Глава 6 Прощание с Сибирью

Тоська уезжала из деревни навсегда. Домой. Выходить замуж.
Подруги уезжали вместе с ней и задолго стали готовиться к отъезду.
За три года они обросли кое-каким хозяйством. Все это складывалось в коробки, вязалось в узлы. Паковался багаж.
Тоське не хотелось возиться с барахлом. Свои вещи она раздала ученицам, книги подарила клубной библиотеке. Оставила только свои любимые. Поэтому багаж ее, как и по приезде в деревню, состоял из одного чемодана и сумочки.
Тазы, кастрюли, ведра, сковородки и многое другое из хозяйства оставили в избе.
Они еще не уехали из деревни, ждали машину на площади, а из избы уже тащили всё, что находили. Они стояли и смотрели.
Но это было потом.

Сейчас Тоська, Таня и Валь Санна решали, как устроить прощальный ужин.
Привычный "кухонный" натюрморт их стола хотелось заменить на "накрытый стол".
А почему бы и нет? Городская атмосфера роскоши уже витала в воздухе. Из закуски – копченая колбаса и сыр. Главное блюдо – жареная птица. Из напитков – шампанское. На десерт – фрукты, шоколад и кофе.
Блюдо из делфтского фаянса с картин "малых голландцев" вполне можно заменить большой гжельской салатницей, купленной Тоськой в Новосибирске.
Китайский фарфор?
Валь Санна по случаю приобрела дюжину китайских тарелок, по ошибке завезенных экспедитором вместе с мороженым хеком.
Можно обойтись без золоченых кубков. Есть стеклянные бокалы, взятые напрокат у Василисы с обещанием вернуть в целости.
Вместо столового серебра есть отличная алюминиевая посуда. Как у Чернышевского! А какая ваза для цветов!
Из толстого граненого стекла, на устойчивой прямоугольной подставочке, с тусклым мельхиоровым ободком. Откуда она взялась, никто не знал. Но даже самые простые полевые цветы смотрелись в ней изысканно.
Где взять птицу? Охота на уток еще не началась.
Из серых дощатых сараев доносилось негромкое кудахтанье и хрюканье.
К кому идти?
Продавщица Паня подсказала, что надо идти к бабе Кате.
Пошли к ней.
Во дворе что-то клевали, разрывая землю, пестрые куры. Строго кося на них глазом, важно расхаживал петух с драным хвостом. Зад бабы Кати, обтянутый выцветшей ситцевой юбкой, торчал над зелеными грядками.
– Девки, чо ж свое хозяйство не завели? Щас бы не бегали по чужим, – укорила она их. – Кажную неделю* суп из куры варили!
Если бы ей сказали, что она процитировала Генриха IV – основателя династии Бурбонов, получившего прозвище Добрый король Анри за слова бабы Кати, – то она бы не удивилась. Деревенскую бабку иностранными королями не удивишь.
– Ой, что вы, баб Кать! У меня вот мама в городе как-то попыталась обзавестись хозяйством. Купила на рынке несколько кур. Поселила их в сарае. Они корм клевали, кудахтали, а не неслись! – рассказывала Тоська, пока баба Катя неспешно мыла в тазу черные от земли руки.
– Петуха надо было, чтоб покрыл несушек! – встряхнула она мокрыми руками и обтерла их об юбку.
– А маме посоветовали яйца под них пустые подкладывать! Мама в магазине покупала, а я каждый вечер высасывала их содержимое через маленькую дырочку... Острием ножа ее пробивали. Потом заполняли пустую скорлупу бумажными трубочками, залепливали дырочки оконной замазкой, мама несла их в сарай и незаметно, как научили, подкладывала под несушек.
– И чо? – смеялась беззубым ртом баба Катя. – Понесли?
– Какое там! – смеялась и Тоська, снова вспоминая, что эти подложные яйца были как тот булгаковский сахарок, на который знахарки выманивали младенца. – Не обманулись куры.
– Надо было их на суп зарезать, зараз эдаких!
– Кто бы их резал?
– Чо, мужика в доме не было?
– Был мужик! Отец. Войну прошел. А убить просто так живое существо не мог!
– Во дела-то! Ну и чо с курями-то?
– Мама их продала соседке. А они вдруг у нее нестись стали!
Опять посмеялись.
– Чего они такие тощие? – разглядели девчонки бабкиных кур.
– Бегают много.
– Нам бы тех, что пожирнее!
– Куры хорошие, жилистые. Бульон будет наваристый.
Баба Катя загнала кур в сарай, насыпав там зерна.
Куры, непрерывно кудахча, задвигали головами как заведенные.
Тоська ловко ухватила одну из них и держала двумя руками. Валь Санна ухватила еще одну.
Куры в руках беспомощно трепыхались и старались вырваться.
Петух грозно заглядывал в сарай, квохтал, тряс гребнем, но ничего для освобождения своих подруг-хохлаток не предпринимал.
Тоська вспомнила петуха из детства. «Может, ну его, это главное блюдо! Пусть лучше бегает! Закуски, шампанское – достаточно…»
Баба Катя, почуяв растерянность училок, отобрала у них кур.
– Опосля приходите.
– А есть кому головы им рубить?
– Есть! Я – сама! Я и баба, и мужик. Хоть и на войне не была! – воином распрямилась баба Катя. И предупредила: – Перо себе заберу!
Вечером Валь Санна получила обезглавленных и ощипанных синих кур, таких тощих, что казалось – они умерли от голода.

* неделя – раньше слово «неделя» означало не семидневный цикл, а воскресенье — день, когда «не делают» (не работают).


***

Колбасу, сыр, шоколад и шампанское купили заранее в ресторане «Сибирское».
За этой гастрономической роскошью в райцентр ездила Тоська, чтобы заодно зайти в милицию и хоть что-нибудь узнать. Вал Валыч так и не позвонил.
В отделении милиции дежурный сказал, что следователь Штавбонько в командировке. На наводящие Тоськины вопросы он отвечал осторожно и коротко.
– Ну а когда закончится командировка?
– Таких сведений нет, – пожал плечами дежурный.
– А у кого можно узнать?
– Не могу знать, – опять пожал он плечами. – Если дело срочное, можно обратиться к другому следователю. Но его сейчас нет. Надо ждать. Вон там скамеечка.
Тоська села. Ждала долго. Снова подошла к дежурному.
Тот в очередной раз пожал плечами.
Она вздохнула и отправилась в ресторан за продуктами.

Ресторан уже работал. На сцене играли «Фанты». Без Кондрата.
Звучал романс «Две гитары». Один из гитаристов, скаля зубы, пел, подражая Сличенко:

– Басан, басан, басана,
Басана да басана...

Тоська подошла к стойке буфета, пошепталась с буфетчицей.
– Сделаем! – кивнула та. – Но с наценкой! Знаешь?
– Как положено!
Буфетчица ушла. Тоська осталась ждать. Огляделась. Посетителей было немного.
За столиком у окна лицом к ней сидела... Софа-Лорка! С каким-то мужчиной. Он сидел вполоборота. Тоська пригляделась. Нет, это не Геныч. В мундире с блестящими нашивками. Редкие волосы пушились над головой и искрились под светом люстры. "Павлин", – вспомнила она слова Геныча. В том, что это – ухажер, Тоська не сомневалась. По тому, как Лорка смеялась, преданно заглядывая в глаза павлину, было понятно, что здесь всё серьезно. Соединенные на столе руки. Его рука ковшиком накрывала ее руку. Шампанское играло пузырьками в фужерах…
– Друг любимый, ты ли?... – по-цыгански тряс головой певец.
В глазах Лорки – беспокойство: Ты ли? А вдруг не ты? Ведь есть же еще...
Эх, Лорка…

– Эх, раз, еще раз,
Еще много-много раз…
Эх, раз еще раз...
 
Отзвучали гитары.
Тоська подошла к сцене.
– А Кондрат где? – спросила у гитариста.
Тот удивленно глянул на нее, пожал плечами и объявил в микрофон перерыв.
"И этот плечами пожимает! Как сговорились!"
Музыканты пошли в коридор курить. Вышел и Лоркин павлин. Лорка осталась сидеть. Отхлебнула шампанского, задумалась о чем-то, подперев ладонью щеку.
Тоська подошла к ней.
– Привет!
– А, учительница… Ты чего здесь?
– По делам. Я смотрю, у тебя новый кавалер. Важный какой! А Геныч как же? Поссорились?
Тоська присела за столик.
– Я с ним не ссорилась. Это он всё дурью мается, – Лорка внимательно смотрела на Тоську. – У тебя с ним было?
– Ты о чем?
– Он тогда из деревни приехал… Это после свадьбы… Вы же вместе поехали?
– Да. И что?
– Он вернулся как другой. Было чо?
– Не было ничего.
– А чо тогда им интересуешься?
– Просто спросила. Я ведь уезжаю. Насовсем.
– Насовсем? – обрадовалась Лорка. – Так ты попрощаться хотела? А его нет. Умотал куда-то в командировку. Ты когда уезжаешь?
– Скоро уже. В конце месяца.
– Ой, нет! Он к этому времени не вернется. Даже не мечтай!
– Я смотрю, ты не мечтаешь. А мне-то что до него.
Лорка подозрительно смотрела на нее и молчала.
– Правда. Я замуж еду выходить.
– Слышала. А я, наверное, тоже выйду. За прокурора. Из области!
– А как же Геныч?
– Геныч. Ни мычит ни телится. Сколько ждать-то можно? А прокурор мне уже предложение сделал.
– Вот этот павлин? – Тоська кивнула на выход. – Это – прокурор? Из области?
– Да! – гордо сказала Лорка. – К нам же комиссия из Новосибирска приехала. Он – главный! Ну почти…
– А зачем приехали?
– Расследовать. По нашему району. В Новосибирске банду раскрыли... этих, высокопоставленных! Штавбонько брал бандитов. Брали где-то в лесу, на охоте! У преступников – оружие. В него стреляли. Сильно ранили. Чуть не до смерти. Прокурор так интересно рассказывал! Он вообще – такой!.. – Лорка закатила глаза.
– Он жив?
– Кто? – удивилась Лорка.
– Штавбонько…
– А-а... Вроде жив, но – в больнице. А наши-то с этой бандой связаны были. Яков Семёнович, Владька-химик… Даже один из райкома комсомола! Представляешь? Вот гады!
– А Кондрат?
– Он, вроде, не знал, кто они. Ему деньги были нужны. Он за границу хотел бежать…
– Куда-а?
– В Америку! Куда-а… – передразнила она Тоську. – Мне мой прокурор много чего рассказал. Только это – секретные данные. Я не могу разглашать эти сведения.
– Подписку, что ли, дала?
– Какую подписку?
– Ну… так ты не разглашай! Что еще он рассказывал?
– Я и не разглашаю. Он еще сказал, что к бандитам внедрили нашего человека. Давно уже. Он и помог раскрыть банду, выйти на главарей! Они большие посты занимали. Ему орден дадут! Если помрет, то – посмертно! Представляешь?
– Как помрет?
– Так и помрет. Его ж тоже подранили!
– А кто он, не знаешь?
– Ну ты чо? Кто ж скажет такое?
– Ну да. А про Анну Константиновну что-нибудь известно?
– Нашли ее. Сейчас она – в психушке. Я ж говорила, что она…
– Где? Что за психушка? – у Тоськи перехватило дыхание.
– Не знаю.
– А Штавбонько в какой больнице?
– Не знаю, прокурор не говорит.
– А можешь узнать?
– Да не скажет он. Это – следственная тайна. Государственная! Никто тебе ничего не скажет. Кто ты такая, чтобы тебе тайны выдавать?
– Я вообще-то имею к этому непосредственное отношение.
– У нас здесь все имеют к этому отношение… непосредственное. Я тебе и так много рассказала.
– В меня стреляли. Ранили.
– Ну да! – не поверила Лорка. – Тебя-то за что?..
– Значит было за что.
– И заявление  в милицию подавала?
– Нет.
– Тогда чо? Придумала! Кому ты нужна... стрелять в тебя!
Тоська вдруг подумала: «Действительно. Может, и правда – рикошет?»
– Отношение она имеет! – не успокаивалась Лорка.
– Имею. Я тогда у прокурора сама спрошу.
– Сейчас даже не думай! Я не дам! И давай ступай! Вон он идет!
Лорка заёрзала и вдруг тихо попросила:
– Если Геныча увидишь, не говори, что меня видела... с кем видела...
– Без меня будет кому сказать… Здесь все ко всему имеют отношение… непосредственное, – не удержалась Тоська, чтобы не съязвить. – Прощай, Софа-Лорка!
– Ладно, давай! – недовольная Лорка махнула на нее рукой.
Тоська поднялась, пошла к выходу, по пути внимательно разглядев идущего навстречу Лоркиного павлина. Он шел, на ходу расслабляя жесткое выражение лица. Теплота во взгляде получалась не очень. Служебная серьезность уже отпечаталась глубокими вертикальными морщинами над переносицей.
«Да, такой сейчас ничего не скажет! Завтра приеду, официально приду, всё узнаю. Пусть только не скажет!»
– Эй, девушка, про нас забыла! – уже в дверях окликнула ее буфетчица.
– Да. Задумалась. Извините, – Тоська подошла к ней.
– Ничо. Бывает.
Нагруженную сумку буфетчица поставила сбоку у стойки, чтобы не бросалась в глаза. Как будто Тоська ее сама оставила и попросила присмотреть. Конспирация соблюдалась. Как когда-то, тайком, в подсобке вокзального ресторана, давала им с Витькой по белой булке его мать, буфетчица.
Тоська расплатилась.
Оглянулась на Лорку с прокурором. Их руки опять заняли прежнюю позицию на столе.
Оркестр заиграл, и певец проникновенно запел:

Вот стоит кедрач над крутой волной,
Говорит он нам о любви-и с то-обой…
 
Привет от Таись Матвевны!
Лорка с прокурором пошли танцевать.
Всё стало на свои места.
Кто-то танцует, поет, тащит сумки с деликатесами. А кто-то сейчас умирает, чтобы посмертно получить орден, кто-то страдает в больнице, а кто-то в – тюрьме… Каждому по делам, по заслугам?
«Коемуждо по делам его…» – вдруг вспомнила Тоська. И не нашла в этих словах логики и оправдания происшедшему.
– «Коемуждо по делам его…» – грустно повторила она, когда они ехали назад в деревню.
– «…овым убо, по терпению дела благаго, славы и чести и нетления ищущым, живот вечный…» – вдруг продолжил Платон.
– Откуда ты это знаешь? – искренне удивилась Тоська.
– А ты откуда? Училки же церковных книг не читают!
– Ну да. Это у Булгакова. В "Театральном романе".
– Роман не читал. Евангелие мне моя бабка читала. Вот запомнил…
– И как ты это понимаешь?
– Понимаю так: кто упорно делает добро, тому – жизнь вечная.
– А – при жизни? За добрую душу, за добрые дела – фига с маслом? А злодею – манна небесная?
– Всё равно ведь человека по делам помнят. Не одна жизнь вечная обещана. И честь. И слава. Всё, что человек добром заслужил.
– В плане вечности – да! Но хочется справедливости и в нашей земной, временной жизни! В нашем временном труде!
– Много ты хочешь.
– Справедливости хочу. Ты в Бога веришь?
– Верю. Бабка воспитывала. Нет, она не деревенская. Городская. Образованная.
– А нас воспитывали атеистами. Я помню, когда пионеркой была, спросила у мамы: «Бог есть?»
– И чо она сказала?
– «Говорят, что нет. Но иногда мне кажется, что есть».
– Вот и мне так кажется.
– А я не знаю! После того, что случилось!..
Платон молчал.
– Знаешь, я сейчас сказала бы по-другому: «Воздастся коемуждо по характеру его...» Характер диктует и дела, и поступки, правильные и не очень. Судьбу диктует. «Какие сами, такие и сани…»
Она повторила слова про себя и подумала, что, наверное, это поняла умная цыганка, предсказавшая маме ее судьбу: «Ай, ту, милая... трудно тебе в жизни будет...»
И они замолчали. Так молча и доехали до деревни.

***

Прокурора Тоська не увидела. Когда она через несколько дней смогла, наконец, приехать в райцентр, его уже не было.
Комиссия уехала.

Был конец июня.
Занятия в школе закончились. Дни стояли нежаркие, теплые, мягкие. Как в ту осень, когда она приехала в деревню.
Тоська помнила свое тогдашнее состояние, близкое к счастью.
Ее взрослая жизнь начиналась красиво и беззаботно. За ней не тянулся шлейф обязательств, незаконченных дел, обещаний...
Ощущение свободы. Любимое дело.
Казалась уютной деревня с деревянными избами, с палисадниками со знакомыми с детства кустами золотых шаров, навалившимися на ветхие заборы, с разноцветными георгинами под окошками с белыми наличниками; с грунтовой дорогой, тянущейся через всю деревню и уходящей в фантастически красивый осенний лес.
Жареные до хрустящей корочки окуньки.
Местные мужики ловили их где-то в озерах, девчонки покупали себе на ужин. После занятий они чистили окуньков во дворе, делали на кожице надрезы, как учили деревенские, и жарили на уличной дровяной плите. И тут же во дворе, за деревянным столом с аппетитом поедали их, отламывая сначала золотистую хрустящую кожицу, а потом  нежную, сочную мякоть.
Заходящее теплое осеннее солнце, ароматный дымок от горящих дров, запах осени… И поет с привезенной пластинки Лариса Мондрус своим хрустальным голосом волнующие слова: «От моих сентябрей до моих декабрей сосчитай, сколько будет рябиновых дней...»
И кажется, что впереди ждет жизнь, сотканная из этих жарких рябиновых дней, соединенных как бусы…
А на подоконнике в комнате уже стоит купленная у хозяйки трехлитровая банка с молоком. За ночь отстаивались сливки в четыре сантиметра. И можно было утром, перед школой, пить кофе со сливками и с булкой, испеченной вечером хозяйкой.
А вокруг – красивая осень!
Было тепло, спокойно и благостно!
А сейчас…
Тепло, но неспокойно. Чуть прикоснувшись к жизни других людей, она навсегда покидает их, уезжает. Они останутся в ее памяти. Останется ли она в памяти этих людей? Будут ли они вспоминать ее?
А ученики? Была ли их встреча с ней чем-то значительным, важным? И что важнее: то, что она рассказала им про «зеркало русской революции» – Толстого, или то, что убедила их не сидеть на уроках в резиновых сапогах, чтобы не заработать ревматизм?
И еще... Анна Константиновна. Что произошло с ней тогда, той ночью? Может, не уезжать? Остаться? Узнать? А сможет? Это не приключенческий роман. Вал Валыч сказал: «Уезжай!» А он-то всё знает.

Зашла попрощаться рыжая Маня. Принесла гостинец – целую сетку яблок.
– Вот. Мать передала. Это – лёжкие, из подвала. Кислые. А это – от меня. Она протянула букет белых цветов, похожих на маргаритки.
– Спасибо, Маня. Очень красивые.
– Антонида Екимовна, я еще хотела спросить… Мать сказала, что вы замуж едете выходить… Правда?
– Да.
– А вот я в журнале «Работница» прочитала, что замуж надо выходить тогда, когда девушка хорошо изучила характер парня и у них наблюдается общность мыслей и единство целей. У вас всё это наблюдается?
– Наблюдается, – улыбнулась Тоська.
– А его характер хорошо изучили?
– А вот характер... – Тоська задумалась, чтобы ответить честно, – не очень изучила.
– Это плохо. Мать говорит, что мужики до свадьбы стараются быть хорошими, а после свадьбы – уже не стараются. Ужас какими становятся!
– Ну, не все. Про женщин ведь тоже так можно сказать? И потом... Может, мне повезет?
– Хорошим людям должно везти! – убежденно сказала Маня. – А я вот решила, что сперва жениха хорошо изучу, потом замуж пойду, – и смущенно шмыгнула носом. – Чтоб на всю жизнь.
– Ну тогда так оно и будет. Будь счастлива, Маня!
Антонида Екимовна обняла ее за худенькие плечики и чмокнула в рыжий затылок, пахнущий свежим яблочным уксусом.


***

В последний раз накрыли в избе праздничный стол.
С удовольствием сервировали его: бокалы на тонких ножках, китайские тарелки с изящным орнаментом по краю, рядом – ножи, вилки, бумажные салфетки – пирамидкой. Во втором ряду – закуска: аккуратно нарезанная и уложенная концентрическими кругами копченая колбаса с цветком из перьев зеленого лука в центре.
Розочки из яблок лежали на ломтиках сыра.
В гжельской салатнице горкой возвышались яблоки.
В центре стола, в граненой стеклянной вазе, стояли белые маргаритки.
Потрошеных кур набили яблоками и тушили в чугунных сковородах в печке.
Готовые, они ждали торжественного часа.
Стали собираться гости.
Пришла певунья Раиска с сумкой, в которой звякнули бутылки с самогонкой.
– Нет-нет, Раис! Даже не доставай! У нас – шампанское! – кивнула Тоська на ведро, в котором в холодной воде стояли бутылки. – Сегодня по-городскому!
– А то в гогоде ее не пьют! – удивилась картавая Раиска и поставила сумку за печку.
Пришел телеграфист Вольдемарт с помятым лицом, но в костюме и галстуке.
Следом – их бывшие ученики, которые уже год как оставили школу и выучились в райцентре на трактористов. Теперь они работали в поле наравне со взрослыми. Мужчины. Стеснительно прошли в комнату.
Пришел шофер Платон.
Все – после работы. Усталые и голодные. С любопытством оглядывали стол. Вольдемарт – с осторожностью. Что там они еще напридумывали? Про сватовство Санька он так ничего и не понял... Было? Не было? А девчонки не напоминали. Но он на всякий случай держал с ними ухо востро.
Гости и хозяйки расселись по местам.
Валь Санна достала из ведра с холодной водой бутылку шампанского. Открывал ее опытный Вольдемарт.
Тост!
– Грустно, что всему хорошему приходит конец. Нам здесь было хорошо. Ведь правда? Но жизнь продолжается!
Гости залпом выпили из бокалов холодное шампанское.
– А даже хорошо, что не водка, – одобрили, – а то жарко!
Что там дальше по деревенскому этикету? Щи. Тарелка на двоих. После работы есть хочется. Щей не было. Голодными глазами зашарили по столу, но брать закуску стеснялись.
– Ну что же вы? Закусывайте! – подбодрили их, и мужчины нацелились на закуску.
– А хлеб? – всполошились хозяйки. – Подождите! Не ешьте! Хлеб забыли!
Но было уже поздно. Вмиг всё было сметено с тарелок. Остались только розочки из яблок, освобожденные от сыра.
– Девчат, да мы так, без хлеба, – надкусывая фигурно нарезанное яблочко, успокоил Вольдемарт. Поморщился: кислое. И аккуратно положил его обратно на тарелку.
– А у нас еще горячее! Курица с яблоками! Побежали за курицами. Нарезали их на порции. В курицах было больше костей, чем мяса. Тоська аккуратно сложила куски каждой в целую тушку, как тогда Сашиного гуся на Новый год в Новосибирске. Разложила на две большие тарелки, по краям уложила тушеные яблоки, кивнула девчонкам: «Готово!» И они торжественно понесли эту красоту в комнату. Гости смирно ждали. Таня с Валь Санной обошли их и разложили куски по тарелкам. Как официантки.
– Ребята, курицу можно руками! – подбодрила их Тоська. – А салфетки? Ребята, где салфетки?
– А мы их заместо платка! – засмеялся Платон.
– Сейчас принесем еще, чтобы руки вытирать. А хлеб… так и не принесли! Сейчас… Побежали на кухню, взяли пачку салфеток, нарезали хлеб, вернулись. На тарелках сиротливо лежали хорошо обглоданные косточки.
– А как же хлеб…
– Боле не нужон.
– Девчат, кого бы еще съисть?
Съисть больше было нечего.
– Как-то быстро мы всё подмели! Только ведь за стол сели… – огорчились хозяйки. – Ребята! Есть еще яблоки, шоколад и шампанское! А потом будем пить кофе! А?
– Не, девчат, это не для мужиков, себе оставьте!
– По-го-одскому не получается. Будем по-дегевенскому. Я захватила... – поднялась Раиска, собираясь принести самогонку.
– Не, Раис, это тоже оставь. Мы щас сами всё сорганизуем.
Мужики сбросились, сбегали за водкой, захватили из дома домашнего копченого сала и соленых огурцов, картошки. Училки быстро почистили ее и сварили.
И неудавшийся торжественный прощальный ужин перешел в «отходную»!
Опять уселись за стол. В центре – блюдо с вареной картошкой, по бокам – соленые огурцы и нарезанное сало. Хлеб. Бутылка водки – в ведре с холодной водой, по настоянию училок. Достали. Разлили.
– Ну что, как говорил наш директор, займемся панибратством? – смеялись девчонки. – Теперь можно! Объяснительную писать некому. Мы уже не работаем в школе. Помните, как писали?
– Ту мою объяснительную украл комсомолец из райкома. У меня здесь почему-то всё вору… пропадает… – поправилась Тоська, чтобы никого не обидеть. – Чужая рукопись, мои дневники, фотографии…
Сказала и обвела глазами сидящих за столом.
И вдруг Стёпка покраснел и отвел глаза.
– Ну, девчат… – встал Вольдемарт и бодро сказал: – Чтоб у вас всё дома было хорошо!
Чокнулись, выпили. Стали закусывать.
– Антонид Екимовна, спойте маленько? А? На прощание! – попросил Стёпка, застенчиво улыбаясь. Тоська оглянулась на гитару и неожиданно поняла, что ей не хочется больше петь.
– А я больше не пою! Рай, спой лучше ты! – она сняла со стены гитару и протянула Раиске: – Это тебе! Дарю!
– Да я ж не умею! – испугалась Раиска.
– А я научу! Бери! – Тоська вложила гитару ей в руки, показала: – Левой рукой... Мизинец, вот этот палец, ставь на четвертую струну, этот – на пятую, средний – на третью струну, указательным пальцем зажимай все струны на третьем ладу. Аккорд соль мажор! Правой бей по струнам! Как говорил знакомый музыкант: аккорд ля-соль-ре мажор! Давай!
Раиска неуверенно повторила, зажимая пальцем струны и вдруг запела, аккомпанируя себе на одном аккорде:
– Согвала я цветок полево-ой...
– Приколола на кофточку белую-у... – подхватили все хором.
Когда допели, Тоська показала Раиске еще два аккорда.
Она тут же стала повторять.
– Ну, девчат! – встал Вольдемарт и опять сказал: – Чоб у вас всё дома было хорошо!
Опять чокнулись, выпили, закусили. Между мужчинами пошел свой разговор.
Раиска училась пристраивать пальцы для аккорда на гитаре. Таня и Валь Санна помогали ей держать их на нужных струнах: Др-р-рям... др-рям-дрям... др-р-рям...
– Антонид Екимовна, я чо скажу… Пойдемте выйдемте, – позвал Стёпка и пошел на кухню. Тоська поднялась и вышла за ним.
– Антонид Екимовна, – он отчаянно посмотрел на нее и сказал: – я ваши тетради и фотки сжег…
– Сжег? Ты? – оцепенела Тоська. – Зачем?
– Вот так вот… – Стёпка сглотнул и замолчал, наклонив голову.
– Зачем? – повторила она.
Он молчал. Она смотрела на него, не понимая и не веря.
А когда поняла, что это правда, заплакала. Ей так давно хотелось это сделать, но она сдерживалась.
Она плакала. Растерянный Стёпка молча стоял, не зная, как успокоить, как объяснить, что по-другому он поступить не мог: «Я не хотел, чтоб они смеялись над вами!»
Но он не мог этого сказать, даже эти слова унижали Антониду Екимовну. Пусть лучше она думает, что он сделал это по глупости, из ревности…
Деревенские пацаны… Ржали, вычитывая из дневников ее сокровенные мысли, издевались, рассматривая фотографии… Он один среди них был ее ученик.
Тоська поняла, что произошло. Это был благородный поступок, мужской. Вал Валыч и Валера спасали ее жизнь. Стёпка спас честь, как он это понимал своим мальчишеским умом.
И от этого всего стало еще горше… И жаль себя, своих дневников, фотографий… Этот отрезок ее жизни, студенческое время, которое навсегда ушло! От него теперь ничего не осталось, только воспоминания, которые со временем тоже уйдут. Так распорядились ее памятью, ее личной собственностью чужие люди.
Она подошла к рукомойнику, набрала в ладонь воды, чтобы умыться и заревела еще сильнее. Так и стояла, непрерывно стуча по носику рукомойника, смывая слезы водой и продолжая плакать…
Стёпка потерянно стоял рядом.

Из комнаты доносилось:
Др-р-рям... др-р-рям... др-р-рям…



***

А через день училки уезжали. Они стояли на площади с пришедшими проводить ученицами и ждали машину Платона.
Стояли и смотрели.
В деревне было известно о том, что они уезжают насовсем.
Баба Клава тяжело шла от их избы с тазом под одной рукой и с ведром, в котором громыхали сковородки и кастрюли, – в другой. А навстречу ей к их избе уже бежали другие, опоздавшие.
Ну что ж, всё правильно, не пропадать же добру! А подождать, пока они уедут? Зачем? Они же не воруют!
Деликатность – слишком тонкая материя. А здесь – тазы и кастрюли. Такое естественное поведение, продиктованное жизненной ситуацией.
Тоська еще не знала, что эти неразрешимые нравственные противоречия будут преследовать ее всю жизнь. Решения она так не найдет.
Приехал Платон на дребезжащем грузовике. Погрузил багаж училок в кузов. Девчонки попрощались с провожавшими и тоже погрузились, уселись в кузове на откидную скамеечку.
– Антонида, давай в кабину! Чтоб поровну! Два – там, два – здесь! – крикнул Платон. Тоська спрыгнула на землю, и он закрыл борт кузова. Девчонки в кузове лукаво переглянулись.
– Тонь, расскажи напоследок что-нибудь из своей жизни. Ты всегда интересно рассказываешь! – попросил Платон, когда машина выехала из деревни.
– Платон, а может, ты расскажешь?
– Да чо я?.. – пожал он плечами и замолчал, задумавшись.
Тоська не мешала. Тоже молчала и вспоминала, что можно будет интересное рассказать из своей жизни. Много чего...
– А чо рассказывать? – сказал Платон. – Вот сейчас вспоминал и ничо не вспомнил. Не было в моей жизни ничо интересного. Живу и живу. Как все. И никто про меня не знает и никто не вспомнит.
– Нет, Платон, ты не прав! – возразила Тоська. Ей захотелось подбодрить его, сказать ему хорошие слова. И они как-то сами собой сочинились:

Никто не знает философии Платона,
Что проживал во время оно.
Живет в Покровском свой Платон.
В деревне знают все, кто он!

Она лукаво посмотрела на него и закончила:

И что нам до утопии Платона?
Мы все живем во время оно.

– Так тот Платон-то был Афинский! – неожиданно сказал он. Что значит – родители-историки!
– А наш – Платон – Ханты-Мансийский! – не удержалась Тоська, чтобы не пошутить.
– А почему – Ханты-Мансийский? – засмеялся он.
– А тебе не всё равно?
– Здорово ты сочиняешь! – Платон пошевелил губами, повторяя понравившийся стих. – Ханты-Мансийский! – весело покрутил он головой и сказал: – Жалко, что ты уезжаешь. С тобой интересно.
– Такая моя планида! – продолжала шутить Тоська.
– Не может быть плохой планиды у нашей доброй Антониды! – продолжал удивлять ее Платон.

Подъехали к вокзалу.
Платон помог занести чемоданы и багаж в здание. Пожелал счастливого пути и вернулся к машине.
Тоська подошла к вокзальному окну.
Платон не спеша подошел к машине. Сейчас по колесу сапогом стукнет… Так и есть, стукнул, распахнул дверцу, лениво подтянулся в кабину, оглянулся. Увидел в окне Тоську, махнул рукой на прощанье, захлопнул дверь и поехал назад, в деревню.
Она махнула в ответ рукой: «Прощай, Платон! Больше никогда не увидимся!»
Стояла, смотрела вслед машине.
Потом пошла к девчонкам.
Нашла их около окошка для оформления багажа, на котором висела бумажка с кривой надписью «Ушла попить». Безбагажная Тоська уезжала раньше.
Они обнялись, расцеловались, обещали писать друг другу.
Тоська отправилась на перрон.
Уселась на скамейку и стала внимательно слушать неразборчивые объявления об отправлении поездов. В тёплом воздухе стоял вокзальный шум, запах железа, смазки, пыли.
Поезд опаздывал и подошел не к перрону, а к запасным путям. Время стоянки сократили. Об этом несколько раз нервно прокричал женским голосом вокзальный динамик. Надо было срочно бежать к запасным путям. На каблуках и с чемоданом это было сложно.
Вокруг засуетились, подхватились, бестолково заметались по перрону: куда бежать? В какую сторону? Туда! С перрона – к насыпи… Так, наверное, спасаясь от войны, бежали люди к теплушкам. Тоська тоже бежала, оступаясь на насыпанных камнях, волоча чемодан. На войне как на войне.
В какой-то момент чемодан вдруг стал легче.
– Разрешите вам помочь, – сзади подхватили чемодан, и незнакомый мужчина заглянул в лицо. «Будто в парке гуляем», – подумала Тоська.
– Пожалуйста, – она освободила ручку чемодана. – У вас какой вагон?
– Садимся в последний, там разберемся.
С насыпи в вагон попасть было трудно. Проводницы торопили, кричали сверху, что поезд сейчас тронется, усиливая беспокойство. Пассажиры суматошно галдели, облепляя поручни и закидывая в вагон свои вещи.
Мужчина закинул в тамбур последнего вагона свою сумку, затем ее чемодан. Ухватившись за поручни, подтянулся сам. Она снизу подала ему руки. Он легко втащил ее наверх. И поезд тронулся. Успели.
Билеты у них были в разные вагоны. Но попутчик остался с ней, проявляя прямо родственную заботу. Не отеческую. Он был старше ее лет на десять–пятнадцать. Крупный, с правильными чертами лица и с зачесанными назад прямыми волосами. Такими показывали в кино передовых комсомольцев 50-х годов.
Постельного белья не давали. Но он выпросил у проводницы простыни и соорудил Тоське постель. Принес термос с чаем. Она привела себя в порядок, умылась, успокоилась. Сели пить чай. Пришло время познакомиться.
– Иван Благодаров. Артист, – скромно представился он хорошо поставленным голосом и с той интонацией, какой объявляют номера оригинального жанра в концерте.
– Антонина Найденова. Учительница, – представилась она. – Еду домой. Отработала свое в деревне.
Она прилегла. Устала. Он уселся на полку напротив, и они стали разговаривать.
Разговаривать было легко. Он умел слушать. Какую бы ерунду она ни несла, он слушал серьезно, внимательно и со всем соглашался, удивляясь оригинальности ее мышления.
Она очень хотела спать, но чувство благодарности за его помощь не позволяло ей сказать об этом. Наконец, пожелав спокойной ночи, он ушел.

Утром артист опять появился в ее вагоне с китайским термосом и бутербродами.
– Знаете, я после нашего разговора пришел в свой вагон и вдруг подумал, что вот с этим человеком, с вами, я проговорил пять часов и не заметил времени! Глаза его горели восхищением, как будто и не спал, а только сейчас ушел от нее, восхитился и тут же вернулся назад рассказать ей о своем открытии.
Попив чаю с бутербродами, вышли в тамбур. Он стал рассказывать о своей работе. Артист, чтец-декламатор, служит в областной филармонии, ездит с концертной бригадой по стране.
– Мой любимый поэт – Сергей Есенин. В концерте я люблю читать его стихи. Но я ищу в его стихах новые интонации для себя. Нестандартное прочтение дает возможность нового осмысления самой сути стиха, его глубинного смысла.
– Например?
– Пожалуйста! Вы, конечно, знаете стихотворение Есенина «Дай, Джим, на счастье лапу мне…»?
– «Собаке Качалова»?
– Да. Так вот, глубинный смысл этого стиха содержится в одной строчке, которую все читают неправильно, искажая тем самым мысль Есенина. Вот отсюда:
«Ведь ты не знаешь, что такое жизнь,
Не знаешь ты, ЧТО жить на свете стоит», – мастерски продекламировал он. Именно ударение на ЧТО! А не так: «…что жить на свете СТОИТ!» Это сродни беззаботно-пионерскому: «Эх, хорошо в стране Советской жить!» Есенин был глубже. Вы понимаете меня?
– Но ведь он обращался к собаке. Немного кокетливо и сентиментально. Зачем здесь такая глубина?
– Нет, нет. Вы меня не поняли. Необходимо взрывать стихи новыми интонациями, открывая глубинную суть Есенина.
– Для меня глубина Есенина в его простоте мыслей, которые ложатся на душу и заставляют ее петь или плакать под его «Божью дудочку». Зачем взрывать его гармонию новыми интонациями? Можно сфальшивить.
Так они могли беседовать долго.
На следующее утро после очередного чая с бутербродами они опять вышли в тамбур. Здесь пахло железом, гарью и смазочным маслом. Было душно и жарко.
– Знаете, а у меня родилась идея. Сегодня ночью не спалось. Придумал.
– Интересно.
– А почему бы вам не пойти ко мне в ассистентки? Запишем вас в штат, будем вместе ездить по стране, выступать в концертах. А? Как вы на это смотрите?
– Но вы ведь не цирковой артист, не жонглер, не фокусник… Зачем вам ассистентка? Что я буду делать?
– А-а... не понимаете вы нашей специфики. Чтецу-декламатору необходима и зрелищная сторона. Вот представьте: я читаю стих «Да, мне нравилась девушка в белом…», и вы выходите в роскошном белом платье, распустив свои чудные волосы, а я продолжаю: «но теперь я люблю – в голубом», вы поворачиваетесь – белое платье спадает, и вы оказываетесь в роскошном голубом платье! Как вам, нравится? Согласны? У меня мама хорошая. Она рада будет! Ну что? Да? Да?..
В возбуждении от своих замыслов он подошел к ней вплотную и руками оперся о стенку тамбура, рядом с ее головой. Она оказалась в его пространстве. На нее пахнуло потным жаром. Наклонился к ней. Совсем близко было его возбужденное лицо и бесформенные темные пятна пота в подмышках зеленой рубашки.
– Нет, – сказала она ласково, чтобы смягчить свой ответ.
– Почему?
– Потому что я еду замуж выходить, – она опустила его руки и отвела их от себя.
– Да? – растерялся артист. – И кто он?
Она пожала плечами: "Ну как кто?"
Но он ждал ответа. И она пояснила:
– Мы вместе учились в институте. Сейчас он служит здесь срочную службу. Он меня будет встречать. И мы поедем домой. Ему дали отпуск.
Артист растерянно стоял рядом и смотрел на нее, как будто видел впервые.
– Вы его что же... любите? Свадьбу едете справлять?
– «Мне любовь не свадьбой мерить: разлюбила – уплыла. Мне, товарищ, в высшей мере наплевать на купола», – напустила Тоська туману. «Какое ему дело: люблю – не люблю!»
– Это Есенина стихи! – понимающе покивал он головой и профессионально поправил: – Надо в другом ритме читать!
– Да, наверное. Только это не совсем Есенин. Это – Маяковский.
Артист не услышал. Он думал о другом. Он режиссировал свою жизнь, как маленькие спектакли. Всё ведь было так просто. Мизансцена: тамбур поезда, мчащегося по сибирским просторам… Чух-чух… чух-чух… В тамбуре он и она. Он – безумно талантлив, она – бесконечно красива. Или – наоборот? Не суть… Они говорят и говорят и понимают, что не смогут расстаться. Обретя друг друга, они продолжают счастливую творческую жизнь вместе. Этот сценарий он уже проигрывал. И не раз. Но сейчас что-то не ладилось.
Тоська поняла его растерянность по-другому. Пожала плечами: «Извините, что не Есенин. Я пойду. Скоро моя станция». И пошла собираться.
Озадаченный артист шел следом. Она сложила свои вещи в чемодан. Он взял его и понес к выходу. Поезд медленно тормозил. Последний вагон оказался вдали от перрона.
Они стояли в тамбуре и смотрели на встречающих, которые проплывали мимо них.
Она увидела того, к кому ехала, и замахала рукой. Иван Благодаров напрягся и, выглядывая из-за ее спины, пытался определить, кто его соперник, обнаружившийся так некстати. Была надежда, что такого нет в природе, что она пошутила.
Поезд, заскрежетав тормозами, остановился. Артист помог Тоське спуститься с высоких ступенек и стал рядом, держа её чемодан. Это было единственное, что сейчас связывало его с ней.
К ним бежал, улыбаясь, парень в солдатской шинели, солдат срочной службы.
В руке – букетик цветов. «Этот?» – артист недоверчиво и недружелюбно смотрел на него: «Какой-то нестроевой, «парадка» плохо сидит, козырек не по центру, взгляд неуверенный…»
Тоська тоже смотрела… «Антонида Екимовна, вы хорошо знаете своего жениха?..»
– Познакомься, это…
– Иван Благодаров. Артист, – значительно глядя, представился ее новый знакомый, не отпуская чемодана. Солдат должен понять, что Благодаров – не чужой.
– Спасибо вам за все. Очень приятно было с вами познакомиться. Ну, давайте чемодан… Счастливого вам пути и творческих успехов!
Они повернулись и пошли. Артист стоял, смотрел им вслед и терзал в голове строчки Есенина новыми интонациями, чтобы выразить наполнявшие его чувства:

Когда-то у той вон калитки
Мне было шестнадцать лет,
И девушка в белой накидке
Сказала мне ласково: «Нет!»

– Эх, – вздохнул он своим мыслям и закончил:

Далекие, милые были.
Тот образ во мне не угас...
Мы все в эти годы любили,
Но мало любили нас…

Терзать стих не получалось: он легко ложился на его раненую душу. И ему захотелось, как в детстве, заплакать от обиды. Он стоял и смотрел, смотрел…
Вот последний раз мелькнуло ее белое платье...
Перед тем как навсегда исчезнуть, Тоська обернулась и помахала рукой.
Прощай, артист!


Продолжение следует…