ЮРИК

        В детстве Юрик до дрожи в коленях боялся забинтованного лица реб;нка на рисунке художника Бориса Пророкова «Помни Хиросиму!» И ещ; иллюстрации Врубеля к поэме «Демон».
        Дядя Миша — брат Юриной мамы — считал, что эти страхи не что иное, как проявление тонкой художественной натуры мальчика. И действительно, любил Юрик проводить время за срисовыванием картинок из разных журналов, которые его мама аккуратно наклеивала в большой толстый альбом. Пропуская, естественно, страницы с забинтованным лицом  и головой Демона. Получалось очень даже похоже. Но...
        Как-то он показал свои рисунки двоюродному брату Сашке, который был на полгода старше Юрика, и по праву этого старшинства постоянно стремился к превосходству. Сашка, скорее всего из-за обыкновенной зависти, начал высмеивать Юрика: «Ох, тоже мне художник! Худюрик!» Сашка даже сделал какой-то нелепый рисунок и показывал его ребятам: «Вот, над этим произведением мастер трудился целую неделю!» Ребята, конечно же, смеялись, а у Юрика появился новый страх. И опять до дрожи в коленках. Страх подвергнуться глумливым насмешкам.
        Больше свои рисунки он никому не показывал, а потом и совсем забросил это дело. Дошло до того, что в школе, на уроках рисования он специально выполнял задания кое-как, на слабенькую троечку. Но зато, как ему казалось, стал избегать обидных иронических ухмылочек.
        Юрик взрослел, и вместе с этим взрослением возрастали и его страхи. Они были разнообразными, но главенствовал только один: страх казаться смешным. Доходило до того, что когда он смотрел спектакль или фильм в жанре комедии положений, где герой оказывался в нелепой ситуации и ему грозило стать всеобщим посмещищем, Юрик закрывал глаза и уши, а предательская дрожь в коленках усиливалась. Однажды, в кинотеатре, в подобной ситуации, сосед по ряду недовольно сказал: «У тебя что, пляска святого Витта? Сиди тогда дома и смотри телик!»
        Как-то на глаза Юрику попалась строчка: «Насмешки боится даже тот, кто уже ничего не боится». И эти слова классика немного успокоили Юрика: «Не один я такой».
        Правда, цитата из другой книги, которую ему навязал глубоко воцерковленный знакомый, в которой говорилось о том, что боязнь публичного осмеяния – это признак гордыни, а непомерная гордыня часто приводит к безудержному пьянству, повергли Юрика в уныние.
        А прочитав в той же книжке, что и уныние – тяжелейший грех, Юрик решил больше не выискивать неприятностей на свою голову и отдал эту брошюру знакомому, стараясь, при этом, не смотреть на его строго сдвинутые брови.
        Потом вс; дальнейшее в жизни Юрика: взросление, зрелость, уч;ба, работа, кратковременная женитьба прошли под знаком этого страха.
        До одной очень странной встречи.
        Как-то в выходной день он возвращался в город на  пригородной электричке. Народу, на удивление, было немного, и Юрик вольготно расположился возле окна, наблюдая за проплывающими летними деревцами.
        Неожиданно, на одной из остановок, когда поезд уже отошёл от станции, двери вагона распахнулись, и  вошел пожилой мужчина с забинтованной головой в сопровождении женщины.
        «Только не сюда» — напрягся Юрик. Но вошедшие сели как раз напротив него.
И тот самый детский страх от рисунка Пророкова снова вернулся к Юрику. Ударом бумеранга. Сильным и точным.
        Стараясь не смотреть на забинтованную голову мужчины, Юрик пытался отвлечься на созерцание бер;зок за окном, но это не привело к какому либо утешительному результату.
        И тогда, крепко сжав предательски дрожащие колени, он поднял голову и посмотрел на лицо попутчика. Лица Юрик не увидел, зато увидел глаза. Глаза оказались большими, светлыми и смотрящими на Юрика без всякого укора. Наоборот, в них читалось  уважение к какой-то внутренней, сокрытой глубоко-глубоко настоящей сущности Юрика, сущности, о которой он смутно догадывался, но никогда не пытался осознать и раскрыть е; в себе.
        И это, вдруг открывшееся знание о себе, накрыло Юрика такой волной нового, неизведанного чувства — не страха, не стыда, не отчаяния от своей никчемности — что он, закрыв лицо руками, выбежал из вагона.
        «Че-ло-век! Я — че-ло-век! Не Худюрик! » — размахивая руками, ходил он взад-вперед по тамбуру.
        Затем, успокоившись, вернулся в вагон и увидел, что забинтованного и его спутницы уже не нет, а на их месте негромко посапывает неопределенного возраста мужичок в потертой курт;нке, накинутой на несвежую футболку с растянутым воротом.
        На вокзале Юрик шел по перрону несвойственной ему уверенной походкой и не замечал, как некоторые, из идущих навстречу, замирали, увидев его большие, светлые, наполненные какой-то притягательной силой глаза...

        2026