, громко хлопнув дверью. Наверное, в ванную или в туалет. На кухню заглянула Марина, призывно махнула рукой. Тоська взяла сумку и вышла вслед за ней. Они пошли по коридору.
Марина открыла дверь в комнату.
– Кабинет Генриха! Как тебе?
– Впечатляет! – огляделась Тоська. – Кабинет писателя или ученого!
Марина подошла к солидному письменному столу со стулом с высокой кожаной спинкой и подлокотниками, показала рукой на какое-то сооружение из малахита и бронзы:
– Письменный прибор. Антиквариат! – похвалилась и передвинула поближе массивную хрустальную пепельницу с серебряным ободком: «Тоже!»
На стене над приземистым кожаным диваном висела картина в богатой золотой раме. Тускло отсвечивала светлая вода реки, темнели фигуры животных, пьющих воду; на фоне живописных кустов выделялись силуэты людей. Судя по сюжету и кракелюрам, картина была старая.
– Тоже антиквариат? – спросила Тоська.
– Конечно!
– А кто художник?
– А черт его знает! Она мне не нравится! Коровы какие-то, пастушки;! Ты лучше глянь, книг сколько! Как у ученого! – Марина с гордостью показала на книжные шкафы вдоль стены. «Э, нет, – подошла и пригляделась к книгам Тоська, – библиотека не ученого!» За стеклом тесно прижались подписные издания. В основном, «огоньковские». Новенькие, нечитаные.
– А это? Тоже антиквариат? – Тоська кивнула на журнальный столик, где стояла керамическая тонкошеяя ваза с бумажными розами под «настоящие». Искусственные желтые розы были не «к лицу» солидной кабинетной обстановке.
– Розы сама делала! Из крепа. Нравятся? Могу тебе сделать!
– Спасибо! Я умею.
– А! Я помню! Ты с черной розой на Новый год была? Да? Это ты сама сделала?..
– Я…
– Ну что у тебя за срочное дело? Что там за просьба?
Тоська не заметила, как вошел Генрих Осипович.
Она обернулась. Опять на «ты»? Он уже по-хозяйски, удобно и прочно, расположился за столом.
– Мне крепкого чаю с лимоном, – бросил Марине.
Та кивнула и вышла.
Генрих Осипович закурил сигарету.
– Ну! – по-чиновничьи, нетерпеливо и высокомерно, дернул он подбородком.
И Тоська вдруг оробела против своей воли, почувствовав себя просительницей. Она подошла к столу, прижав к себе сумку. Больше всего ей хотелось сейчас ответить ему: «Баранки гну!», повернуться и уйти.
Но… Анна Константиновна!
Тоська вспомнила Бетт Девис, любимую актрису своей сестры Маши, которой сестра старалась подражать: американская актриса, в красивых нарядах и с прической, в любых ситуациях в фильмах держалась со всеми великолепно – на равных, независимо и свободно. Сестра Маша старалась так же держаться, нанося визиты, как она называла посещения по праздникам, родственникам своего жениха, – людям простым, принимающим ее игру в аристократку, нарядную и с прической – за правду.
Вспомнила, подошла к кожаному креслу и уселась в него.
Независимо сесть не получилось: противно скрипнув кожей, кресло приняло ее в глубину так, что ногу за ногу не закинуть. В таком кресле, усевшись с ногами под себя, только телевизор смотреть или читать… «Тоже мне – Бетт Девис! Скорее Акакия Акакиевна…»
Тоська пристроила сумку на коленях и снизу, из глубины кресла, посмотрела на Генриха Осиповича.
Тот задумчиво курил и тоже глядел на нее. Независимо и свободно. Но была в его взгляде какая-то настороженность.
– Ну, я слушаю, – он стряхнул пепел в пепельницу. – У меня мало времени…
– Значит, так…– начала Тоська. – Пропала моя знакомая. Я бы не обратилась к вам, если бы нити не вели в Новосибирск. Тоська старалась излагать мысль четко и коротко.
Брови Генриха Осиповича вопросительно поднялись.
– Да-да… – Тоська испугалась, что он перестанет ее слушать, и сбивчиво продолжила. – У меня есть фотопортреты этих преступников. И одного узнала Марина. Она видела его с вами. Я должна вас предупредить! Я как раз и хотела просить помочь в поисках преступников. С ними связана пропажа моей знакомой.
– А почему ты решила, что я могу помочь?
– Ну вы же в органах работаете? Марина сказала.
Тоська выбралась из кресла, опять противно скрипнувшего кожей, и подошла к столу.
Вошла Марина с подносом в руках.
– Чай. Прошу! – она поставила поднос на край стола. Чай золотился в тонком стакане, стоявшем в красивом подстаканнике. Серебряная вилочка для лимона, ложечка… Тоська непроизвольно обежала глазами поднос: вдруг опять что-нибудь знакомое.
– Чаю хочешь? – по-своему понял ее взгляд Генрих Осипович.
– Нет, спасибо. Я уже пила кофе.
– Можешь идти! – кивнул он Марине и раздраженно сказал: – И убери ты, наконец, вазу с этими жуткими цветами! Сколько раз просил их здесь не ставить!
Марина молча скривила губы, демонстративно медленно подошла к журнальному столику, взяла вазу и, покачивая бедрами, так же  медленно вышла. Генрих недовольно посмотрел ей вслед.
Тоська открыла сумку и достала фотографии: – Вот их портреты.
Генрих Осипович неторопливо затянулся сигаретой. Тоська положила фотографии на стол. Придвинула их ближе к нему. Генрих Осипович рассеянно посмотрел на верхнюю, затем мизинцем сдвинул ее в сторону и, склонив голову набок, прищурился, выпуская дым. Размышлял… Потом он выдвинул верхний ящик стола. Тоська не спускала с него глаз, ожидая его вопросов, решения…
Она невольно заглянула в выдвинутый ящик. Под папкой, которую он достал, остался лежать желтый конверт. Такой знакомый желтый конверт. Где, где она его видела?
Но Генрих Осипович не дал времени на раздумывание. Взяв из папки несколько чистых бланков, он положил папку назад в ящик и закрыл его.
– Вот, – он протянул ей листы, – всё, что ты сейчас рассказала, напиши здесь. Дадим делу официальный ход. Здесь – свои данные: ФИО, где работаешь и т. д.
Он выдвинул другой ящик, достал авторучку и, думая о чем-то, рассеянно произнес: «Так ты, значит, из Сибирского…»
– Ну да, – Тоська взяла ручку, листы, – а где можно писать?
– Вон там, на журнальном… – кивнул он на столик. – И побыстрее!
Тоська села на краешек кресла, чтобы не сползти вглубь, неудобно наклонилась над листами и стала писать. Записала свои данные, где работает… И вдруг подумала: «А откуда Генрих знает про Сибирское, что я оттуда? Когда рассказывала, я ведь район забыла назвать… Наверное, Марина сказала», – нашла она объяснение и стала писать. Начала с кражи икон, встречи преступников с директором… Потом – как она видела машину с новосибирскими номерами в районе, как после этого пропала Анна Константиновна. Подумала еще и дописала, что Марина признала одного из преступников, видела его с Генрихом Осиповичем на даче. И про герань, запах которой его бесит.
– Вот, – она протянула листы.
Генрих Осипович взял, пробежал глазами и протянул новый лист бумаги.
– И еще надо подписать вот это. Подписка о неразглашении.
– Неразглашении чего?
– Всего. Что ты здесь услышала, узнала и сказала, не должен знать никто! Ты поняла?
– Поняла. Хотя я ничего здесь не услышала и не узнала.
– Подписывай. Таков порядок. И усмехнулся: – Еще услышишь и узнаешь! Всё впереди!
Тоська, пожав плечами, взяла листок.
«Подписка. Даю настоящую подписку в том, что нигде, никогда, ни при каких обстоятельствах не буду сообщать сведения… Мне объявлено, что за нарушение этой подписки я подлежу ответственности в уголовном порядке как за оглашение секретных сведений. Подпись. Дата.»
Она растерянно посмотрела на Генриха Осиповича.
– Каких таких сведений?
– Всё, что ты рассказала. Ты хочешь, чтобы преступников поймали?
– Хочу.
– Для этого ты должна молчать, чтобы их не спугнуть. Делу дается официальный ход. Подписывай!
Тоська, опять пожав плечами, подписала. Протянула листок Генриху Осиповичу
Тот взял, аккуратно убрал в папку. И вдруг спросил.
– Как ты относишься к творчеству Солженицына?
«Да они что? Все сговорились?..» – опешила Тоська, но ответила, опять пожав плечами: «Нормально отношусь».
– К отщепенцу, предавшему Родину, ты нормально относишься?
– К отщепенцу? Он же писатель!
– Писатель прежде всего патриот! «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»! Слышала?
– Да. Это – Некрасов.
– Советские писатели всегда вместе со своим народом и коммунистической партией боролись за высокие идеалы коммунизма, за мир и дружбу между народами. Эта борьба – веление сердца всей художественной интеллигенции нашей страны. Ты согласна?
– Ну да, согласна…
– А Солженицын ниспровергает идеалы коммунизма! Его антисоветская сущность поведения отчетливо прослеживается и в литературном творчестве. Все его, так сказать, сочинения рассчитаны на развенчание идей Великой Октябрьской революции, дискредитацию истории Советского гоcударства, инспирирование антиобщественных акций. Сказать, что социализм – это необузданная эксплуатация людей! А? Кто он после этих слов?
Тоська опять пожала плечами.
– Вот-вот. Мало того, проводя работу по антисоветскому воздействию на лиц из своего окружения, Солженицын установил и расширяет с этой целью контакты в различных городах страны. Его единомышленники выявлены и в Новосибирске.
У Тоськи от недоброго предчувствия сжалось сердце.
– И ты помогла выявить одного из них.
– Я?!
– Да. Ты же два часа беседовала о Солженицыне с профессором…
Он заглянул в папку, лежащую на столе.
– Так, профессор Суперанский Дмитрий Харитонович.
– Да, я… Но мы говорили о литературе, а не о его политических взглядах. Солженицына печатали в журнале, – Тоська тоже решила говорить убедительно, опираясь на авторитеты, – в советском толстом журнале «Новый мир». И я повторила мысли наших известных писателей Твардовского, Залыгина. И еще раз сказала: – Но только о литературе! О литературе! А профессор просто слушал.
– Не защищай! Его уже вызывали куда следует… Побеседовали, чтобы не дурил больше головы молодежи. Так что и ты будь в следующий раз умнее. Не прославляй отщепенцев! У тебя вся жизнь впереди!
Тоська кивнула головой. Щеки пылали. «Предательница! Предательница! Теперь так считает и профессор, и Ирина Николаевна, и все… Господи, стыд-то какой!» И тут же пришла мысль: «А откуда Генрих узнал? Профессор кому-нибудь сказал?.. Или Саша? Ирина Николаевна?..»
– Ну-ну! Не переживай! Сейчас сделаем так. Я должен уехать. А вы с Мариной отправляйтесь сегодня в театр. Смотреть «Жизель». Любишь балет?
Тоська растерянно кивнула и одновременно пожала плечами.
– Билеты я сделаю. Марина знает, куда подойти. Ну а завтра милости прошу на охотничью заимку. Приглашаю на охоту. Ну и поговорим обо всём поподробнее.
Он отхлебнул чай из стакана и поморщился:
– Холодный!
– Какая же теперь охота. Весна. На кого охотиться? – сердито спросила Тоська.
– На самцов глухаря, на токующих самцов тетерева, на селезней уток, гуся белолобого, – деловито перечислил Генрих Осипович.
– У нас на них весной не охотятся! Запрещено! – недружелюбно заметила она.
– А чем же у вас весной в деревне занимаются? Пьянствуют? – просматривая какие-то бумаги в папке, рассеянно усмехнулся он.
– У нас все сейчас дрова на зиму заготавливают! – начала уже злиться Тоська.
– Дрова? Зачем? Ах да... Ну это у вас! А у нас закрепленное охотничье угодье! Так…
Не обращая внимание на перемены в настроении Тоськи, посмотрел на часы:
– Мне надо ехать. Марина! – громко позвал он и вышел из комнаты, оставив дверь открытой.
Тоська взяла свою сумку и тоже вышла.
– ...В общем, знаешь, куда подойти. Как всегда, – закончил свои наставления Генрих Осипович и снова вошел в кабинет.
– Знаю. Тонь, сегодня идем смотреть балет! Была в нашем театре?
– Нет.
– А ты знаешь, что под театром находится подземный город? Говорят, что это бункер Сталина!
– Марина, не повторяй глупости! – крикнул из кабинета Генрих Осипович и громко стал объяснять: – Когда-то под театром размещалась котельная, которая отапливала театр. Вот к этой котельной и была проложена узкоколейная железная дорога...
Он вышел из комнаты, закрыл дверь на ключ и, подняв указательный палец вверх, продолжил:
– …Длиной всего 20 метров, по которой вагонеткой доставляли уголь к котлам.
Видно было, что это он говорит не первый раз.
– Ну, Генрих, – капризно надула губы Марина. – А я верю в чудеса! Это так красиво! Подземный город! Железная дорога, уходящая в подземелье!
– Глупости! Лучше помоги мне надеть плащ.
– А еще говорят, что во время войны в театре хранились картины из Третьяковки и каких-то других музеев, – держа плащ, как швейцар, радостно тараторила Марина. – А еще, – она сделала паузу, – говорят, что в Новосибирск вывезли Янтарную комнату! Не всю, конечно… И она сейчас находится где-то в сибирской тайге! Вот!
Генрих Осипович вдел руки в рукава плаща, Марина ловко подтянула его вверх, ему на плечи. Застегивая плащ, он повернулся к ней.
– И кто же тебе это сказал?
– А... Я уже не помню, – вдруг растерялась Марина и смешно захлопала ресницами.
– Ну-ну... Очередные глупости...
Генрих Осипович открыл входную дверь, обернулся.
– Завтра в восемь часов утра за вами приедет машина. Будьте готовы. Всего хорошего! – он привычно взмахнул рукой и закрыл дверь.
Тоська перевела дух и наконец-то освободилась от своей сумки, поставив ее на тумбочку в прихожей, мимоходом взглянула на себя в настенное зеркало и не понравилась себе: взлохмаченная, щеки красные, глаза испуганные…
Прижала руки к щекам, закрыла глаза и постаралась успокоиться. И вдруг перед глазами возник желтый конверт. Она вспомнила его. Он или не он? Мало ли желтых конвертов! Тот ли это? Как бы взглянуть…
Она повернулась к Марине. Та с любопытством наблюдала за ней.
– Душно у вас, – пояснила ей Тоська свое состояние и, как можно равнодушней, сказала:
– Сейчас вспомнила, что увидела в кабинете книгу, которую давно искала. Можно я посмотрю цитату одну, нужна мне...
– Посмотри.
Тоська повернула ручку двери.
– Дверь закрыта.
– А у меня ключ есть. Марина сходила на кухню, принесла ключ и открыла дверь: – Давай смотри.
Тоська подошла к книжному шкафу, открыла дверцу и пробежала глазами по корешкам книг: что бы взять? Любопытная Марина маячила сзади.
К счастью зазвонил телефон. Она тут же бросилась к нему из комнаты.
Из коридора донеслось ее радостное: «Аллё-о! Да! Да…»
Тоська так же стремительно бросилась к письменному столу. Успеть бы только взглянуть! Но ящик стола был закрыт на ключ.
Она подергала его, вернулась к шкафу и закрыла дверцу.
– Ну что? Нашла? – вошла радостно возбужденная после телефонного разговора Марина.
– Да. Всё в порядке. Слушай. Я вот вспомнила сейчас. Откуда ты узнала про Янтарную комнату?
Марина таинственно подняла указательный палец вверх: «Сейчас!» – и выбежала из кабинета.
Вернулась еще более таинственная, держа что-то на ладони.
– Смотри!
– Что это?
– Шляпная булавка. Или заколка... Вещь старинная! Янтарь, золото, бриллианты... Как тебе?
– Необыкновенно красиво! Можно? – Тоська осторожно взяла ювелирное чудо в руки и стала разглядывать.
Капля прозрачного янтаря с вишневым отливом. Внутри искрящиеся веерообразные трещинки. Снизу каплю обхватили маленькие золотые лепестки с бриллиантами. Золотая круглая подножка тоже усыпана бриллиантами. Золотой стержень-стебель заканчивался изящным янтарным наконечником с золотой пришлепкой, из которой скользит тонюсенькая золотая цепочка.
– Надо же! Я слышала, что янтарь не сочетается с золотом и бриллиантами, что они своим величием затмевают его. И верила этому. А сейчас вижу обратное. Наверное, всё зависит от мастерства и вкуса ювелира. Как ты думаешь?
– Так же! – Марина забрала булавку у Тоськи. – Вещь очень дорогая. Я узнавала. А еще – янтарь очень полезен для здоровья. Я консультировалась. В нем – концентрированная соль янтарной кислоты. Эта соль стимулируют нервную систему и регулируют работу почек.
Проговорив это, она зажала в руке янтарную булавку и вышла из комнаты. Понесла назад, наверное, в спальню. Прятать.
– Теперь за твои почки можно не волноваться! – вслед ей сказала Тоська.
После Марининой прозы ничего другого как иронизировать ей не оставалось.
– Это что – опять наследство Генриха? – спросила она у вернувшейся Марины. – И какое отношение имеет эта заколка к Янтарной комнате?
 Дай слово, что никому не скажешь!
– Никому не скажу!
– Это – подарок. От Х. Пойдём на кухню, перекурим это дело.
Они вышли из кабинета, Марина закрыла дверь на ключ.
На кухне она закурила, чиркнув спичкой о знакомую спичечницу, воодушевленно выпустила дым.
– Ну так при чем здесь Янтарная комната? – напомнила Тоська. – Я читала, что ее немцы вывезли в Кенигсберг, а потом она пропала. И что там были только панели для облицовки комнаты из резного янтаря. Ну еще мебель, люстры...
– А вот, оказывается, и нет! Они не всё вывезли. Наши раньше успели вывезти в Новосибирск. Но не всю, только часть ее. И там не только панели и мебель были, но и ювелирные украшения, посуда, подсвечники, хрустальные рамы для зеркал, оправленные янтарем!
– И куда же это всё подевалась?
– После войны увезли назад, в музеи… Но, – Марина понизила голос, – много было украдено… Охранники там или кто другие, из органов… Не знаю… Но они вычислили следы похищенного и по этим следам – в экспедицию. И кое-что нашли. Не всё, конечно. Вот булавку! Он мне подарил!
– Кто – они? Кто – он? Про кого ты говоришь? Что за экспедиция?
– Много будешь знать – скоро состаришься! – таинственно прищурила Марина глаза, затянулась, выпустила дым. Тоська молча ждала, знала, что она обязательно еще что-нибудь скажет. И не ошиблась: Марина задумчиво сделала несколько затяжек и, понизив голос, сказала:
– А еще… он мне отдал на сохранение план! Сказал, чтобы я его спрятала!
– План чего?
– Всё-всё-всё! Больше ничего не скажу! И так много разболтала! Клянись, что никому не скажешь! Особенно Генриху!
– Не скажу! Я подписку дала!
– Верю, – Марина покровительственно взглянула на подругу. – Ну так ты довольна? Всё же получилось, как просила! И с Генрихом поговорила. И в театр пойдешь, и завтра – на заимку… Это специальный дом в охотничьих угодьях! Кроме посвященных, никто о нем не знает! Секретный! Я там однажды была.
– Ты ведь тоже поедешь?
– Да ну! Я отсыпаться буду! Генриху навру, что плохо себя чувствую! Простудилась в театре. Мороженое съела! Подтвердишь? – она подмигнула. – А в лесу – красота вокруг такая! Отдохнешь от души!
– Марин, я не отдыхать приехала.
– Помню. Знакомая пропала! Вот там и обсудите с Генрихом…
– Во время охоты? Потом они пить будут.
– Ну не понравится – уедешь! Полчаса пешком через лес до станции. Там электричка проходит в город. Мне как-то пришлось тайком смываться. Давай напишу название станции!
– Полчаса пешком через незнакомый лес?
– Ну минут сорок! Что ты испугалась? Ты же ориентированием в институте занималась! Я тебе и планчик набросаю! Есть на чем?
Тоська достала из сумки ручку и записную книжку, открыла на чистом листе, протянула. Марина, зажав сигарету в углу рта и прищурясь от дыма, написала название и начеркала план. – Понятно?
– Разберусь! Если, конечно, понадобится!
– С Генрихом надо востро ухо держать! Потом спасибо скажешь!
– Я и сейчас могу сказать, – пошутила Тоська, убирая записную книжку. – А ты Генриху говорила, где я работаю?
– В деревне, в школе. Говорила. А что здесь секретного?
– А в каком районе работаю, говорила?
– Да я и сама не знаю. Мне-то это зачем? Письма мы друг другу не пишем.
– Странно. Он откуда-то знает!
– Должность у него такая, – Марина пожала плечами, выбросила сигарету в открытую форточку и повернулась к Тоське.
– Теперь внимательно слушай, что я скажу! В театр пойдешь одна! Не надо делать удивленное лицо! Ты же мне обещала помочь! Вот и слушай! Я тебе дам записку...
И Марина стала подробно рассказывать, к какому окошку подойти. Администраторша – пожилая... Софья Абрамовна. Выглядит для своих лет очень хорошо. Два билета… передать привет…
– Ну? Запомнила? – строго спросила ее Марина.
– Запомнила. А ты почему не пойдешь?
– Потому что вечером придет он! Икс! Ты же меня снова выручишь?
– Выручу.
– Кстати, тебе есть где сегодня переночевать? И, не дав растерявшейся Тоське ничего сказать, Марина торопливо предложила:
– Слушай! А может, ты опять к Нинке? Они о тебе очень хорошо отзывались! Правда, Лилька, когда я еще тогда ей сказала, что ты ночевать у них будешь, жутко разнервничалась... А потом помнишь, когда ты ко мне в день своего отъезда в деревню приехала? Ну когда надо было Генриху врать?
– Помню. И что?
– Это Лилька мне позвонила утром и сказала, что ты до сих пор у них и что Саша тебе букет белых роз купил. Она его встретила в центре, в цветочном магазине. Он такой счастливый был! Сказал Лильке, что влюбился... Домой к тебе спешил... Лилька так разоли-илась тогда-а... – с тайным злорадством рассказывала Марина. – Я от нее и узнала, где ты, и позвонила тебе, чтоб ты меня выручила...
– Он мне цветы нес, а ты меня от них срочно выдернула! И ничего мне про букет не сказала!
– Ну, Тонь! Ты же помнишь, что у меня был вопрос жизни и смерти!
– Бессовестная ты всё-таки!
– Ну а ты что, по-другому, что ли, поступила бы в такой ситуации? – пожала плечами Марина.
Тоська только вздохнула и ничего не ответила.
– Так как? К Нинке поедешь? – взбодрилась Марина.
– Нет! – помотала головой Тоська. – Теперь я не могу к ним!
– Это из-за Сашки? Что у вас ничего не получилось? Ну так что ж ты хотела! Он букет, между прочим, который тебе купил, Лильке подарил! Они теперь встречаются! Вот так! Не пара ты ему, сельская учительница!
– Это Лилька тебе так сказала? Или кто?
– Да они разве скажут! Интеллигенты... Они – люди деликатные! А Лилька мне, как подруге, рассказывает всё. Ну и сама я не дура какая, тоже догадалась!
– Догадливая. И Лилька твоя врет про букет. А не могу идти к ним не из-за Саши. Из-за профессора. Они, наверное, думают, что я на него донесла. Твой Генрих мне сказал, что это я помогла его разоблачить!
– Это какой профессор? С которым ты о Солженицыне болтала?
– Да.
– Ой, его ведь чуть из института не турнули. Вызывали. Разговаривали серьезно. Солженицын ведь сейчас под запретом! Он – отщепенец! Ты – в курсе?
– В курсе. Твой Генрих просветил. Но как про разговор узнали? – Тоська огорченно пожала плечами. – Ума не приложу…
– Уж и тайна! – засмеялась Марина, закуривая новую сигарету. – Это я рассказала Генриху. Ну ты чего?.. Что здесь такого? Я просто рассказала.
– Ты? Ты рассказала? – не веря, переспросила Тоська.
– А пусть твой профессор не болтает! И ты не болтай! Ладно. Проехали. Так как? Есть где переночевать?
– Марина! – Тоська смотрела на нее с ужасом. – И ты, зная всё это, предлагаешь мне к ним идти ночевать? Как тебе не стыдно! Что они обо мне подумают? Если уже не подумали. Не перестаю я тебе удивляться! Как так можно?
– А вот и не стыдно! И нечему тут удивляться! Я ж не знала, что этот отщепенец под запретом.
– А если бы знала? Рассказала бы?
– Конечно!
Марина удивленно и строго посмотрела на Тоську.
– Это работа Генриха! Он за это зарплату получает! А я должна ему помогать! Ты – из деревни, тебя не тронут. А профессору этому – так и надо! Все они, как Генрих говорит, с гнильцой. Помнишь институтскую песню?
И Марина, дирижируя зажатой между пальцами сигаретой, азартно пропела: «Бей профессоров! Они – гадюки! Замутили все они науки…» Ну и так далее… Вот! Это профессору твоему должно быть стыдно! Ладно. Давай собирайся. Билеты надо заранее забрать!
Марина выбросила недокуренную сигарету в форточку.
– Да и мне надо приготовиться, – потянулась она. – Давай собирайся! Знаешь, где театр?
«Какой-то абсурд! Сон! Так не бывает!..» Тоська рассеянно кивнула и вышла из кухни, оделась, поправила перед зеркалом растрепавшиеся волосы, глядя на свое лицо и не узнавая его, взяла сумку. Марина вышла следом и молча наблюдала за ней.
– Второй билет не продавай! Принеси оба назад! Генрих может проверить! – вдруг огорошила она Тоську.
– Я и не думала ничего продавать.
– Сейчас не думала, а потом…
– Марин, у тебя какие-нибудь принципы нравственные есть? – не выдержала Тоська ее цинизма.
– Нет! – Марина театрально развела руки в стороны. – И вот я, такая беспринципная, живу хорошо и богато! А ты, такая гордая и принципиальная, – плохо и бедно! Бегаешь, помощи просишь! Ночевать негде! Ты мне просто завидуешь! И вообще, иди ты в жопу со своими принципами!
– Марина! – ужаснулась Тоська. – Ты же учитель! Интеллигенция...
– Да. Ну и что? – засмеялась Марина. – Между прочим, сейчас все интеллигентные люди так говорят. Это стильно и модно! Я была недавно в гостях у Лильки… Так вот, там была писательница одна. Вот если бы ты ее послушала! А она – интеллигентная женщина. Культурная. Со связями! И она пользуется этой, как ее, об-с-ценной лексикой! Она сама сказала! Вот! А с учениками я так не разговариваю. Только с учителями, между собой. А ты просто отстала от современной городской жизни в своей деревне. И завидуешь! Ладно. Я тебя прощаю. Иди, а то опоздаешь!
Она чмокнула Тоську в щеку и, подтолкнув к двери, открыла ее:
– Ну до завтра! Давай. И не забудь: бери два билета! А то Генрих проверит! И завтра в восемь приходи! Машина за нами приедет! Это же тебе нужно!
– Что мне нужно? – Тоська ошалело потрясла головой.
– Тебе же разговор с Генрихом нужно продолжить? Из-за тебя стараешься тут, а ты всё недовольна! Ну давай! До завтра! – Марина почмокала воздух губами и закрыла дверь.
Тоська оторопело стояла перед закрытой дверью. Потом, уже спускаясь по лестнице, расплакалась...
На улице светило солнце. Было по-весеннему тепло. Но на душе было холодно и пусто. Как сказал писатель, в душе была осень. У Тоськи – поздняя осень с голыми ветками без листьев, холодным ветром с дождем и мокрыми щеками.
Не замечая хорошего теплого весеннего солнца, пошла в сторону театра.
Вышла на бульвар, присела на скамейку, вытерла слезы и попыталась собраться с мыслями. «Бред… Театр абсурда... Сумасшедший дом... Всё! Больше сюда ни ногой! Вот завтра съезжу на эту заимку, всё выясню про преступников, и всё... Хватит терпеть ее циничное хамство! Генрих этот тоже… Раз знает про Сибирское – значит, заранее узнавал про меня? Из-за Солженицына? Так всё серьезно? Солженицын – отщепенец! Слово-то какое... Это же, кажется, отступник… или ренегат... Но отщепенец как-то унизительнее. Кто только придумывает такие названия? А ведь кто-то еще их и утверждает!
И что мне теперь будет? На работу сообщат? В райком комсомола? Вот передовые комсомольцы обрадуются, что меня на передовую с собой не взяли. Так. Спокойно. Шутки в сторону. Я зачем здесь? Чтобы о себе сокрушаться? Я здесь, чтобы помочь... Чтобы поймали преступников! Завтра на охоте что-то выяснится. И я сообщу Вал Валычу. Или сейчас ему позвонить? Стоп! Я ж ему звонила! Ему передадут. И он будет звонить на телефон Марины! Позвонить еще раз? А что скажу? Я же подписку дала! Как ее… о неразглашении!..
Тоська уже чуть не плакала от безвыходности своего положения.
– Ладно. Сейчас я иду в театр, потом – на вокзал, пересижу там ночь на лавке. А завтра в восемь к Марине. На ее выходки не обращаю внимания. Поедем на заимку. Пусть всё идет как идет. Ничего другого я всё равно не придумаю.
И Тоська встала и решительно зашагала по бульвару.
Увлеченная своими мыслями, она не заметила, как от дома Марины из стоявшей во дворе «Волги» вышел мужчина, поправил на голове кепку, слегка надвинув ее на глаза, и неторопливо пошел вслед за ней.

***

Тоська шла к театру. Он был недалеко от дома Марины. Вот уже и площадь перед театром. Она прошла мимо могучих скульптур, вернулась, чтобы разглядеть их получше. Время было.
Ленин – в коротком пальто-накидке. Галстук едва намечен. Детали костюма – тоже. Эти детали и неважны... В скульптуре было движение… И это Тоське понравилось.
Справа от него стояли три богатыря, но не на распутье – смотрели в одну сторону. Тоська пригляделась. Лица одинаковые… Только один бритый, другой – с усами, у третьего – и борода, и усы. Одинаковые сапоги-бутылки. И руки-кувалды. Это – герои революции. Скучные. Стоят как истуканы, хоть и ногу отставили в сторону. Богатыри ей не понравились.
Она подошла с другой стороны монумента. А это кто такие? Эти двое вообще стоят как вкопанные. С поднятыми руками. С чудовищным факелом и с безобразным колосом. Молодые, но очень серьезные. Со-овсем неинтересные…. Они, наверное, продолжатели дела Ленина и своих отцов. Так бы сказал Генрих Осипович. Такие, как они, отщепенца Солженицына читать не будут. «Вот так побеседуешь с Генрихом и тоже отщепенкой станешь», – усмехнулась Тоська.
Эти две статуи, если их спустить с горы, точно останутся без обеих рук. Будут Венерой и Венером Милосскими. Какие у всех огромные кисти рук! А у Ленина? Тоська обошла монумент. Не видно. Нет, вот пальцы левой еле видны. Опять – неважная деталь. Наверное, эти фигуры делали скульпторы разного таланта. Надо будет узнать. Интересно, ошиблась или нет.
Тоська глупо бродила вокруг монумента и старалась отвлечься, не думать об унизительном разговоре с Генрихом, о том, как подло поступила Марина.
Интересно, а откуда шла эта двадцатиметровая железная дорога? С какой стороны? Тоська решила обойти театр. Пройдя несколько метров, она поняла, что на это уйдет уйма времени. Вернулась назад, поднялась по ступенькам к колоннам перед фасадом театра.
За ее бесцельными шатаниями наблюдал сидящий на скамейке мужчина.
Как только Тоська, побродив между колоннами, вошла в здание театра, он встал и вошел в театр вслед за ней.
В кассовом фойе Тоська огляделась, нашла табличку «Администратор».
К администратору стояла небольшая очередь. Тоська смирно отстояла ее, держа в руках записку. Заглянув в заветное окошко и вдохнув устоявшийся внутри пряный аромат духов, она с удивлением увидела вместо «пожилой, но хорошо сохранившейся» Софьи Абрамовны Сиамского Разноцветного Петушка, того, кто был ответствен у Марины за культурный досуг. В белой рубашке с галстуком в мелкие черные горошины. Кок на голове прилизан. («А где бабуля?» – «Я – за нее!»)
Наверное, замещает Софью Абрамовну, и запах не его, а – ее. Сейчас «петушок» – без кока, но с черными горошинами галстука – был похож на сельдь пряного посола. Ну очень пряного!
Тоська вежливо поздоровалась и протянула записку.
Он привычно взял ее, деловито развернул, прочитал и вопросительно поднял глаза на Тоську.
– Марина задерживается... Генрих Осипович уезжает на дачу, – поспешила как можно убедительней сказать Тоська. – А Софье Абрамовне передают приветы…
– А… Ну как придет, пусть подойдет тогда, – растягивая гласные, сказал он, глядя на лежащий перед ним план мест, что-то там пометил и протянул два билета. – Она мне нужна.
– Обязательно! – Тоська взяла билеты. – Спасибо. До свиданья.
И быстро отошла. У-уфф… Обошлось!
Прошла в вестибюль театра. Огляделась. Красиво. Подошла к гардеробу, сдала гардеробщице плащ и сумку. И только сейчас вспомнила, что одета не для театра. Простое платье, в котором она ходит на работу в школу, сапоги. Огляделась. А никого и не было в вечерних туалетах. Все были одеты буднично. Никто из женщин не переобулся, все они расхаживали в уличной обуви.
Тоська приободрилась, привела себя в порядок перед зеркалом в дамской комнате, купила программку балета, книжечку об истории театра. «Жизель» она уже смотрела в Москве, во Дворце съездов, либретто знала, читать не стала, открыла книжечку об истории театра. А вдруг что-нибудь написали о «подземном городе»?
«…Оперный театр называют Сибирским Колизеем… – читала она. – Интерьер большого зала напоминает античный амфитеатр… Верхнюю галерею театра украшают 16 скульптур, копии произведений античных мастеров…» Пролистала дальше, пробежав по страницам глазами. Нет, о «подземном городе» – ничего! И о хранении здесь картин и Янтарной комнаты – тоже! Жаль! «Завтра у Марины попробую поподробнее выспросить…» – подумала Тоська и тут же скривилась, вспомнив про нее.
Как только открыли двери в зал партера, она поспешила внутрь. С интересом огляделась. А вот и античные скульптуры в амфитеатре… Как в музее!
Красивый потолок… Тоська заглянула в книжку: – «… Акустический экран из пресованного картона… хрустальная люстра… 6 метров… 2 тонны…»
«Если свалится, мало не покажется!» – улыбнулась Тоська, проходя вперед, к сцене. Нашла свое место. Первый ряд партера. Здорово!
Кресло рядом пустовало. Когда стали закрывать двери и начал гаснуть свет, перед ней вдруг прошуршала чья-то согнутая фигура, пахнуло знакомым пряным ароматом, и рядом, на Маринином месте, оказался бывший «разноцветный петушок»… Пропах духами Софьи Абрамовны или это его запах? Ужас! Кажется, Марина называла его Жоркой…
– Белкинс где? – строгим шепотом спросил он.
Тоська непроизвольно зачем-то оглянулась назад и, растерянно пожав плечами, ответила: «Я не знаю…»
Зазвучали громкие звуки увертюры.
Жорка с каким-то профессиональным подозрением оглядывал ее.
– Не знаю… Честное слово! – глядя на него, прижала она руку к груди.
– Тихо! Вы мешаете! – зашикали сзади.
Жорка оглянулся, поднес палец к губам, извиняясь, как-то неприязненно посмотрел на Тоську, опять согнулся и под энергичные звуки увертюры быстрой перебежкой исчез за дверью.
Раскрылся занавес. Декорации деревушки. В московской «Жизели» были точно такие же. Тоська, тут же забыв про Жорку с его непонятным «белкинсом», с удовольствием стала разглядывать их. Она любила театр, ей нравился уют театральных подмостков. На заднике – нарисованные горы и виноградники. В стороне – охотничий домик, в центре – домик, в котором живёт Жизель. Тоська никогда не сидела в первых рядах партера. И сейчас радовалась этому.
Всё так близко! Хорошо видно! Когда же затанцевали деревенские девушки, Тоська пожалела, что сидит близко. Градом по крыше застучали они по сцене тупыми носками пуантов. Мощные икры, затянутые в розовые колготки, не гармонировали с манерной грациозностью рук. Изящные, рафинированные позы не давали признать в них крестьянок.
«Лучше бы сидеть подальше!» – досадовала Тоська. Танцу наивно-невинной Жизели тоже мешал гулкий стук ее пуантов по полу. Не спасала открытая, легкая музыка Адана. Тоська смирилась. Слушала музыку под ритмичный стук, смотрела на танцевальные страдания обманутой Жизели и вела свой монолог…
«…Ох уж этот Альберт! Как Эраст у Карамзина в «Бедной Лизе»… Печорин... Как Паратов в «Бесприданнице»… Все они ведь поначалу не собирались предавать. Они искренне увлекались, влюблялись. А потом малодушничали. Потому что были внутренне готовы к предательству? Было ли раскаяние? Не простая деревенская девушка Жизель, сердце которой, по Карамзину, любить умеет, должна сходить с ума… А Альберт! Это у него должны быть нравственные страдания. Он должен сойти с ума и умереть! А утонченный хоровод вилли;с в воздушных пачках будет приходить к нему в загробном мире... Любовь, предательство, страдания, трагическая развязка… А ее, интересно, обойдет весь этот набор? Что ей предназначено? Смерть из-за предательства… А Анну Константиновну тоже предали?..»
Тем временем Жизель вдохновенно сходила с ума… Схватила шпагу, чертит круг. Тоська уже видела такое же решения сцены умопомешательства в московской «Жизели». Когда-то придуманные хореографом движения и позы застыли во времени и превратились в штамп.
Тоська вдруг подумала, что она поставила бы эту сцену по-другому. И даже мысленно представила как. «Вот разгонят из школы, пойду в режиссеры… в авангардисты… И поставлю «Жизель» совсем по-другому. Пусть она не умирает».
Нынешняя Жизель умерла… Занавес. Аплодисменты. Антракт.
Тоська вышла из зала. В фойе работал буфет. Стояли столики. За ними уже сидели люди, пили шампанское… Когда успели? Тоська стала в очередь. Тоже взяла фужер шампанского, бутерброд с нежно-розовой рыбой… Лосось. Так было написано на ценнике. Подумала и добавила шоколадку. Тарелочку с нежно-розовой красотой – в одну руку, фужер и шоколадку – в другую. Ппоискала глазами свободное место и увидела Жорку, сидящего за столиком и наблюдающего за ней. «Марину ждет!» Она повернула в сторону от него, нашла свободный столик и устроилась за ним. Сделала глоток шампанского, взяла бутерброд, плотоядно оглядела его и приготовилась кусать…
– Не помешаю? – раздался за ее спиной знакомый голос, и на столике оказалась чашка с кофе, а перед ней возник улыбающийся Вал Валыч!
– Ой! Это вы? – изумилась и обрадовалась ему Тоська, так и не укусив от поднесенного ко рту бутерброда. – Как хорошо, что я вас встретила. Сегодня какой-то трудный день. Разговоры неприятные, настроение плохое.
– Что за разговоры?
– Да с подругой Мариной, с ее мужем. А я ведь вам звонила, – Тоська запнулась, стушевалась, откусила кусочек от бутерброда, запила шампанским, быстро соображая, про что она может рассказать, про что – нет: спичечница… знакомый Генриха, не любящий запах герани… Можно или нельзя?..
– Мне доложили о звонке. Правда, запутались в определении формулы.
– Так вы здесь не случайно? Не на балет пришли?
– Рассказывай! – улыбнулся Вал Валыч.
– Понимаете, я не могу теперь ничего рассказывать! Тогда могла, а теперь нет. Я не имею права разглашать сведения! Я Генриху Осиповичу расписку о неразглашении дала!
– Подписку.
– Да, подписку.
– Белкинсу?
– Да что это такое – белкинс? Жорка сейчас только спрашивал, теперь – вы! Что это?
– Как фамилия твоей подруги?
– Шершн… – начала Марина и тут только вспомнила, что нынешнюю фамилию ее она и не знает. – Я не знаю, какая сейчас у нее…
– Белкинс.
– Так это о ней Жорка спрашивал! – ужаснулась Тоська тому, что подвела подругу: «Я не знаю» Ужас!.. А вдруг Вал Валыч ошибается?
– А откуда вы про фамилию знаете?
– Генрих Осипыч Белкинс – ее муж. А мы – из одного ведомства… Так что мне можно… Давай рассказывай!
– А об Анне Константиновне вы что-нибудь узнали?
– Нет. Пока нет. Рассказывай, Тонечка. Это всё очень важно…
И Тоська рассказала обо всём, показала план, который нарисовала Марина.
Вал Валыч слушал внимательно и очень серьёзно. Когда Тоська закончила, он спросил:
– Значит, завтра – на заимку, на охоту?.. – повторил, разглядывая план.
– Да, в восемь часов машина за нами придет.
Вал Валыч спрятал листок во внутренний карман, взял свою чашку и, думая о чем-то, стал маленькими глотками пить кофе. Тоська, поглядывая на него, доела бутерброд, запила шампанским.
– А кто этот Жорка?
– Он – друг семьи Белкинсов! Здесь администратором работает! Он вон там сидит, – Тоська повернулась, чтобы показать его и увидела, что Жорка встал и пошел, обходя столики и внимательно поглядывая в их сторону. Подошел к лестнице и стал быстро спускаться вниз. Вал Валыч проследил за ним.– Теперь, Тонечка, слушай внимательно и сделай всё так, как я скажу. Готова?
– Да.
– Тогда так. Когда закончится антракт, ты пройдешь в гардероб, возьмешь свои вещи и выйдешь на улицу. Слева на парковке стоят машины. Ты помнишь «Волгу», на которой ехали из аэропорта?
– Ну да…
– Шофер посигналит фарами… Подойдешь, сядешь. Он отвезет тебя в аэропорт. Билет будет заказан. Твои паспортные данные у меня есть. Возьмешь билет, сядешь в самолет и полетишь назад, в Сибирское. Там тебя встретят и отвезут домой. Сделай всё так, как я сказал! Потом объясню.
– Хорошо… – Тоська растерянно кивнула головой. – Я сделаю… Я вам верю…
Зазвонил первый трескучий звонок, оповещающий о начале второго акта.
– Вот и хорошо… – Вал Валыч одним глотком допил кофе и встал из-за столика.
Тоська тоже поднялась.
– А вы? Вы – когда назад? Может, опять вместе?
– Я задерживаюсь. Завтра будет много дел.
– А когда вы вернетесь, дадите о себе знать? Позвоните? Мне же интересно, как вы преступников поймаете! Я вот хотела помочь…
– А ты помогла уже. Очень. Всё теперь стало на свои места… Ну, тебе пора.
– До свидания. И успехов вам! – Тоська протянула ему руку.
– Хочешь совет на прощанье? – Вал Валыч задержал ее руку в своей.
– Хочу!
– Не оставайся в деревне. Уезжай к себе домой и выходи замуж за своего друга!
– Вы в этом уверены?… – растерялась Тоська. – Замуж – не по любви, а по дружбе?
– Друг не обманет! – он отпустил ее руку, повернулся и смешался с толпой зрителей.
Тоська спустилась вниз. В гардеробе получила плащ и сумку.
– Что? Не понравилось? – с улыбкой спросила седая гардеробщица.
– Понравилось. Домой надо срочно!

Озадаченная Тоська вышла из здания театра. Уже темнело. Огляделась. Пошла налево. На площадке стояли машины. Одна просигналила фарами… Она подошла, открыла заднюю дверцу, села.
– Здравствуйте… еще раз.
Шофер опять вполоборота головы мельком глянул на нее, кивнул и завел мотор.
– «И не повернув головы кочан… и чувств никаких не изведав…» – пробормотала Тоська.
«Сибиряк. Молчун», – нашла этому объяснение и, пожав плечами, приготовилась думать о разговоре в театре.
– Учительница? – не дал ей сосредоточиться шофёр.
– Учительница. Антонина Акимовна, – вежливо представилась Тоська, по привычке добавив: – Русский язык и литература.
Шофер только кивнул головой.
Тоська усмехнулась: «Сейчас спросит, как я отношусь к Солженицину… В этом городе, наверное, такая традиция». Тоська заглянула сбоку на него. Подождала. Тот молчал. И Тоська стала думать о своем. «Вал Валыч – умный… И смелый… Уезжать и выходить замуж… Почему он так сказал? Что он обо мне понял? Надо было расспросить, а я растерялась. Ничего, скоро встретимся… И я обо всём его спрошу!»
– Сами-то не пишете? – опять перебил ее мысли шофер. – Не сочиняете? Стихи…
– Нет. У меня таланта нет.
– А можно и без таланта. Было бы желание…
– Это как так?

Поэзия глупа!» В суждении таком
Есть свой резон. Но не забудь при этом,
Что не всегда дурак рождается поэтом, –
Он может быть и просто дураком!

«Надо же… Маршака знает…» – оторопела она.
– А вы кто?
– Дурак.
– Нет, я не так спросила… Я хотела спросить, вы, наверное, тоже стихи пишете?
– Пробовал… бросил.
– Почему?
– Надоело быть дураком!
– Ну зачем вы так… А может, что-нибудь свое прочитаете?

Когда б я долго жил на свете,
Должно быть, на исходе дней
Упали бы соблазнов сети
С несчастной совести моей…

– Вы меня разыгрываете? – Тоська вспомнила эти строчки…

 Какая может быть досада,
 И счастья разве хочешь сам,
            Когда нездешняя прохлада
 Уже бежит по волосам?..  – не отвечая, закончил он.

– Я знаю эти стихи… Только они написаны давно и, извините, не вами…
– Вот поэтому я и не пишу, чтобы не выглядеть дураком! Приехали, учительница русского языка и литературы Антонина Акимовна.
Тоська и не заметила, как они подъехали к аэропорту.
– Идите в кассу, билет заказан. Я подожду, сразу не уеду. Если возникнут сложности, дайте знать. Помогу. Думаю, что всё будет в порядке. Счастливого пути!
– Спасибо! – Тоська взяла сумку, открыла дверцу, но медлила выходить.
– Скажите, а вы – кто? – еще раз решилась спросить.
Шофер повернул к ней голову: «Идите. Опоздаете!» Тень от кепки падала ему на глаза. Шрам на щеке… Что-то знакомое было в нем. Что?
– До свидания!
– Всего хорошего!
Тоська выбралась из машины, захлопнула дверь и пошла к зданию аэропорта.
В кассе без всяких сложностей получила заказанный билет.
И только в самолёте вспомнила, где она видела этого человека со шрамом. Но что с этим делать, она уже не знала…


***

Была глубокая ночь, когда Тоська на попутке доехала до своей деревни. Деревня спала. Тоська шагала к себе по темной улице. Рядом с ней спортивной походкой шел молодой мужчина. 
Дверь открыла сонная Валь Санна. Увидела за спиной Тоськи незнакомца, и сон сразу прошел.
– Это кто это с тобой?
– Валера. Жених, – коротко сказала Тоська. – Где наша раскладушка? Давай стелить и спать! Устала.

Они еще не проснулись, а вся деревня уже знала, что училка Антонида Екимовна приехала с женихом.
– Нас, деревенских, не проведешь! – сказала продавщица Паня. – Деревня – не город! У нас тут все на виду!
 – Как в песне! – не стала спорить Тоська и даже пропела: «От людей на деревне не спрятаться. Нет секретов в деревне у нас! Не сойтись, разойтись, не сосвататься в стороне от придирчивых глаз!»
– Во-во! – обрадовалась Паня. – Так что не скрывай, что замуж идешь!; – Да я и не скрываю! – сказала Тоська. – Валер, халву брать?

Местные подрастающие женихи сразу решили «маленько поучить пришлого, чоб на чужих девчат не зарился». Вызвали из избы во двор, к ограде. Поговорить. Стояли, смотрели дерзко, пугали, кто-то крутил палку в руках...
– Ребята, может не надо? – подошел к ним Валера и посмотрел так, что они сразу поняли: не надо. Помолчали и, как бы между прочим, завели мужской разговор: где служил, знает ли приемчики... Валера показал им пару приемов и пошел назад в избу к Тоське.
– Антонида давно замуж хочет! Сама мне говорила. Просила, найди кого хорошего! – объяснил подошедший на помощь «жениху» Вольдемарт. – За Санька; из района хотела, да тот не взял!
– А этого, где нашла?
– Говорят, что из города привезла! Женится теперь и уедет!
Первая половина сказанного была правдой. Жених был из города. Вторая – неправдой: он был не жених.

***

Когда Тоська прилетела в Сибирское, был поздний вечер. Войдя в деревянное здание аэропорта, она огляделась. Вал Валыч сказал, что ее встретят. Буфет и кассы уже не работали. Возилась с ведром и шваброй уборщица. На лавках устраивались пассажиры в ожидании утреннего рейса. Никто ее не встречал. Пассажиры, летевшие вместе с ней, не задерживаясь, шли на выход, хлопали дверями... 
– Девушка, вам куда? – раздался голос сзади. Тоська повернулась. Перед ней стоял скуластый парень выше среднего роста, с короткой стрижкой... с сумкой на плече, мускулистый, даже через куртку видно, – скользнула по нему взглядом Тоська. «Бандит»? Она вспомнила, что  его лицо мелькнуло около кассы в аэропорту, потом видела его в салоне самолета. Самолет был небольшой, пассажиров было немного. 
– Меня встречают! – строго сказала она и отвернулась.
– А может, нам в одну сторону! – не отставал он. – Мне – в Покровское! А вам?
Сердце Тоськи ухнуло. Она торопливо пошла к выходу. Парень догнал ее: «Подожди!» Взял за рукав, развернул к себе, и Тоська увидела в руке у него красную книжечку, которую он умело прикрыл сумкой от чужих глаз. «Так и у бандитов тоже удостоверения!» – мысленно заметалась она. И вдруг он тихо и как-то смущенно сказал: «А квадрат плюс Б квадрат»! Тоська не думала, что услышанная формула суммы квадратов принесет ей такое облегчение! Но по учительской привычке ворчливо заметила:
– Надо было не тянуть, а сказать сразу!
Они вышли из зала на крыльцо, сошли по ступенькам, миновали деревянную оградку и пошли по щербатому асфальту к дороге. По пути познакомились, разговорились.
– Валера, а где твоя машина?
– А машины нет!
– А как же...
– Будем ловить попутную!
– А не поймаем?
– Вернемся в аэропорт!
– А пистолет у тебя есть?
– Есть! – похлопал он себя по боку.
– А мне пистолет дадут? Вдруг ты отлучишься куда, и я без охраны останусь...
– А стрелять умеешь?
– Умею. Из ружья! Я даже осенью записалась на курсы стрельбы.
– Много курсантов было?
– Я одна! Лаборант Олешко курсы вел. В лесу на площадке был установлен специальный  щит для стрельбы. Вечером после уроков мы ходили туда, – шагая, рассказывала Тоська и тут же вспомнилось, как однажды, настрелявшись, возвращались они с Олешкой в деревню через лес. Шли обычным путем. Немного оглохшая от шума выстрелов, она не слышала даже звуков собственных шагов...
Подошли к неглубокому оврагу, и лаборант Колька внезапно остановился как вкопанный. «Ты что?» – взглянула Тоська на него и поразилась: и без того белесый Колька стоял бледный как покойник, а выпуклые голубые глаза его, ставшие прозрачными, до краев наполнились испугом. Казалось, он сейчас выплеснется из них... Тоська тоже испугалась, прошептала: «Что?» Неподвижный Колька повел глазами в направление оврага. Даже не кивнул, а именно повел глазами. Тоська замерла и тоже скосила глаза на овраг... И тут же включился слух...
Снизу из-за упавшего ствола дерева раздавалось глухое рычание. Тоська разглядела серый шевелящийся клубок... «Волки?» – прошептала она. «Кобели! Вон сука у них! Стой тихо!» И тут же из клубка на противоположную сторону оврага выпрыгнули два здоровых пса и зарычали, ощерив клыки в их сторону... Защищали свою территорию любви, свое право на любовь! Тоська осторожно глянула вниз, поискала глазами «невесту»... Какая-то драная шавка, скуля, вертелась на месте, поджимая хвост... «Спокойно! Уходим медленно... Спиной! Не поворачивайся! Смотри им в глаза!» – тихо командовал Колька. «Ружье! Стреляй! Испугаются!» – шептала Тоська. «Из-за своей сучки могут броситься! Иди спокойно!» Так и ушли. Никто не бросился! Наверное, не почувствовали угрозы, а может время на них терять не хотели! Внизу ждала «невеста»! Но после этого случая больше на стрельбы в лес они не ходили.
– И что, научилась стрелять?
– Не успела!
– Ну вот, а пистолет просишь! 
– Уже не прошу! Все равно не дашь! А всё-таки, зачем меня охранять?
– Влезла, видно туда, куда не надо! Могут захотеть тебя убрать, – просто и доходчиво объяснил он.
– Да никуда я не влезала! Зачем меня убирать? – не поверила Тоська.
– Это – не ко мне! Мне поручено охранять!
– И как долго?
– Пока не отзовут!
– И где ты будешь всё это время жить?
– У тебя! Есть место?
– Я не одна живу. С девчонками. А как я тебя им представлю? Кто ты?
– Жених! – засмеялся он. – Мы ж теперь всё время должны быть вместе!

И они всё время были вместе. «Жених» не оставлял Тоську одну. Даже в школу провожал и ждал ее, или гуляя невдалеке, или сидя на скамейке во дворе и стругая ножиком щепки. Иногда заглядывал в школу, помогал завхозу. По его просьбе починил забор и покрасил его.
– Хороший человек. Заботливый. С ним, как за каменной стеной! Повезло Тонечке! – сказала Екатерина Максимовна. И все с ней согласились. Самой Тоськи в это время в учительской не было.
– А я давно говорила, что у нее жених есть! Потому с комсомолом и не уехала! А не потому, что принципиальная! Врала! – обозлилась вдруг Роза. Файка опять молча смотрела в окно, но не равнодушным, а живым, азартным взглядом охотника, нацелившегося на добычу.
А уборщица Клавдия теперь приходила на работу в новом халате с белым нитяным воротничком со стеклярусом, с накрученной дулей на затылке под капроновой голубой косынкой, в босоножках с носочками и с зелеными шариками бус на шее. Выходя во двор с ведром грязной воды и выливая ее в кусты, поглядывала на Валеру. Тот тоже внимательно посматривал на нее. И она решилась, поправила косынку, подошла к нему и завела разговор. Рассказала про училку Антониду, что та занимается с учениками «братством», имеет выговор за энто, и еще женихи к ней разные приезжают. Валера слушал, за училку не заступался, и Клавдия сказала: «Сегодня кино в клубе. Придете?» Валера не успел ответить, затрещал звонок на перемену. Из школы вышла Тоська, и Клавдия, не дождавшись ответа, подхватила ведро и ушла недовольная.
– Валер, может хватит меня охранять, – проводила ее взглядом Тоська. – А то мне уже неудобно!
– Пока не отозвали, я должен быть рядом! Так что терпи!
– В туалет-то я могу одна? Дома-то ладно – ты провожаешь, никто не видит! А здесь всё на виду!
Деревянный туалет, стоял во дворе школы у ограды, за которой близко начинался лес. Два деревянных нужника с большими красными буквами на дверях: «М» и «Ж».
 – Я провожу!
– Валер, не надо. Пожалуйста! Я быстро! – Тоська завернула за угол, побежала по дорожке, оглянулась... Валеры не было! Послушный! Неудобно всё-таки, когда туалет на улице. Дети часто из окна смотрят: «Глянь, училка, в уборную побежала! Гы-ы...»
Тоська вышла из нужника, повернулась, чтобы закрыть дверь на щеколду и вдруг  услышала какой-то хлопающий звук в дверь, и вырванная этим звуком щепа царапнула ее щеку... Эта щепа, как ядро, отбросила ее назад, и Тоська, отпрянув, сорвалась со ступенек и упала на землю...
К ней уже бежал Валера... «Жива?»
– Жива, – Тоська, морщась, провела рукой по щеке. Рука была в крови. Она поднялась. Валера, перепрыгнув через ограду, помчался к лесу...
Тоська вернулась в школу. Там выстрел не услышали. Звонок на урок заглушил его. В учительской у зеркала Тоська намочила платок водой из рукомойника, стерла мокрым платком кровь со щеки, умылась, попила воды и пошла в класс. Ученики, глядя на ее бледное лицо и кровавую царапину на щеке, притихли и так и сидели весь урок. Тоська провела его «на автомате».

Придя домой, она, не раздеваясь, легла поверх покрывала и заснула. Ей снилась холодная зима. Она лежит на снегу. Или – не она это, а – птица? Капелька крови на белых перышках...
Тоська проснулась от прикосновения чего-то теплого, открыла глаза. Над ней склонился Валера, положив ей на лоб руку.
– Тонь, как ты?
– Я – не Тоня! Я – птица! «Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил!» – сказала она и опять закрыла глаза. – Ты не знаешь про этот случай! Но он был! Этой зимой… Приехал и убил дятла, просто так! «Холодно. Пусто. Страшно...» Это уже из пьесы! Помнишь? Я – чайка!
– Помню. У тебя шок. Я чай приготовил. Принести?
– Принеси!
Валера взял одеяло с соседней кровати, укрыл ее, подложил повыше подушку, принес чашку с чаем, сел в ногах. Тоська пила горячий сладкий чай, а он молча поглядывал на нее, как будто прикидывая, готова ли она говорить о случившемся. Тоська заговорила сама.
– Ты его поймал?
– Нет... скрылся на машине. Оставил ее недалеко. Номер был замазан, я не разглядел.
– Из чего он стрелял?
– Из ружья. Я вытащил пулю из двери.
– Как в дятла! Только промазал. И что теперь ждать?
– Думаю, что больше ничего не будет. Ты после выстрела упала. Он наверняка подумал, что убил. Уехал. Больше тебе нечего бояться!
– Я и не боялась!
– Конечно! – кивнул он. – Я уже связался с райотделом, доложил. Его встретят! – Валера говорил бодрым голосом, успокаивая. А Тоська слушала его и чувствовала, что он что-то не договаривает, обходит самое главное.
– Меня, наверное, вызовут в милицию?
– Не знаю. Если поймают, – проговорился он, и она спросила:
– А тому человеку, кто тебя послал, ты звонил? Докладывал?
– Да. Только следователя Штавбонько уже там нет.
– Уехал? Операция закончена?
– Про операцию не знаю. А меня отзывают. Начальство считает нецелесообразным мое присутствие здесь.
– А то, что в меня стреляли?
– Считают, что это был случайный выстрел охотника, пуля просто отрикошетила от дерева.
– А про машину ты сказал?
– Я всё сказал! – Валера потянулся за пустой чашкой, сжал ей руку: – Послушай! Я не могу остаться, не могу не выполнить приказ! Тебе надо уезжать! Чем скорей, тем лучше!
– А как же... – начала Тоська, но послышались голоса вернувшихся из школы девчонок.
– Ой, извините! – в комнату заглянула Валь Санна. – Помешали вашей идиллии!
Валера отпустил Тоськину руку, встал с кровати, понес чашку на кухню. В комнату вошла Таня, с любопытством глянула.
– Ну ты, Тоська, даешь! – шепотом укорила Валь Санна. – Ты же его совсем не знаешь! Помнишь инженера, к которому ездили в гости? Обманул тебя с трехкомнатной квартирой! И опять хочешь? У этого, может, даже койки в общежитии нет!
– У меня тоже нет! – сказала Тоська. – И потом, мы решили расстаться. Валера уезжает. «Парень достругал свою палочку до конца».
– Какую палочку?
– Это цитата. Из Стругацких.
– А ты?
– А я остаюсь!

***

 В расставание Тоськи с женихом никто в деревне не поверил. Все уже знали, что Тоська после окончания учебного года уедет к нему, и они «обженятся». Расспрашивали. Где свадьба, что да как, сколько будет гостей с ее стороны, сколько – с его...
Тоське даже придумывать ничего не надо было. Всё додумывали сами. Слушать было интересно. Она уже даже сама поверила в свою скорую свадьбу. Кто-то предложил играть свадьбу в деревне на Петров день! Лето, – говорили, – столы на улице поставить! Вся деревня гулять будет! Петров день! Перво дело, всяко-разно, праздник. Сенокос опосля! Два-три дня, а – твои! Гулять, выпивать, дековаться...
Тоська вспомнила прошлогоднее празднование Петрова дня. Начало было веселым и радостным. Летнее солнечное утро, на лужайке на траве – в ряд накрытые столы, букеты полевых цветов... Играла гармонь... Улыбающиеся знакомые лица... все – в праздничной одежде. Но уже после обеда людей было не узнать. Пили много и как-то отчаянно... Как в последний раз! На общей волне! После первых рюмок настроение, и так хорошее, становилось благостным, всепрощающим, легким... Мир вокруг казался добрым и родным. Следующие рюмки развязывали язык и давали свободу поведению. Казалось есть сила и энергия, казались доступными любые цели, всё впереди! На следующих – вдруг появлялась какая-то животная злость, мир уплотнялся вокруг, становился маленьким и мерзким... Прочь! Еще выпить, чтобы он расширился и своим простором опять внушил большие жизненные перспективы. Но уже не было никаких просторов, оставался только ты один, маленький, усталый от этой, так быстро пролетающей жизни, не увидевший окружающий тебя мир, ничего не знающий о нем, неудачник! И хотелось забыться, чтобы была пустой голова от этих рвущих сердце и душу мыслей. И пили, уже не считая рюмки и стаканы… А вечером… Тоська вечером зашла на почту. Дверь была открыта. На лавке лицом вниз лежало бездыханное тело телеграфиста Вольдемарта. Его руки плетьми свесились до пола. На другой лавке, пригляделась она, другое тело, кажется, ее бывшего жениха Санька. Тоська наклонилась над Вольдемартом, послушала, дышит ли? Потом потрясла его за плечо: «Живой?» Вольдемарт что-то промычал. Живые, но мертвецки пьяные. И такой была вся деревня! Тогда она подумала: «Вот случись, что сейчас! Пожар или еще что! Не дай Бог!»

Про выстрел Тоська никому не сказала. Первое время ей было страшно. Ночью спала плохо, прислушивалась к шорохам. По деревне ходила с оглядкой. К лесу близко не подходила. Но уже скоро страхи забылись, уступив место привычным волнениям. В милицию ее так и не вызвали. И Вал Валыч не звонил.