Два клинка на ветру

Горе тому, кто любил только тела, формы, видимость! Смерть отнимет у него все. Учитесь любить Души, и вы найдете их вновь.
                Виктор Гюго

Вердан стоял между морем и горами — город зажимало с двух сторон так, что дома лезли друг на дружку, цеплялись за скалы, сползали к воде, тонули в ней наполовину. Пахло тухлыми мидиями и сосновой смолой. Чайки дрались за потроха прямо на базарной площади. Люди привыкли. Жили себе.
В городе было два человека, которых называли великими фехтовальщиками. В провинции это слово ничего не значит. Достаточно делать своё дело чуть лучше других и не умереть до тридцати.
Альваро де Монкада просыпался и сразу подходил к зеркалу. Он проверял, на месте ли.
Волосы — золотые, вились как надо. Глаза — синие, с поволокой, женщины говорили — «озёрные». Нос с горбинкой, губы тонкие, но не злые. Он кивал своему отражению и шёл в город.
Женщины опускали глаза, проходя мимо. Мужчины отводили взгляды. Альваро привык. Он знал, что это не любовь и не уважение. Это просто свойство света — на блестящее смотреть больно, но трудно отвернуться.
В детстве он был другим. Часто сидел на причале, смотрел на море. Рисовал углём на камнях.  Лошадей, птиц, лица, которых никто не видел. Мать гладила его по голове и говорила: ты у меня хороший, даже если ничего не умеешь.
Потом кто-то сказал: ты такой красивый — мог бы стать кем угодно. И он стал. Тем, кого ждали. Тем, на кого смотрели. Рисунки стёрлись дождями, камни заросли мхом. Море осталось, но он перестал на него смотреть. Смотрел в зеркала.
Зеркала висели в каждой комнате. Он входил и проверял: не исчезло ли то единственное, за что его можно любить. Зеркала не обманывали. Пока.
Зарабатывал он собой. Учил фехтованию детей богатых, выходил на показательные турниры, иногда вёл караваны. Платили за имя. Фраза «нас ведёт сам Альваро де Монкада» работала волшебным образом. А если нападали, клинок довершал остальное.
До двадцати пяти он ни разу не проиграл.

Элиан д'Аркуа был незаметен настолько, что это уже можно было считать особым талантом. Не той незаметностью, когда человек прячется по углам и старается не дышать, — он обладал удивительной способностью не попадать в поле зрения.
Плащ на нём был старый, но крепкий. Таким плащам всё равно, сколько им лет, просто висят на плечах и делают своё дело. Через левую щеку тянулся шрам. Рваный, плохо зашитый. Элиан не прятал его и не выставлял.
 Зарабатывал охраной. Не для тех, кому нужно было, чтобы рядом сверкал клинок, а для тех, кому действительно грозила смерть. Купцы с опасным грузом, паломники через перевалы, иногда беглецы. Он брал недорого и не с каждого. Мог посмотреть на человека и сказать: ищи другого. Просто, без объяснений. Те, кому отказывал, потом узнавали: через перевал прошёл обвал, караван на востоке вырезали.
 Раз в несколько месяцев он уходил, иногда на долгие месяцы. Возвращался таким же, только вокруг глаз прибавлялось морщин. Однажды, вернувшись, он принёс с собой выцветший шафрановый шарф. 
 Шарф он носил под плащом. Полностью его никто не видел. Только край, когда ветер откидывал капюшон. Мелькало шафрановое — и пропадало. Люди запоминали этот цвет, даже когда забывали лицо.
 Про шрам рассказывали по-разному. Говорили — медведь задрал, говорили — в драке за женщину, говорили — свои же полоснули, за правду. Но кто, эти свои, никто не знал. Элиан молчал.

Они встретились на площади перед собором Святой Агаты. Альваро шёл в окружении людей, которым нравилось быть рядом с тем, на кого смотрят. Он улыбался, кивал. И вдруг почувствовал пустоту. Где-то стоял человек, который на него не смотрел.
Про Элиана он слышал давно. Лет пять, наверное. Сначала в тавернах шептались: есть человек, который ходит с караванами через перевалы, и за три года ни один купец под его охраной не погиб. Потом заговорили громче: он один вышел против семерых и положил всех, а сам даже не запыхался. Потом пошли слухи, что он фехтует так, что сталь поёт. Тонко, жалобно, как девушка, которую бросили.
 Альваро слушал и посмеивался. Байки для простофиль. В провинции каждый второй — великий фехтовальщик, пока не выйдет против настоящего бойца. И всё же внутри что-то подрагивало. А вдруг правда? Вдруг есть где-то человек, который лучше?
Мысль была невыносима. Он боялся, что его перестанут замечать. Что кто-то другой станет тем, на кого смотрят. А без этого он не знал, кто он.
 Он искал встречи. Спрашивал у купцов, у стражников, у всех, кто ходил за пределы Вердана. Где он? Когда вернётся? Но Элиан появлялся и исчезал, как дым, и поймать его было нельзя.
А потом Альваро увидел его на площади. Или скорее — почувствовал. Стоял человек в капюшоне, ничем не примечательный, и на Альваро не смотрел. Совсем. Как будто его нет.
И что-то сломалось.
— Эй, в капюшоне! — крикнул Альваро.
Голос вылетел сам, раньше, чем он успел подумать. Толпа затихла. Люди обернулись. А тот, в капюшоне, даже не пошевелился.
— Покажись, — сказал Альваро громче. — Или лицо прячешь?
Человек стоял спиной. Молчал. Потом медленно, очень медленно, повернулся.
Ветер дёрнул плащ. Мелькнуло что-то жёлтое, тёплое, как закат. И пропало.
Человек снял капюшон.
Толпа охнула. Шрам через всю щеку — рваный, плохо зашитый. И глаза. Глаза были такие, что люди замялись, отвели взгляды и вдруг вспомнили, что им давно пора домой.
Альваро смотрел на него и не мог отвести взгляд. В глазах противника было что-то такое, от чего хотелось спросить: а ты меня видишь? Ты вообще кого-нибудь видишь?
— Ты тот самый, — сказал Альваро.
Человек кивнул.
— Сражайся.
— Зачем?
Вопрос повис в воздухе. Простой. Тяжёлый. Альваро не ожидал. Он ждал страха, злости, готовности — чего угодно, только не этого пустого «зачем».
— Затем, что я так хочу, — ответил он. Голос сорвался, вышел слишком громким.
— Хотеть мало, — сказал человек. — Надо знать.
Альваро шагнул вперёд. Люди попятились.
— Я знаю, кто ты. Знаю, что говорят про тебя. Про твой клинок, про то, как ты выходил один против семерых. Я хочу увидеть своими глазами.
— Увидеть, что?
— Правду. Есть ли кто-то лучше меня.
Человек покачал головой. Чуть-чуть, почти незаметно.
— Лучше — не то слово. Другое — да. А лучше... Лучше не бывает. Каждый держит свой клинок по-своему.
— Философия, — усмехнулся Альваро. — Ты философ? Я думал, ты боец.
— Боец, — согласился человек. — Но бой — это не только сталь.
— А что ещё?
Человек посмотрел на него долгим взглядом. В глазах было что-то, от чего Альваро захотелось отвести взгляд. Он не отвёл.
— Ты не хочешь боя, — сказал человек тихо. — Ты хочешь, чтобы тебя увидели. А я тебя вижу. Уже. Иди домой.
Альваро побелел. Никто не смел так с ним говорить. Никто.
— Ты пожалеешь, — выдохнул он. — Доставай клинок.
Человек вздохнул. Так вздыхают, когда приходится делать то, чего не хочется, но выбора нет.
— Хорошо, — сказал он. — Если тебе так надо. Только помни: я не хотел.
Он достал клинок. Обычная сталь, потускневшая от времени. Но даже не встал в стойку. Совершенно без вызова, без игры, просто стоял и смотрел на него.
 Альваро обнажил свой. Солнце ударило в отполированную сталь, рассыпало зайчиков по толпе. Красиво. Правильно.
— Начинай, — сказал человек.
Тишина стала плотной, как вода в заводи. Люди попятились, освобождая место. Кто-то ахнул, кто-то затаил дыхание.
Человек со шрамом посмотрел на Альваро долгим взглядом.
Клинки встретились со звоном, который, казалось, повис в воздухе и не хотел уходить. Альваро атаковал сразу, без разведки. Стремительно, красиво, с тем блеском, которому учили лучшие мастера Вердана. Его клинок писал в воздухе изящные дуги и прямые, сверкал, кружился, заходил то справа, то слева, то сверху. Каждый выпад мог бы стать украшением учебника по фехтованию.
Человек со шрамом просто двигался. Чуть-чуть в сторону. Чуть-чуть назад. Почти не парировал. Почти не поднимал клинок. Просто смещался на полшага, чуть отклонял корпус, и сталь проходила в пустоте. Будто знал заранее, куда полетит удар. Будто читал мысли.
— Сражайся! — крикнул Альваро.
Второй выпад. Третий. Четвёртый.
Клинок Альваро пел свою песню — быструю, злую, нетерпеливую. Он бил в шею, в грудь, в живот, в пах. Он кружил вокруг противника, заставляя того отступать. Но отступал ли? Человек со шрамом двигался ровно настолько, чтобы оставаться в безопасности, и ни на шаг больше.
Пятый. Шестой. Седьмой. Двадцатый.
Вскоре Альваро начал задыхаться. Он не привык к таким боям. Обычно всё кончалось быстро — три-четыре выпада, и противник на земле. А этот стоял, смотрел и даже не потел.
— Ты трус! — выдохнул Альваро, снова делая выпад.
Клинок вошёл в пустоту. Человек качнулся, как тростник на ветру, и оказался слева.
И вдруг время остановилось.
Человек сделал одно движение. Короткое, почти ленивое. Клинок Альваро встретил пустоту, потерял опору, и в тот же миг холодная сталь легла ему на грудь. Туда, где под красивым камзолом билось сердце. Затем коснулась шеи.
Альваро замер. Он не понял, как это произошло. Только что он атаковал — и вот уже стоит с клинком у горла.
— Ты видишь шрам, — сказал человек тихо, но почему-то услышали все. — И больше ничего. Поэтому проиграл.
Альваро смотрел в его глаза. Близко, впервые близко. И увидел там не торжество, не злорадство, не презрение. Там была усталость. И ещё что-то, чему он не мог подобрать названия. Может, жалость. Может, знание чего-то, что ему, Альваро, никогда не узнать.
— Ты мог убить, — выдохнул он.
— Мог.
Человек убрал клинок. Спрятал в ножны. И пошёл прочь.
Толпа расступилась. Молча. Кто-то снял шляпу. Кто-то перекрестился. А Альваро стоял и смотрел ему вслед, чувствуя, как под камзолом, там, где только что лежала сталь, разрастается пустота.
К вечеру человека со шрамом в городе не было. Искали? Нет, не искали. Почему-то никто не решился. Да и зачем.
Альваро вернулся домой, подошёл к зеркалу и долго смотрел на своё отражение. Красивое лицо, золотые кудри, правильные черты. И вдруг понял, что не видит себя. Видит только картинку, за которой ничего нет.
В ту ночь он разбил первое зеркало.

Пятнадцать лет.
Срок, за который можно вырастить ребёнка, построить дом или потерять всё.
Альваро потерял всё.
Красота ушла. Волосы стали серыми и жидкими, спина согнулась, руки начали дрожать с похмелья. Уроков больше не заказывали — кому нужен учитель, который сам едва стоит на ногах? Телохранителем не возьмёшь. Клинок в дрожащей руке не защита, а насмешка. Бывший мастер  сидел в таверне «Последний привал» на окраине, у самого причала. Туда приходили те, кому некуда было идти: спившиеся матросы, беглые каторжники, старые проститутки.
Иногда, в редкие минуты трезвости, он пытался вспомнить, кем был до того, как стал «тем самым». Всплывало что-то: мать, море, угольные рисунки на камнях. Но образы распадались, как сон. Ничего не осталось.
По ночам он просыпался и шарил рукой по стене. Искал зеркало. Но зеркал в комнате не было. Он разбил их все в первый год, когда понял, что смотреть больше не на что.
Однажды вечером он сидел за столиком и смотрел в кружку. Пальцы сами чертили что-то на столе, в пролитом вине, в мокрых кругах от кружки. Лошадь. Потом птица. Потом лицо — женщина, молодая, с длинными волосами. Мать? Он не помнил уже её лица.
Дверь скрипнула. Вошёл человек в старом плаще.
Альваро поднял глаза. Узнал сразу. По глазам. Они горели так же, как тогда, пятнадцать лет назад. И мелькнуло что-то шафрановое под плащом. Тот же шарф. Совсем ветхий, почти белый, вылинявший до прозрачности, но в складках ещё угадывался тёплый цвет.
— Ты, — сказал Альваро.
Встал. Стул упал. В таверне стало тихо.
— Ты видел, как я падал. Все эти годы. Видел? Сражайся.
— Зачем?
— Чтобы смерть. Хватит. Я устал.
Человек посмотрел на него. Долго. Потом кивнул.
Они вышли за город, на старое кладбище. То самое, где хоронили бедняков и самоубийц. Плиты покосились, кресты сгнили, крапива выше пояса.
Ветер тянул между могилами, шуршал сухой травой. Пахло землёй и прелью. Где-то в кустах возилась крыса.
Альваро обнажил клинок. Руки дрожали. Но не от страха — страха не было. Страх кончился года три назад, когда он впервые ночевал в портовом сарае с бродягами.
— Ты знаешь, что смерть всё равно заберёт тебя, — сказал Элиан.
— Знаю. Поэтому и пришёл.
Альваро бросился вперёд.
Он махал клинком, вкладывая в удары всё: злость, боль, отчаяние человека, который понял, что всю жизнь смотрел не туда. Элиан отбивался. Не атаковал. Просто стоял и смотрел.
Шафрановый шарф трепетал на ветру, бился о старую куртку.
— Почему ты не бьёшь? — закричал Альваро. Дыхание рвалось, в глазах темнело. — Почему?!
— Потому что вижу, — ответил Элиан.
Альваро занёс клинок для последнего удара. И замер.
Он не понял, что случилось. Ветер стих. Крапива перестала шелестеть. И вдруг он увидел себя со стороны: старик с трясущимися руками, перекошенным лицом, седыми патлами, клинком, занесённым для убийства. Смешной. Жалкий.
И подумал: зачем?
Он ничего у меня не забрал. Он просто был. А я перестал быть. Я и не был никогда. Был только блеск.
Воспоминания хлынули разом. Мать, гладящая по голове: ты у меня хороший, даже если ничего не умеешь. Просто хороший. Море, в которое он смотрел часами — серое, бесконечное, живое. Угольные рисунки на камнях — лошади, птицы, лица. Куда это делось? Когда я успел потерять?
А потом он увидел другое.
Снег. Высоко в горах, где деревья уже не растут, только камни и ветер. Женщина в мехах, молодая, с чёрными глазами. Её руки завязывают этот шарф — шафрановый, тогда ещё яркий, новый. Её глаза. Прощание. И человек со шрамом идёт вниз, в долину, один. И несёт этот шарф как единственное, что осталось. Идёт и не оглядывается. Потому что оглянуться — значит умереть.
Альваро понял. За этим шрамом — такая же боль. Только Элиан не озлобился. Он взял свою боль и сделал из неё... свет? Нет, не свет. Тишину. Ту самую тишину, что была в его глазах на площади. Он нёс её внутри, как этот шарф — под плащом, у самого сердца.
Я мог бы быть им, подумал Альваро. Я мог бы стать тем, кто видит. А я стал тем, на кого смотрят. Идиот.
Клинок стал тяжёлым, как никогда.
— Я вижу тебя, — сказал Альваро.
Клинок дрогнул и опустился. Остриё воткнулось в землю.
Элиан улыбнулся. Впервые за всё время. Улыбка вышла кривая, через шрам, но глаза стали тёплыми.
— Теперь ты понял.
— Что?
— Тот, кто любил только тела, формы, видимость — смерть отнимет у него всё. Но тот, кто научится любить души...
— ...найдёт их снова, — закончил Альваро. И сам не понял, откуда взялись эти слова.
Они стояли друг напротив друга, тяжело дыша. Ветер вернулся, но был тихим, почти ласковым. Где-то далеко крикнула птица — может, дрозд, может, сойка.
— Научи меня, — сказал Альваро.
Голос дрожал, но в нём не было злобы. Впервые за много лет.
— Чему?
— Видеть. Как ты.
Элиан долго молчал. Потом протянул руку и поправил съехавший ворот камзола Альваро. Жест, которого тот не ждал. От которого защипало в глазах.
— Этому не учат за один день, — сказал Элиан. — Придётся идти далеко. Туда, где горы касаются неба. Где я однажды нашёл то, что искал. Я покажу дорогу. Если готов.
Альваро посмотрел на него. На шрам, на старый плащ, на выцветший шарф, трепыхающийся на ветру.
— Готов. Мне терять нечего. Кроме себя. А себя я уже потерял.
— Значит, найдём заново, — Элиан улыбнулся краешком губ.
Они пошли.
Сначала медленно, потом быстрее. У старой кладбищенской калитки Альваро оглянулся. Город внизу уже зажигал огни. Тысячи маленьких огоньков. Ему показалось, что он видит свой дом, ту самую комнату с осколками зеркал. Видит себя прежнего — молодого, красивого, пустого.
Потом он отвернулся и пошёл дальше.

Больше их в Вердане не видели.
Рассказывали потом разное.
Один купец, ходивший через восточные перевалы, клялся: в монастыре, высоко в горах, видел двух странников. Один — со шрамом через всё лицо, в старом шарфе, который когда-то был шафрановым. Второй — седой, сгорбленный, но с глазами... Купец говорил: «У него были глаза, как у человека, который только что проснулся после долгого сна и впервые увидел солнце». Они сидели на краю обрыва и молчали. Часами. Им не нужно было говорить.
Другой рассказывал: встречал их в деревне, где случился мор. И после их ухода люди вдруг стали замечать то, чего не замечали раньше. Соседа, который молчал тридцать лет. Звезды по ночам. То, что хлеб пахнет хлебом, а дети — молоком.
Третья, старая женщина из горного села, говорила: они приходили к ней, просили воды. Она накормила их лепёшками. А когда они ушли, нашла на подоконнике выцветший лоскут шафрановой ткани. Спрятала в сундук. Кто болел — прикладывала, и болезнь отступала.
На старом кладбище Вердана, там, где крапива выше пояса, теперь стоят две могилы. Рядом. Кто их поставил, никто не знает.
На одной выбито: «Здесь лежит тот, кто научился видеть».
На другой: «Здесь лежит тот, кого увидели».
Путники, проходящие мимо в сумерках, иногда останавливаются. Говорят, в тихий час, когда день уже кончился, а ночь ещё не началась, между могилами можно заметить два силуэта. Они сидят на траве и смотрят на море. Или просто молчат.
Два мастера клинка, которые когда-то научились видеть друг друга. И теперь им не страшно ни одиночество, ни время, ни даже та самая смерть, которая, как оказалось, отнимает только то, что и не жалко потерять.