Замужество

Вступление


В город своей юности надо приезжать ранней осенью. Как в студенческие годы… Когда сентябрьское солнце ласковое, воздух не знойный, а теплый, прозрачный; с городских клумб пахнет горькими хризантемами, у магазинов продают осенние цветы… мокрые, тяжелые пионы стоят в оцинкованных ведрах, а от флоксов из дачных корзин в троллейбусе стоит сладковато-душистый запах, и случайно пойманный взгляд кажется неслучайным и наполняет радостным волнением...
Хорошее беззаботное время!
Тоська шла по городскому бульвару и разглядывала прохожих. Незнакомые лица, другая мода, другая одежда…
Яркое солнце опалило листву деревьев, и листья от жары и пыли выглядели ненастоящими – как будто бумажными.
Середина жаркого лета – не лучшее время года для возвращения в город своей юности.
Тоська не приняла его – как не принимают знакомого, с которым когда-то потерялась связь и который со временем стал чужим.
А может, это город не принял ее, и она здесь чужая?
Она шла по солнечному бульвару, не защищенному от жаркого солнца листвой деревьев, и воспоминания наполняли ее...

Начало сентября. Тоська идет в институт в новом синем платье в горох, в белых туфлях-лодочках на полушпильке. Прическа – как у «Кавказской пленницы». И сама она – как та «пленница»: студентка, красавица, комсомолка, спортсменка.
Недалеко от входа стоит компания незнакомых черноволосых парней. Их окучивает старшекурсник Буреев – контрабасист, без которого не обходится ни один концерт факультета.
Буреев весело машет ей рукой и идет навстречу. Она знает, что он в нее влюблен.
– Это что, новые студенты?
– Музыканты! – утвердительно кивает он головой. – Услышал их в Гаграх, привез сюда. Обещал им поступление в институт. Хочу ансамбль организовать при факультете. Вот ждем декана.
– А по-русски они говорят?
– Аполитично рассуждаешь, клянусь, честное слово!.. – Буреев, подражая товарищу Саахову, вскидывает перед собой руки. – В то время как наш факультет борется за первое место в смотре художественной самодеятельности...
Тоська смеется.
– Зачем им говорить по-русски! Они же играть будут! – смеется и Буреев.
– И ты думаешь, Генрих Борисович такой дурак, что возьмет их в студенты?
– А куда он денется! Одним студентом больше – одним меньше! У нас только из спортсменов можно факультет составить. А музыкантов нет! Не могу же я один все концерты тащить! Потом познакомлю тебя с ними! Веселые ребята!
Но больше этих веселых ребят она не видела. Декан оказался не дурак и прогнал их из деканата вместе с Буреевым.
У Тоськи была его фотография. На ней он, веселый и неунывающий – на сцене: в черном костюмчике, брюках-дудочках, в обнимку с контрабасом. Фотография пропала в деревне вместе с другими ее фотографиями и ее дневником.
Украденные и уничтоженные, они окончательно разрушили эту связь. Была уничтожена зримая память большого куска ее жизни, были уничтожены написанные рукой ее девичьи откровения – пусть глупые и наивные, но составляющие ее тогдашнюю внутреннюю жизнь.
Воспоминания стали зыбкими и нереальными...
Тоська начала новый дневник с чистого листа и альбом – со своей свадебной фотографии.
Фотография не была свадебной в обычном понимании этого слова.
Не было веночка из флердоранжа и тюлевых складок белой фаты, доказывающих непорочность невесты. Хотя невеста была непорочна. (Слово-то какое!) Но кому и зачем это надо доказывать?
Не было в руках свадебного букета, не было острых гладиолусов, не было богатого платья из атласа с прозрачными капроновыми рукавами.
На фотографии она была в белой гипюровой кофточке, купленной перед отъездом из Сибири в районном сельпо. Он – в белой рубашке с шитьем, которую достала по знакомству его пройдошистая тетка Неля.

***

В замужество – как в эмиграцию. В чужой дом.
С верой, что уживешься с чужими людьми, с чужим языком, чужими характерами и традициями.
Что подстроишься.
Ведь только начинаешь новую жизнь, а они – те, кого надо теперь уважительно называть «мама» и «папа», – опытнее тебя по жизни и умнее.
И вливаешься в их жизнь, в их семью – и запутываешься в клубке их сложных характеров и взаимоотношений.
И говоришь с ними на разных языках, и до конца не понимаешь их, а они – тебя.
И кажешься себе неуживчивой и по-житейски неумелой.
И обвиняешь в этом только себя.
С этой виной и живешь...
  И пытаешься разобраться...

Тоська двадцать лет прожила за границей. Что она сделала за это время?
Повзрослела... И, кажется, поумнела. Впрочем, это может ей только казаться…

Но до эмиграции было еще далеко…
Сначала было замужество.



Замужество



Первую чужую свадьбу Тоська увидела лет в пять. Они тогда только приехали в маленький провинциальный городок, куда перевели военного отца; шли с вокзала пешком, несли в руках какие-то вещи. Маленькая Тоська несла алюминиевый чайник с изогнутым носиком, напоминающим змейку с открытым ртом.
Вошли в подъезд дома, где им предстояло жить, и услышали громкие звуки вальса. Входная дверь в соседнюю квартиру была открыта, и по длинному узкому коридору кружилась пара. Женщина со светлыми кудряшками была в легком желтом платье с короткими рукавами и широкой юбкой, в босоножках с носочками, а плотный мужчина – в коричневом костюме с широкими плечами. Они вылетели в вальсе на лестничную площадку и закружились на ней...
«Свадьба!» – сказала мама. – «Пойдемте, не будем мешать!» Сестры прошли за ней, а Тоська стояла с чайником в руке и смотрела на кружащуюся женщину в желтом. Юбка и короткие рукава-крылышки взлетали, и невеста была похожа на лимонно-желтую бабочку крушинницу. «И я бы так хотела! – подумала тогда она. – Это, как в сказке!»
Молодожены жили в соседней квартире. С ними вместе жила маленькая девочка, дочка женщины. Через стенку Тоська часто слышала красивый голос певца: «Я встретил девушку-у, полумесяцем бро-овь...» Это они вечером ставили пластинку. И, наверное, опять танцевали. Но однажды вместо «...полумесяцем бро-овь…» Тоська услышала страшный мужской крик: «А-А-А…», потом отчаянно закричала девочка.
Тоська выскочила из квартиры вслед за мамой. На площадку выбежала «крушинница», за ней рвался разъяренный муж в подштанниках, а в его живот упиралась руками девочка, не пуская его, удерживая своими худенькими ручками. Выбежали соседи, мужа затолкали назад в комнату.
Женщина осталась стоять на площадке. Она не плакала, не кричала. Молча стояла, опустив голову и поднеся кулачок с согнутым в колечко пальцем к губам. Она была похожа на замершую на холодном оконном стекле полуживую бабочку с ободранными по краям крылышками и осыпавшейся пыльцой. «У нее первый муж пил страшно!» – прошептала знающая соседка со второго этажа в атласном халате и с янтарными шариками на шее.
– Второй, вроде, не пьющим был, – шептались соседи с первого. – Пришел пьяный, завалился на кровать, она его раздевать стала... Видно, вспомнился бывший муж... Не выдержала и от отчаяния ударила, а он спьяну рассвирепел… Ох уж эти пьянчуги! Поубивала бы!
  – Все пьют. Всех не поубиваешь! – рассудительно сказал сосед в майке, закуривая папиросу. Он всегда выходил курить на лестницу.
Потом Тоська видела много свадеб. Выходили замуж сестры, подруги… Всё было одинаково. Тоська больше не мечтала о свадьбе и не хотела ее. Осталась в памяти желтая крушинница, легко кружащаяся в слабом дневном свете, проникающем сквозь пыльное стекло подъездного окна.

***

Но со свадьбой за Тоську решили другие.
На маленькой кухне «хрущевки», где ей теперь предстояло жить, стоял дым коромыслом, жарили «горячее для гостей» – куриные окорочка, купленные в ресторане с наценкой. Куплены они были на те деньги, которые Тоська присылала из деревни маме. Та их не тратила. Потом отдала на свадьбу, которую Тоська не хотела.
С деньгами мама никогда не могла управляться. Она привыкла, что их всегда не хватало, и пыталась копить, не тратить. (Потом она откроет сберегательные книжки на внуков. Опять будет экономить на себе, а в 90-х эти деньги пропадут). Вот и сейчас... Она смотрела на дочь без подвенечного платья и ругала себя: эти деньги пригодились бы дочери самой на первое время взрослой жизни. Но родители мужа сказали, что половину они потом отдадут молодым… 
Тоська не хотела этих окорочков, не хотела традиционного празднования. Но традиция требовала сидеть за столом в окружении незнакомых людей, целоваться, когда кричали: «Горько!» И чтобы был «дым коромыслом»! Гости ели «горячее», пили «холодное», шумели, смеялись...
Мама с маленьким внуком, племянником Тоськи, сидела за столом и чувствовала себя неловко: никак не могла изобразить на лице радость. Две старшие дочери уже были замужем. И их жизнь была не очень радостной. А она ничем не могла им помочь. Как сложится жизнь младшей? Она смотрела на дочь, пытаясь бодро улыбнуться. Не получалось: приходили совсем не бодрые мысли. Она в первый раз видела мужа дочери. Он был не такой, как мужья других дочерей. Но она не стала судить о нем по первому взгляду: часто ошибалась в своей оценке людей. Она уже познакомилась с его родителями, немного шумными и разговорчивыми, но простыми и, как ей показалось, искренними, а главное – уверенными в себе. Чего не было в ней самой. Сватья – такая энергичная и веселая. Может, даже слишком веселая и раскрасневшаяся. Или веселость эту поддерживает порядком выпитое ею? Надо надеяться, что у дочери всё будет хорошо. Всё равно ничего изменить в этой жизни она не может. Жизнь идет сама собой, без ее поправок. Когда она пытается что-то поправить, получается еще хуже.
Муж Тоськи напоминал ей немецкого математика Георга Кантора в молодости, портрет которого она недавно видела в одном журнале. Поразившись сходству зятя с ним, она подумала: «Он похож только внешне или к нему подходят слова, сказанные о Канторе: «В истории математики, пожалуй, не было столь противоречивой фигуры, как немец Георг Кантор. Одни называли его шутом, другие же считали гением. Точку в этом споре поставило время!»
Время точки мужа дочери еще не пришло.

Гости весело шумели, новоявленный муж всё разговаривал с друзьями, которых давно не видел.
И вдруг Тоська заплакала. «Если бы здесь был мой папа, он не позволил бы ему ее целовать!» – сказал наблюдательный маленький племянник.
Так началась после деревни ее новая жизнь.


Чужая родня

Звала Полиною Прасковью...
(А.С. Пушкин «Евгений Онегин»)


«Помнишь, мама моя, как девчонку чужую…» – со значением любила напевать свекровь своим сильным голосом, вкладывая в слова одной ей понятный смысл и почему-то жалея себя. Самой-то ей не пришлось жить невесткой в чужом доме.
С женой сына она старалась быть справедливой и доброй.
– Тонька моя – прямо золотая! – говорила она соседкам.
– Да ты сама золотая! Вот и Тонька – золотая! – говорили соседки то, что ей хотелось слышать.
Однажды они всей семьей были в гостях. Хозяин дома приходился свекрови каким-то дальним родственником. Звали его Юра. Конечно, у него было и отчество. Он был уже в возрасте. Но называли его дядя Юра, и не просто дядя Юра, а дядя Юра-молодец! У дяди Юры-молодца была солдатская смекалка и неутомимо умелые руки, которые росли, откуда надо. Он всё время что-то мастерил у себя дома для хозяйства из материалов, которые выносил с работы.
Вот у этого молодца они и были как-то в гостях. Посидели за столом, выпили. Вышли на кухню. «Ай-да, дядя Юра! Ай-да, молодец!» – закуривая, в который раз восхитилась свекровь хозяином дома. Восхищение вызвало у нее его новое изобретение. К стене в кухне был прилажен узкий длинный футляр из органического стекла, сверху донизу заполненный спичечными коробками.
– Выдвинул заслонку снизу, – показывал дядя Юра-молодец, – и коробок падает тебе в руку. Закурил или газ зажег и – хоп! – бросил коробок сверху в футляр.
– Вот за кого замуж-то надо было выходить! – вдруг зло и обиженно заблестели глаза свекрови. Казалось, что говорит она это кому-то в отместку. Кому? Мужу! Кому же еще!

Свекровь, русская женщина с простым именем Пелагея, любит, когда ее называют Полиной. Подруги называют ее Польди. Она стесняется, когда муж встречает своих знакомых, с которыми когда-то подхалтуривал в духовом оркестре, ну и случалось на похоронах. Лица у них рябоватые, помятые, неинтеллигентные, плохо выбритые. И сами – простецкие, несолидные: могли выйти из дома в магазин и идти по улице в сатиновых шароварах, майке-алкоголичке и брезентовых тапках. А она – вся такая из себя! Польди! В шляпке, в туфельках, с белопудренным лицом, с нарисованными черным карандашом бровями и модной мушкой. С недовольным выражением она отворачивается и ждет в стороне конца их веселого и слишком громкого разговора, всем своим видом показывая, что это ей не нравится.

И, слушая ее восторги относительно рук дяди Юры-молодца, Тоська думает, что у свекра ведь тоже руки откуда надо растут! Вот придумал и сделал для дома из толстой проволоки ручку-держатель для трехлитровой банки. За молоком ходить. Удобно банку из магазина нести! Да и кроме ручки-держателя, он у себя в конструкторском бюро конструирует ракетные установки. Так чем же дядя Юра молодцеватее свекра?»
Конечно, установки эти – не приспособление для хранения и извлечения спичечных коробков, но тоже кое-что.
Видно, что-то другое злит свекровь.
Вот и его тещу тоже злит в нем многое. Свёкрова тёща, бывшая деревенская женщина, тоже недовольна им. Она не может понять, почему зять, вместо того, чтобы ехать копать огород и достраивать дачу, как другие мужики, стоит и что-то чертит дома на большом листе бумаги. Она сидит напротив на табуретке и непрерывно пилит его.
– Ехал бы на дачу лучше! Доски прибивал...
– Ма-ма! – кричит он, отрываясь от кульмана. – Вы мне мешаете! Я работаю!
– Какая ж эта работа? – искренне удивляется бабка.
– Я дипломную работу за студента Тараскина делаю. Он мне за это деньги заплатит. Я найму людей на эти деньги, и они вам всю дачу досками обколотят!
– Чего зря деньги людя;м платить? А сам чего ж?
– Что я?
– Не работаешь?
– Я работаю! –  в истерике трясет он карандашом.
– Какая ж это работа? – снова удивляется теща, не обращая внимание на его истерику. Она привыкла, что работают руками, на земле, являя собой подтверждение Адаму Смиту. Для нее работа – это когда с лопатой, граблями... молотком... А с карандашом?
  – Какая же это работа! Она поправляет ситцевый платок на голове и, обиженно поджав губы, идет на кухню. И там ворчит, что «...все мужики, как мужики…»

Вместо поддержки слов свекрови про дядю Юру-молодца, Тоська только пожимает плечами.
– Гордая очень! – обиженно бросает свекровь. Ей хочется, чтобы невестка ее по-женски поддержала. Но Тоська еще не разобралась в тонкостях их семейной жизни, и ей кажется, что говорить так при муже, даже в шутку, как-то нехорошо.
И потом, что значит гордая? Из чего это следует?
Тоська сразу стала называть родителей мужа мамой и папой. А это было трудно, как будто обманываешь кого-то. Но ее мама так просила. Маме казалось, что из-за того, что ее старшая дочь свекровь мамой назвать не может, та ее не принимает по-доброму. И дочери жить там трудно. А свекровь эта самая, что ни на есть Кабаниха. Как-то попробовал папа заступиться, когда совсем дочери стало невмочь. Сказал: «Вы не имеете право так с ней себя вести. Она – дочь майора!» Ему казалось, что в этих словах защита. Табу. На что сватья Кабаниха ловко ответила: «Ну и что? А я – дочь пастуха!» И нечего сказать.
Гордая – это тетя Зоя! Тетя Зоя – старинная подруга свекрови. Она зовет ее Зойкой, как повелось с начала их дружбы, с тех самых пор, когда свекровь еще «девушкой была». Так определяет это время сама свекровь.
  Тетя Зоя – из технической интеллигенции: она – инженер-плановик на заводе. Внешность у нее огненная. Ярко-красные губы и рыжий факел крашенных Лондатоном волос. И характер – огненный. Гордый, прямой. У нее было два мужа. Первого она выгнала давно. А второго недавно. За что первого – уже никто не помнит. Она и сама забыла, но говорит: «Этого я ему никогда не прощу!»
  Почему выгнала второго обсуждается каждый раз, когда тетя Зоя по выходным приходит к свекрови в гости. Она приносит с собой бутылку красного вина. Свекровь накрывает стол на кухне. Ставит тарелки с нарезанной вареной колбасой и сыром «Российский». Достает граненые рюмки, пепельницу, которая за время их посиделок набивается смятыми бумажными мундштуками. Дамы курят «Беломор». Со следами красной губной помады – тети Зоины. Второго мужа тетя Зоя выгнала недавно.
А было так... Возвращалась она домой из магазина и услышала, как он сказал мужикам, с которыми во дворе забивал «козла»: «Вон моя старуха идет. Сейчас пилить будет!» Сказал шутя, как говорили все мужики про своих жен, и, как-то забыв, что он по социальному статусу намного ниже ее, а она по возрастному – выше. А тетя Зоя никогда этого не забывала и «старуху» ему не простила. Дальше, как в песне: «Ему сказала я: «Всего хорошего», а он прощения не попросил...» Нет, конечно же, попросил, но у тети Зои «казаться гордою хватило сил...»
Свекор тоже сидит с ними за столом. Он помалкивает. Говорят подруги, возбужденные вином и своими смелыми высказываниями.
Красное вино от его неловкого движения проливается из рюмки на желтые ломтики сыра, и они теперь мокрые лежат на тарелке.
Голубые глаза свекрови зло сверкают. Утром они опять ссорились. «Зойка – гордая!» – кричала свекровь наперекор здравому смыслу, не желая признать глупость поступка подруги. «Зойке эта гордость опять боком выйдет!» – как-то даже виновато (подруга же!) отвечал свекор. Самого его ждет в будущем другой вердикт. «Жить буду, но не прощу!» – скажет ему жена, помня про горький опыт Зойкиной одинокой жизни. Впрочем, позже простит.

Свекровь – тоже гордая. И неласковая. Хотя ласку знает. Погибший на фронте отец заботился о ней и ласково называл: Полюшок. Муж любит, заботится и обожает свою Поленьку. Избалованной трудно быть ласковой с другими. Избалованные никогда не извиняются. Сын унаследовал эти черты.
Тоська вспоминала свою маму. Была ли она ласкова? Она была заботлива.
Жертвенно-заботлива… На ласку уже не хватало времени и сил.
Позже, читая автобиографическую книгу Набокова, Тоська споткнулась на описании поступков матери во время его болезни. Он, ребенок, ждал ее с очередными подарками, которые придавали смысл медленному выздоровлению.
И Тоська вспомнила, что так же было и в ее детстве.
Она лежит в постели с завязанным горлом и ждет возвращения мамы с работы. За окном только начинает темнеть. («...еще не спустили штор…») Зимние сумерки создают ощущение предстоящих потерь.
Тоська смотрит на часы. Мама задерживается. Это значит, что она зашла не только в магазин за продуктами, но и в УМ. Так называют их универмаг. Там есть всё: и одежда, и посуда. А главное – игрушки! И она представляет, как мама стоит перед прилавком, разглядывает полки с разноцветными картонными коробками. Выбирает, покупает, а потом идет по зимнему холоду по скользкой накатанной дороге. Нет, про это Тоська не думает. Она прислушивается.
Вот стукнула входная дверь. Мама заглядывает в комнату, включает свет. От мамы хорошо пахнет свежим морозом. «А я тебе что-то принесла!» – протягивает она белую круглую коробочку. Внутри пластмассовые гвоздики с разноцветными шляпками. Мозаика!
Тоська, приподняв колени, приспосабливает ее на одеяле и складывает узоры из шляпок. А потом, сложив узор, переворачивает вверх дном и стучит по торчащим «ножкам», как по клавише пишущей машинки. Сочиняет рассказ и «печатает»!
А в следующий раз мама приносит коробочку с деревянными грибочками и удочкой: «Поймай гриб!» И Тоська радуется! Ей невдомек, что мама устала, что ей еще готовить еду, заниматься хозяйством. И что она, идя домой по скользкой дороге, упала и ушиблась. Мама никогда не жалуется.
Конечно, мама – не мать Набокова, богатая петербургская дама в шляпке с вуалью, в настоящей котиковой шубке с муфтой, летящая в открытых санях по Невскому за подарком для больного сына. Но для Тоськи она сейчас самое дорогое и близкое. В своем стареньком пальто, в пуховом платке, идущая пешком домой и несущая подарок больной дочери, которая ее ждет.
А ей бы пошла и вуаль, и котиковая шубка! Мама – очень красивая женщина! Ей бы тоже – на легких санках, поднося к лицу муфту, возвращаться домой с подарками. И дома есть чем заняться: не каждодневным хозяйством, а любимым чтением. Мама любит читать.

Из свекрови могла бы получиться хорошая артистка оперетты. Именно, оперетты. Для актрис драмы нужен другой замес, другое воспитание, образование. А у свекрови – всего семь классов. Помешала война. Отец погиб на войне. Она пошла на завод. А потом какая уж тут учеба? Так и осталась на заводе в сборочном цеху кладовщицей, месте не престижном и не доходном: ничего не украдешь. Из того, что могло пригодиться в доме, в ее распоряжении были «концы» – обрезки ткани, которые поступали из швейных предприятий на завод и использовались для протирки станков. Свекровь иногда приносила домой куски покрупнее, и бабушка вязала из них коврики или шила лоскутное одеяло. Не для продажи, для себя.
Свекровь, когда была Польди в шляпке и с нарисованной на щеке мушкой, говорила, что работает на заводе экономистом. Она ничего не умела: ни шить, ни вязать, ни вышивать. Не читала книг. Не потому, что была занята хозяйством. Его вела бабушка, а по магазинам ходил муж. Она любила смотреть фильмы по телевизору и грызть семечки. Любила перед обедом выпить водочки. Любила посиделки с подругой Зойкой за вином.
Всё это было непривычно для Тоськи: ее мама никогда не сидела дома без дела, даже когда смотрела телевизор – вязала. Перед сном читала. Любила учиться. Ездила по работе на курсы. После окончания фотографировались. Женщины были в шелковых выходных платьях, с прическами, с бусами и серьгами: мама немного стеснительно стояла в простом ситцевом, с косой.
Но как же ей всё это шло!
Мама была старше свекрови и образованней. Они не стали подругами. Да и не могли стать. Мама не требовала к себе много внимания. Не было у нее самозабвенной гордости, и в случае с мужьями она, скорее, была бы на их стороне, чем на стороне гордых подруг. Мама жалела несправедливо обиженных. Часто искала причину обиды людей в себе.
Свекровь, прекраснодушничая, говорила соседям, что сватья «золотая». Совсем, как про Тоську. И с удовольствием слушала от них привычное, что это она сама «золотая». Но когда у Тоськи не оказалось денег на какую-то покупку, и мама нашла в себе душевные силы напомнить об обещании отдать половину свадебных денег, то гордая свекровь оскорбилась, и сватья больше уже не была «золотой». Мама переживала свое унижение молча, не сказав об этом дочери. Уничижительные слова прозвучали от свекрови. Ей как-то удавалось возвыситься над мамой. Это было не трудно: мама никогда не возвышала себя. Это качество унаследовала и Тоська
Свекровь… Когда еще «девушкой» была, бегала на танцы в Дом офицеров. И приглашал ее на первый танец, на вальс кто-то взрослый, красивый и надежный. Они открывали вечер танцев. Легко и свободно кружилась свекровь в вальсе...  Тоська представляла, как искрились ее голубые глаза. А потом приглашали другие кавалеры ее – невысокую, худенькую, молодую... И она кружилась, кружилась… 
И казалось, что это не она, а мир кружится вокруг нее. И казалось, что так будет всегда, и жизнь будет легкой и радостной. И был какой-то Вадим, влюбленный и красивый. И потому кричала она мужу в сердцах и с обидой: «Лучше бы я за Вадима вышла! Я была бы счастливой!»

«...Сняла решительно пиджак наброшенный,
  Казаться гордою хватило сил...»  – слушает Тоська пение из-за дверей кухни…
Интересно, что за Вадим такой был? Кто он? Из тех, кто приглашал ее танцевать, а потом провожал, и они долго целовались, стоя на мокром снегу, в мокрых ботинках, на холодном мартовским ветру, и им было жарко? Загоняла ее домой мама, сегодняшняя бабушка. Следила. Уже подрастала младшая дочь, непутевая Нелька.
Почему свекровь не вышла замуж за этого Вадима? Влюбилась в другого? Но ведь и в Вадима была влюблена, если до сих пор его помнит. Вышла за того, кто был надежнее, в чью любовь поверила.
Свекор таким и был. Он единственный, кто понял ее суть. И она женской интуицией поняла это. Он оправдал ее надежды. А она не доцеловалась, не дотанцевалась, не довлюблялась, не докружилась...
А может, и не было никакого Вадима? Может, Вадим – это собирательный образ, недостижимая мечта, которая есть у каждой женщины?
Свекор раньше работал на заводе слесарем, потом, уже будучи женатым, закончил вечерний институт. Этот институт считался общим достоянием их семьи, заслугой жены и тещи. Поэтому к технологу Наде, с которой свекор подружился в Доме отдыха, свекровь приревновала не как к женщине, а именно как к технологу, женщине образованной. «Мы тебя с мамой выучили, а теперь я, неученая, тебе не пара?» – со злой обидой кричала она ему.
Казалось, что она завидует своей младшей сестре Нельке. Та живет вольно, не обремененная ни семьей, ни детьми. А она уже не может так жить! Она – замужем.
Тетя Неля. Бесшабашная тетка. Кавалеры у нее были шикарные. Среди них несколько человек носили имя Виктор. «Парад побед»!
В молодости она ходила в центровых подружках у блатного и фартового картежника Винтиля. У него был мотоцикл с блестящим бензобаком, и он приезжал на нем к своей подруге. «Др-др-др...» – говорил ее маленький племянник, услышав треск во дворе.
Винтиль был отчаянным. Говорили, что он сам расправился с убийцей своего друга. Пришел к нему домой и убил. Рассказывают, что было так: бандит, главарь банды Серый на улице зарезал его друга. Тогда это случалось часто. Он убил его на глазах людей, свидетелей было много. Но милиции показания никто не дал, боялись, а Винтилю рассказали.
На следующий день Винтиль пришел к Серому домой. У того была семья и дети. И с ним жили родители. Винтиль вошел, вежливо поздоровался, сказал, что он к Сергею. Тот спал на диване. «Серый, вставай! – сказал Винтиль, помог ему подняться и ударил его головой о печку. Убил с одного удара. Отсидел. Когда вышел, познакомился с тетей Нелей и был ее, может быть, самым серьезным и приличным ухажером.
Остальные были шантрапа, даже если они работали на солидных должностях: завскладом или директором какой-нибудь непонятной конторы. Благодаря Винтилю, за тетей Нелей закрепилась солидная репутация и осталась за ней, даже после того как они с Винтилем расстались. «Винтилеву Нельку» уважали и боялись. Потом Винтиля убили. Молодая тетя Неля продолжила жить так же бесшабашно. И в числе ее ухажеров были персонажи с экзотическими кличками Витька Морда... дядя Витя Слюнтявый...
Однажды, спустя много лет, тетя Неля работала на базаре «на шлагбауме»: пропускала и выпускала машины и гужевой транспорт. Она любила такую работу, чем-нибудь руководить или заведовать, хотя бы шлагбаумом. Да и в общем-то это – не у станка стоять и не на конвейере.
И, стоя у шлагбаума, она увидела, как двое каких-то ханыг, обижают молодого парня студенческого вида. «И мой племяш такой же! А они его!..» Она что-то схватила и с криком: «Ах вы, суки!» – бросилась на них. «Бежим! Это – Винтилева баба!» И оба злодея бросились наутек. Так восторжествовала справедливость, что бывает нечасто.
Потом тетя Неля постарела, постарели ее лихие друзья...  Семьи и детей она так и не завела... Поэтому любила племянника, как сына.
Перед свадьбой тетя Неля с дядей Витей Слюнтявым пришли с подарком для Тоськи, молодой жены племянника. Оба поддатые и потому шумные, веселые и отчаянно добрые. Тетя Неля, сверкая металлической фиксой, широким жестом извлекла из сумки невыделанную шкурку рыжей лисы –«рукавом»:
– Вот, Тонюх, это – тебе! Подарок к свадьбе! Носи!
– Ой! Спасибо! Красивая! Хвост какой!
– Вот... тебе... Подарок, значит... Носи!
Тоська накинула лису на плечи и покрутилась перед зеркалом под одобрительные взгляды дарителей. Сама себе тоже понравилась. У нее никогда не было такого красивого настоящего меха.
Тетя Неля со своим кавалером ушли на кухню. Там стали выпивать. Они принесли с собой. Тоська им не мешала, продолжила кроить себе халат из подаренного к свадьбе отреза байки, темно-коричневого цвета с желтыми мелкими цветочками.
В комнате работал телевизор. Тетя Неля с дядей Витей регулярно выходили из кухни, поглядывали на ее работу. «Ты мне халатик сшей!» – говорила тетя Неля. Тоська обещалась. Они смотрели идущий по телевизору фильм и громко спорили, красивая актриса или нет. Тоську призывали быть судьей в их споре. Она старалась быть объективной, отрывалась от кроя, смотрела на актрису на черно-белом экране. Актриса была красивой. Но оба спорящих находили в ней недостатки. И ей приходилось с этим соглашаться.
Спорщики возвращались на кухню, заваривали следующую порцию свежего чифиря. Под это дело испили весь запас чая в доме. «Тонюх, чифирь будешь?» – высовывался из кухни дядя Витя Слюнтявый, шлепая нижней отвислой губой, всегда мокрой. Наверное, из-за нее у него было такое прозвище. «Ты что? Дурак?» – возмущенно кричала тетя Неля.
Потом они ушли.
А Тоська обнаружила, что из-за их пьяных мельтешений выкроила обе половинки халата на одну сторону. Стояла, смотрела на испорченный материал и думала, как можно это исправить. А что тут можно сделать?
Опять раздался звонок.
На пороге стояла улыбающаяся тетя Неля. Блестела металлическая фикса, сверкали голубые глаза. На красном лице это выглядело, выражаясь ее словами, шикарно.
За ее спиной нетерпеливо перетаптывались два кавалера. Дяди Вити Слюнтявого среди них не было.
– Тонюх, слушай! Эта лиса не очень...  Давай назад... Мне тут другую пообещали… Пошикарней! Во-от такой хвост! Я щас обменяю!
В ее глазах не было ни тени смущения. Она верила, что где-то есть эта лиса с шикарным хвостом, и она принесет ее взамен. «Всё, жди! Щас другую принесу!» – тетя Неля засунула лису в сумку, кивнула собутыльникам, и они припустили вслед за ней по лестнице.
Тетя Неля! Она была, хоть и непутевой, но не злой. Потом в какой-то пьяной драке ее убили. И похоронили, как неизвестную. И некуда прийти к ней. Да и некому…


В поисках работы


Работы для Тоськи в городе не было. Учителей русского языка и литературы хватало. Школы были укомплектованы теми, кто сумел «соскочить» с распределения. Остальные радовались, если удавалось устроиться в какую-нибудь газету или издательство.
Тоська обошла несколько школ. Увидела и «соскочивших» знакомых. Хорошо устроившиеся знакомые равнодушно сочувствовали.
Школу, где она проходила практику на третьем курсе института, она оставила напоследок.

– Вам надо к директору. Но он сейчас болеет.
– А кто вместо него?
– Его замещает завуч, – сказали ей в учительской.
– Где ее мне найти?
– Это – он. Федорков Николай Иванович. Пойдемте, я вас провожу.
Они поднялись на второй этаж, и провожатая с лестницы показала рукой на последнюю дверь по коридору.
– Вон там его кабинет!
– Спасибо.
Тоська отошла к окну подумать: вспомнила, что знала одного Федоркова, тоже Николая. Если это он, как тогда себя вести с ним? Он – не прост!
С Федорковым Колькой она училась в институте в параллельных группах, а практику в этой школе они проходили вместе. Как учитель Колька был никакой. Но он был общественник и умел правильно составлять отчеты и делать доклады. Тоське поставили за практику отлично. Не за проведение уроков. Молодые студенты-практиканты еще терялись на уроках, робели со школьниками-акселератами, которые иногда выглядели старше студентов. Да и студенты были ненамного старше учеников. А отличную оценку она получила, потому что смогла организовать поездку класса на зимние каникулы в Прибалтику. Ей помогла в этом ее старшая сестра Маша, которая жила там и преподавала музыку в школе.
О практике надо было отчитаться на школьном педсовете.
Тоське показалось неудобным ставить себе в заслугу поездку, где они отдыхали: ходили на экскурсии, на спектакли в театр, гуляли по Старому городу. Хотя она основательно подготовилась к поездке: сходила в областную библиотеку, нашла материалы по русской культуре в прибалтийских городах: Достоевский, Блок, Северянин…

Не спят, не помнят, не торгуют.;
Над черным городом, как стон,;
Стоит, терзая ночь глухую,;
Торжественный пасхальный звон…

Это стихотворение Блок написал в бывшем Ревеле. Она представила поэта, стоящего у темного предрассветного окна и слушающего неумолкающий пасхальный благовест, который звучит для него погребальным звоном. 1909 год. В этом году произошли два тяжелых события в семье Блока: умерли отец Блока и приемный сын, ребенок жены Любови Дмитриевны. В Ревеле они проездом в Италию.
Сестре Маше, к которой едет Тоська, тоже двадцать девять лет, как и Блоку во время написания этого стихотворения.

Звонят над шубкой меховою,;
В которой ты была в ту ночь…

Как будто, о Маше. Ее преследуют мысли о будущем. Она боится его. И хотя старательно скрывает это, Тоська чувствует непокой ее души.
Маша хотела бы быть с тем, кто увидел бы в ней Прекрасную Даму, она хотела бы иметь меховую шубку. Ни того, ни другого у нее нет. Нет, шубка у нее уже есть. Не шиншилла, конечно, «под котик». На экскурсии по городу – она в ней и с кожаной сумочкой в руке.
«А Достоевский, – рассказывает ученикам Тоська, – приехал в Ревель, город, имеющий претензию быть рыцарским, уже писателем со всероссийской славой, автором повести «Бедные люди»!» Она подготовилась. Ей есть, что рассказать школьникам. Это будет такое внеклассное чтение.
– А почему Блок написал: «трезвонят до потери сил» колокола? Они что, ему спать мешают? – спросила после эмоционального прочтения Тоськой стихотворения одна ученица.
– Этим он передает свое глубокое душевное страдание, уныние, неверие... – объяснила Тоська.
– А может быть, Блок наделяет колокола душевными человеческими качествами? Когда рассказывает, как они звонят, выбиваясь из сил? То есть речь идет не о том, что иссякли силы у пишущего, который слушает их звон, а заканчиваются силы у колоколов? – предположила сестра Маша.
– Хиляк ваш Блок! – определил ученик Лыков, аккуратно поддерживая сестру под локоток. У сестры такая же фамилия, и они сразу подружились. Лыков выглядит старше своих лет и вполне сходит за кавалера худенькой, изящной Маши.
Эта поездка была чудесной во всех отношениях. Но к практике, как таковой, она отношения не имела. Так думала Тоська. Поэтому в отчете она упомянула поездку вскользь, как пример внеклассной работы.
Колька выслушал ее доклад и, шепнув: «Смотри, как надо!», – встал следующим. «Эта практика дала мне возможность проверить на опыте свои знания, полученные в институте под руководством преподавателей...» – начал он. Колька говорил, как методист из отдела народного образования, и его слушали с пониманием. К таким словам привыкли, они ложились гладко, спокойно, не раздражая и не волнуя. Свою работу в классе он перечислил по пунктам. Каждый пункт выделял особо и это делало его полновесным. Пункт нес в себе практическое применение методологических основ психологии, содранных из учебника Выготского. На учителей слова Выготского подействовали. Колька не делал ничего такого, о чем с пафосом говорил. Но поди проверь! «Учись, студент!» – опять шепнул он Тоське, садясь на место. Казалось, что сейчас раздадутся аплодисменты. Но учителя сдержались. Всё-таки, практикант.
– Так что главнее: сам факт проделанной работы, результат которой может быть еще долго не виден и не оценен, или правильное ее освещение и оценка в настоящем? – спросил Колька, когда они вышли из школы после педсовета.
– У людей остается благодарная память о твоих делах, о тебе.
– Память на хлеб не намажешь!
– История нас рассудит! – упрямо заявила она.

Тоська отошла от окна, подошла к кабинету с табличкой «Завуч». Постучала. Открыла дверь.
За столом сидел Колька!
– Ит-тить... – воскликнул он. – Тонь, ты?
– И ты этому детей учишь? – шутливо укорила она его. Колька жил в заводском поселке на окраине города и победить в себе слышанное и усвоенное в детстве было для него непреодолимо, как он ни старался.
– Типа того, – смущенно ухмыльнулся он, но тут же привычно сделал серьезное лицо. – Слушаю!
Тоська коротко изложила свою проблему.
– Нет. В нашей школе мест нет! – выслушав ее, покрутил он своей крупной башкой. – Сюда попасть трудно. Элитная школа!
– А ты как сюда попал?
– Понравился на практике. Заявка на меня из школы пришла!
– Чем понравился? Научи!
– Смог произвести впечатление на кого надо! – хмыкнул Колька. – Я ж тебя учил, а ты нос воротила! «Исто-ория рассудит!» – передразнил он ее. – Когда кого она рассудила?
«Запомнил, ведь!»
– Были случаи, – поупрямилась Тоська для вида, но все-таки спросила: – А что мне посоветуешь?
– Могу посоветовать тебе сходить в облоно! Есть там знакомства?
– Откуда? Я же в деревне работала.
– Ну да. Наших еще там нет, – задумчиво сказал Колька, и стало ясно, что он уже туда карабкается. – Ну тогда придумай убедительную причину! Убеди! Или ищи знакомство и блат!
Выйдя из школы, Тоська подумала: «Вот как она рассудила, история: Колька уже завуч центральной школы и почти пролез в облоно. Я – безработная училка из деревни. Может, не надо было уезжать оттуда?»

***

Причина, кроме той, что работа нужна, Тоське не придумывалась. Блата не было.
«Но ведь нужны же учителя! Зачем-то их учат!»
И она записалась на прием к заведующему облоно. Чиновников она побаивалась. Просить не умела. Это передалось от родителей.

– Нет работы? Но у вас же была работа. Государство обеспечило вас работой. Вот и оставались бы в деревне, – неодобрительно и холодно сказала чиновница.
– Я замуж здесь вышла.
Начальница перевела взгляд на Тонин живот под легкой тканью. Живота не было.
– Так забирайте мужа и езжайте назад в деревню!
– Так у него не будет там работы. А здесь есть.
– Зато у вас здесь нет работы!
Тоська замолчала, ища убедительный довод. Не нашла.
– Думать надо было раньше, прежде чем ехать сюда! – чиновница укоризненно покачала головой.
«Надо было по-другому одеться! В белую блузку и юбку!»
– Оставьте свои данные. Позвоним.

«Кругом умирали культуры –
садовая, парниковая, Византийская…
…селедка, нарезанная, как клавиатура
перламутрового клавесина,
попискивала.
Но не сильно...» – выходя, про себя продекламировала Тоська. – А я – какая культура? Садовая? Парниковая? Уж не Византийская, это точно! Нет! Я – селедка! Сидела, попискивала не сильно, ничего и не получилось!

***

Тоська шла домой в плохом настроении. Опять пришли унылые мысли: «А может, начальница права? Не надо было уезжать, надо было остаться в деревне? Может, уехать назад? Прав ли был Геныч, когда говорил: «Деревня – не для тебя!»? И город – тоже не для меня! Никому не нужна!»
Подходя к дому, вдруг вспомнила, как первый раз пришла сюда...
Это было на Новый год, когда она и будущий муж еще были студентами. Новый год они встречали в компании друзей. Собрались у знакомой, взрослой женщины Нины. Она была старше их лет на десять, была разведена, работала в НИИ, растила дочь и состояла в любовной связи с Генкой, их сокурсником. Интеллигентный и начитанный Генка любил читать Чехова, разбирался в современной литературе и говорил, что у Джона Чивера густая проза. Тогда стали печатать «Буллет-Парк» в «Иностранке».
Нина тоже была начитанной и в этом соответствовала своему возлюбленному. Но его отец, Большой Начальник, не считал это соответствие важным для их будущей семейной жизни. Ее начитанность не перевешивала ее недостатки: у Нины был возраст, наличие ребенка и комната в коммуналке.
Ум ее он отметил при личном разговоре. И после этого разговора запретил сыну встречаться с ней. Генка послушался.
Нина переживала их разрыв, искала утешение в книгах. Говорила: «Сегодня я спала с Толстым... с Чеховым...» Книги горкой лежали в изголовье ее кровати.
Вот у нее и встречали Новый год вместе с ее подругой Ленкой.
Подруга Ленка работала в том же НИИ, что и Нина, постоянно моталась по командировкам и привозила оттуда дефицитные товары для дома.
Ленка, как некогда Фимка Собак, была культурной девушкой. Она много читала, но только новое и в журналах. Все, что вышло в книгах, она считала устаревшим и вообще старьем. Ленка утверждала, что если бы не было ****ей, то браки бы распадались быстрее: «Мы, ****и, сохраняем союз супружеских пар. Мужья «оттягиваются» в командировках с такими, как мы, и спокойно возвращаются в семью с купленным набором кастрюль и всяких там толкушек для своих благоверных!» Это было цинично. Но, глядя на полную, раскованную, веселую Ленку, казалось, что это – по-житейски правильно и нормально.
Новый год закончили праздновать уже под утро. Будущий муж пошел провожать Тоську до общежития. Шли по снежному ночному городу, болтали. Входная дверь в общежитие была закрыта. Тогда он позвонил домой и сказал родителям, что придет не один, и гостья заночует у них.
Утром сели пить чай, и будущий свекор вдруг сразу спросил Тоську, кем работает ее отец. Это было так неожиданно и бестактно, что ей захотелось встать и уйти. Но она сдержалась: все-таки в гостях. Он задел больное место. Отец Тоськи после хрущевской военной реформы, пошел работать каменщиком. Она еще не привыкла к его новой профессии. «Каменщик, каменщик в фартуке белом /Что ты там строишь? кому?..» Сразу вспомнился папа, пришедший с работы зимой, в ватнике и ватных штанах, продрогший и усталый, с красными задубевшими руками с шершавой, как наждак, кожей...
В детской памяти запечатлелось, как они с сестрой, еще маленькие, смотрят из окна вниз на него, возвращающегося со службы. Он идет высокий, молодой. Длинные полы расстегнутой серо-коричневой шинели развеваются. Блестят на солнце золоченые пуговицы. И, улыбаясь, он машет им рукой. «Я выйду замуж только за военного!» – с восторгом выдыхает сестра. Тоська думает так же. Ей нравится идти с ним рядом и видеть, как он вскидывает руку к козырьку, приветствуя идущих навстречу военных: «Честь имею!» Он и есть честный и верный!
– Строитель! – неожиданно для себя сказала Тоська, потому что тяжелое слово «каменщик» не подходило отцу, было непривычно для нее и, казалось, что чужой человек своим непонятным любопытством обижает его.
А потом, когда стала невесткой, свекор опять задал бестактный вопрос, уже на правах родственника: «Что ж ты тогда не сказала, что твой отец – офицер, что он каменщиком работает? Стыдишься?»
У Тоськи от обиды даже слезы выступили на глазах. Нет, она не стыдилась, что папа стал работать каменщиком: надо было кормить семью. Она просто жалела его. Ведь рассказывала она об отце Анне Константиновне там, в Сибири и не стыдилась. Может, Анна Константиновна была более воспитана и тактична?


***

Из облоно так и не позвонили.
Жить нахлебницей в чужом доме было неудобно. Тоська искала работу.
Как-то, проходя мимо Дома моделей, она увидела объявление о наборе манекенщиц. Она зашла.
В фойе Дома стояли кандидатки, разделившись на небольшие кучки. Молодые девчонки – отдельно от девушек в возрасте. Таких было несколько. Каждая приходила отдельно, но свою кучку находили сразу.
Тоську к себе не приняли ни те, ни другие. И она осталась стоять одна.
Дама в хорошо сшитом по фигуре платье спустилась к ним по лестнице, окинула кандидаток опытным взглядом и пригласила наверх. Поднялись. Женщина велела им ждать в коридоре и скрылась за дверью.
Кучки соединились.
– Там – демонстрационный зал! Комиссия сидит, – тут же сообщила одна молодая кандидатка. – Я здесь уже не первый раз!
– Что, не берут? – поинтересовалась возрастная. – Что тогда пришла?
– А сейчас новый модельер из Москвы устраивает просмотр. Ищет по городам нужных девчат. Для образов! Новую коллекцию одежды придумывает! «Русская матрешка» называется. Это как режиссер ищет артистов для своего фильма, так и он…
– Ага! – подтвердила еще одна возрастная. – Он сказал, что женские образы подсказывают ему идеи для моделей одежды!
– Откуда ты… – сразу заинтересовалась молодая, но тут из двери выглянула женщина, опять окинула всех взглядом, остановилась на Тоське.
– Заходите!
– Давай, – подтолкнула ее опытная кандидатка.
Тоська вошла в дверь вслед за женщиной.
В центре зала возвышался длинный подиум. По его периметру располагались ряды кресел, в которых сидели несколько человек. Она поискала глазами «режиссера»-модельера. Вот, наверное, этот... молодой, волоокий, похожий на артиста Казакова, в щегольском облегающем пиджаке, с платочком на шее. Творческие люди с художественной натурой почему-то любят носить платочки, яркие шарфы.
Фотограф нацелил на нее фотоаппарат.
 – Поднимитесь на подиум и пройдите, – сказала женщина.
Тоська поднялась, посмотрела на модельера. Он откинул голову назад, прищурил глаза, как будто рассматривал картину. Потом покивал головой.
И Тоська уверенно продефилировала по подиуму, как тогда в деревне, когда показывала девчонкам сшитое ею бархатное платье.
Остановилась. Фотограф подбежал, присел перед подиумом, защелкал затвором фотоаппарата...
Модельер, доброжелательно улыбаясь, что-то сказал женщине-администратору, потом подошел и протянул руку Тоське.
Она оперлась на нее и легко спрыгнула вниз.
– Вас зовут...
– Тоня.
– Тоня... – модельер с профессиональным интересом разглядывал ее. – Тоня, сейчас Эмма Павловна запишет ваши данные. А через день, ровно в десять утра я жду вас здесь. Будем работать! Эмма Павловна!
Женщина подошла, открыла блокнот. Тоська продиктовала свой адрес, телефон, имя-фамилию. Попрощалась, пошла к двери.
Модельер смотрел ей вслед, что-то уже прикидывая...
Как только Тоська показалась в дверях, набежали девчонки: «Ну что?.. Как?..»
Она не успела ничего сказать, вслед за ней вышла Эмма Павловна и, вскинув подбородок, пробежала взглядом по лицам, выбирая следующую кандидатку...
Про Тоську забыли, она спустилась по лестнице и вышла из Дома.


***

Вечером пришла в гости соседка Галина Александровна, преподаватель сопромата в политехе. Это она поставляла студентов свекру, который за деньги делал им чертежи для курсовых и дипломов.
Сели пить чай, и муж, которому Тоська рассказала о новой работе, проболтался. Голубые глаза свекрови недобро сверкнули. 
– И что ты там делать будешь?
– Одежду показывать.
– Я слышала они и нижнее белье показывают!
– Ну и что? – беззаботно улыбнулась Галина Александровна. Она была не замужем, и ей не надо было оберегать ничью нравственность. – Помнишь, Польди, как мы с тобой на пляже наденем купальники и стоим... И все смотрят! Приятно! Фигуры молодые, стройные. Вон у Тонечки – тоже! Нам бы ее годы!
– Галь, что ты несешь? – опять засверкала глазами свекровь. – Когда это мы стояли? И потом: одно дело на пляже, другое... сама понимаешь! А она – учительница и замужем! 
– Все школы учителями уже укомплектованы! Нет мест! Никуда меня не берут!
– Тонь, поставь чайник! – сказала свекровь. – Только полный!
Тоська ушла на кухню, открыла кран, чтобы слить ржавую воду. Слила, стала наливать... В комнате шептались... Она прислушалась...
Слышался громкий шепот свекрови:
– Что она, шалава, что ли? Там одни эти... шлюхи!..
– Мам, ну ты что говоришь! – послышался голос Глеба. – Почему шалава?
– Бедный Глеб! Вот не повезло-то тебе! Такая попалась!
Глеб сказал что-то дерзкое. После женитьбы Тоська обнаружила, что у него очень вспыльчивый и резкий характер. Она его таким не знала. Как сказала свекровь, Глеб стал таким после армии. Как-то в это не верилось. У самих родителей были взрывные  характеры. У свекрови была и грубость. Органическая, как когда-то в Сибири сказала про одну аристократку Анна Константиновна. За столом назревала ссора.
Тоська зажгла газ, поставила чайник на огонь. Опять прислушалась.
Свекор пытался вмешаться, его не слушали. Когда шум стих, он примирительно сказал:
– Галь, а устрой ее к себе!
– К себе не могу! А вот в ИВЦ... Сейчас позвоню Сережке, – Галина Александровна отодвинула стул, тяжело ступая, прошла к телефону.
– Алё-о! – донесся ее повелительный голос.
Чайник вскипел. Тоська взяла его и вошла в комнату.
– Завтра с утра иди в отдел кадров с заявлением и фотографиями, – положив трубку, сказала Галина Александровна.
– В какой отдел... – Тоська в недоумении даже остановилась.
– Ну не в Дом же моделей! – усмехнулась свекровь. – На машиностроительный завод!
– Не в цех! – поспешил сказать свекор. – В информационно-вычислительный центр!
– И что я там буду делать?
– Что и все! Программы писать!
– Я же не умею!
– Ты – умная. Научишься. Там все сотрудники с разными высшими образованиями и ходят в белых халатах! – успокоила Галина Александровна. – Есть фотографии?
– Есть! Она же ходит, работу ищет! – сказал свекор. – Три на четыре с уголком!
– Спасибо, Галь! – сказала свекровь и уже по-доброму добавила: – Тонь, чего стоишь? Давай доливай кипяток в заварку!

Завод


И Тоська стала работать на заводе в модном информационно-вычислительном центре, который занимался подсчетом зарплаты рабочих и служащих. А может, еще чем-то...
Все работники ходили в белых халатах. И все это напоминало советский фильм об ученых в инопланетном пространстве...
Хотя сотрудники, с которыми работала Тоська, были живее пресных героев фантастических фильмов.
Умная и энергичная Софья Яковлевна, начальница отдела. У нее был сын-школьник Яша. Яша был не по-детски практичен. Он покупал билет в автобусе на поездку в школу, ехал без билета, а потом продавал билет.
  – И что – покупали?
  – Еще как! Он же – со скидкой продавал!
(Интересно, кем он станет, когда вырастит? Олигархом, не меньше! Вряд ли – поэтом).
Еще там работала интеллигентная женщина-математик, разбирающаяся в советских фильмах и артистах. Звали ее Анна Викторовна.
Крепкая кареглазая Алевтина, не любившая Райкина за то, что он смеется над русскими и не смеется над евреями. Удивительно, что она говорила это при начальнице... Еще Алевтина багровела, если кто-то в разговоре произносил такие слова, как гибон, гондурас... или другие, напоминающие ей что-то неприличное. Еще она гордилась, что дочь не ходит в туалет в школе, терпит до дома. Позже Тоська узнала, что у нее повесился муж. И это как-то страшно дополнили ее суть.
Алевтине обязательно надо было определить национальность людей, отделить «чистых» от нечистых», русских от евреев.
В детстве Тоська считала всех людей советскими, а тех, кто грамотно говорит на русском языке – русскими. Дома говорили на русском языке и вопросов не возникало.
Первый вопрос, который посеял сомнение у Тоськи в том, кто она, был вопрос паспортистки, когда она пришла получать паспорт: «Какая же ты русская?» – усмехнулась паспортистка, пожилая женщина, пробежав глазами ее анкету, где она в графе национальность написала: русская.
– А кто я? – опешила Тоська: – Я родилась здесь. Мой родной язык – русский! Глупый вопрос. Не надо было спрашивать. В детстве таких вопросов не было.
Она помнит, как зимой им всегда приходила посылка. Тоська прибегала домой после школы, а на кухне на широком подоконнике стоял фанерный ящик. Это была посылка «от родных». Так говорила мама. Папа подцеплял верхнюю фанерку, и она отходила вместе с блестящими гвоздиками. Под газетой в фанерном ящике лежали упругие кольца домашней колбасы, большой кусок розового сала со шкуркой, обсыпанный крупной солью, связки сушеных грибов. Колбасу резали на кусочки и жарили на сковороде. Кусочки шкворчали и лопались, и кухня наполнялась чесночным ароматом! А за окном шел снег. И Тоська знала, что где-то далеко живут хорошие добрые люди, их родные. Они ходят в лес за грибами, кормят поросят, пьют молоко от своей коровы. Они говорят на другом языке, на котором мама читает ей стихи. Газету из посылки Тоська забирала себе. Газета была холодная и аппетитно пахла. Тоська разворачивала ее и «читала», вслух произнося запомнившиеся строчки маминых стихов: акая и твердо выговаривая букву «р»...
– А родители твои кто? Какой у них родной язык?
– Родители говорят на русском. Но они знают еще один язык!
– Вот! Надо родителей русских иметь, чтобы русской быть! – с каким-то удовлетворением сказала паспортистка, заполняя страничку паспорта.
Тоська почувствовала себя обманщицей. И разоблачила ее эта чужая женщина за старым столом под светом тусклой электрической лампы. Казалось, что она выдает не паспорта, а истину в последней инстанции. И в ее власти дать Тоське определение как человека и записать это в ее паспорт, к примеру: «человек плохой», или «человек сомнительный», или еще что-нибудь...
Инженер Алевтина напоминала эту паспортистку.
В сибирской деревне, где Тоська работала, о национальностях и о евреях вообще не говорили, может, потому что не знали, кто такие евреи и как они выглядят...
А здесь они были постоянно на слуху!
Начало положил случай в Москве. Когда Тоська с Глебом приехали поездом из Сибири, то пошли прогуляться по городу. На улице Горького увидели толпу людей. Зеваки стояли, задрав головы и что-то обсуждали. Тоська с Глебом присоединились. Тоже задрали головы. В окне высотки женщина держала плакат: «Отпустите к сыну в Израиль!» А сверху, наполовину высунувшись из своего окна, чтобы попасть поточнее, поливала плакат патриотически настроенная соседка. Толпа ждала милицию, оживленно переговариваясь и осуждая тетку с плакатом. Тетку, поливающую плакат водой, понимали и действия ее одобряли. Глядя на это, Тоське казалось, что ей открывается неизвестная сторона жизни. Как в песнях Галича...
Те зеваки были единомышленниками Алевтины.
Был в отделе еще один сотрудник. Альпинист Леонид. Его пускали в связке первым. Он был крепким калодержателем.
У него тоже были свои единомышленники. Один из них – Фаддей Булгарин: Лёня не любил Пушкина. Тоська как-то спросила его: «А за что ты его не любишь?» Он поднял брови так, что собралась кожа на бритом сизом черепе: «А за что его любить? Долгов наделал и умер!» Вот и Фаддей Булгарин тоже сказал о поэте: «Препустой был человек!»

Уже через месяц Тоська самостоятельно составляла простенькие программы, выбивала их на перфоленте и шла в операционный зал, где стояла фантастическая электронно-вычислительная машина Минск 22.
Она садилась за нее, как за пианино, представляя пульт клавиатурой. Если в написанной программе были ошибки, машина начинала капризничать.
И Тоська, нажимая на клавиши, «играла», исправляя ошибки.
Если ошибок не было, машина благосклонно гудела, проглатывала перфоленту и давала сигнал на барабанный скоростной принтер АЦПУ-128. Тогда стоящие в зале огромные шкафы взбадривались и, трясясь и стрекоча, выдавали длинные, широкие, как полотенца, листы с напечатанными цифрами и таблицами отчетного документа – табуляграммы!
Директор Сергей Леонидович тоже на программиста не учился, компьютерного дела не знал и заглядывал в отдел только по административным делам. А когда вводили в работу новую программу для планово-экономических или бухгалтерских расчетов, то он всегда присутствовал в компьютерном зале, как бы участвуя. Стоял за спиной Софьи Яковлевны, испуганно и непонимающе заглядывая на длинную бумажную ленту с отпечатанным текстом расчетов. Но как только ему начинали что-то объяснять, и он слышал первое, страшное своей непонятностью слово «табуляграмма», то вскидывал перед собой пухлые ладони: «Не мешаю, не мешаю!..» и, колыхаясь животом под белой сорочкой, исчезал.
«Обрушу град я эпиграмм на все листы табуляграмм! По проволоке дама идет табуляграммой!» – на ходу придумывала Тоська, разглядывая на стене листы с распечатками портретов Джоконды и Эйнштейна…
Такими распечатками и снабжал своих знакомых незадачливый новосибирский инженер Сева, ухажер ее подруги Марины… 
 И улыбалась Джоконда, показывал язык Эйнштейн: «Что, забыла о них?..»
Забыла! Захватила ее новая жизнь…
Она потихоньку осваивалась в коллективе, входила не только в его производственные дела, но и в бытовые, хозяйственные: переписывала рецепты цукатов из арбуза, перерисовывала схему вязания шапочки крючком.
В отделе никогда не говорили о литературе, о книгах. То ли их не читали, то ли не было принято. Разговаривали о фильмах, обсуждали их и делали это с удовольствием. Фильмы вносили разнообразие в повседневную жизнь женщин.
Анна Викторовна любила советские фильмы с актерами старой школы. Она не любила современных артистов. Не видела в них ровни себе по интеллекту. Новый сериал «Хождение по мукам» она восприняла как оскорбление: «Катя и Даша в исполнении молодых артисток – не личности!» – объясняла она в обеденный перерыв за кофе с бутербродами.
– Они не понимают, кого играют! Им далеко до Нифонтовой и Веселовской!
– Мне тоже они не понравились! – согласилась Алевтина.
– А какими вы представляли героинь, когда читали роман Толстого? – спросила Тоська.
– Я? Я не читала. Мне достаточно судить по фильму!
Решали, подходит ли артист Тихонов для роли Штирлица? Начальница сразу сказала, что не подходит, потому что у него руки рабочие и его сразу должны были разоблачить. Он же – аристократ, фон! А все фоны – благородные и руками не работают! Когда она его руки успела разглядеть?
Обсуждая «Иронию судьбы», спорили о красоте польской актрисы, вспоминали ее роли в польских фильмах, где она снялась голой в любовной сцене. В этом месте обсуждения Алевтина опять багровела и убегала в коридор. Вот тогда Тоське и объяснила спокойным шепотом про мужа ясноглазая сотрудница Майя.
Тоська тоже начала принимать участие в обсуждении фильмов и вскоре стала замечать, что ей это нравится! Еще она замечала, что, глядя на маленькие кисти рук начальницы, уверенно пробегающие по клавиатуре машины, исправляющие ее ошибки, она следит не за ошибками, а разглядывает золото ее колец, блеск синтетических камней! Ей тоже вдруг захотелось иметь такие вот кольца на своих красивых длинных пальцах. И еще ей хотелось такую же норковую шапочку и норковый воротничок на пальто, как у Софьи Яковлевны! Ей бы такая шапочка была бы больше к лицу, чем краснолицей начальнице!
Однажды Софья Яковлевна, низенькая и полная, в своей норке, серьгах с блестящими камешками, кольцах, с губами в красной помаде зашла в продуктовый универсам-«стекляшку». Она не любила туда ходить, но кончились кости для ее собаки. В мясной отдел была очередь. Софье Яковлевне показалось, что стоят за колбасой. Суповые наборы лежали за стеклом прилавка. Она протиснулась сбоку и объяснила очереди, что ей нужны только кости для собаки.
– Меня чуть не побили! – возмущенно рассказывала она на следующий день на работе и удивлялась: – Какие же люди злые!
– Так надо было в очередь стать!
– Я же не знала, что очередь стояла за этими костями!Представляете, они их едят!
И Тоська вдруг с некоторым страхом поняла, что она сама изменилась. Ее не возмущают слова начальницы, она слушает ее спокойно и, кажется, даже может поддержать ее! У нее пропадал дух ироничного и непочтительного отношения к авторитетам.

Лев Николаич Толсто-ой,;
Не ел он ни рыбы, ни мя-аса,;
Ходил по аллеям босой…

Пропадало и ироничное отношение к себе, которое воспитывала «Литературка» с ядовитыми и умными сатириками: Ивановом и Трифоновым, Гориным, Хайтом, Курляндским...
И у недавних выпускников политеха, нынешних сотрудников ИВЦ, ироничный молодой дух уступал место цинизму и солидной карьерной корысти. И корысти к людям вообще. Это было как-то в духе времени. Тоська привыкала к общему поведению, и оно уже не раздражало, как не раздражали молодые сотрудники с галстуками, договаривающиеся по телефону с кем-то из торговых людей о сервелате на праздник и о модных джемперах.
Чтобы не отставать от тенденций современного поведения, она перешила на себя нейлоновую рубашку мужа в модный батничек, выщипала брови и нацепила на шею бусы из модных поделочных камней.
И уже кто-то ей что-то доставал.
И она, ушибленная суетным городом после тихой деревни, вписалась в коллектив.

***

В отделе программирования ИВЦ случались командировки.
Начальница Софья Яковлевна с ясноглазой Майей регулярно ездили в Минск на курсы переобучения. «Для повышения квалификации», – как авторитетно говорила начальница. Возвращались они довольные, привозили колбасу и белорусский трикотаж. Рассказывали про какую-то Элку, про импортную мебель в ее большой квартире в центре Минска и про саму: «Как куколка!» Тоська вспоминала тетю Нелю: она так же говорила про себя, и эти слова у нее означали, что и сама хороша, и одета шикарно.
Элка – это их бывшая коллега. В одной из таких командировок в Минск она познакомилась с обкомовским работником и вышла за него замуж. Женщины говорили о ней так, как рассказывали бы о какой-нибудь наследной принцессе – без зависти, как о чем-то недоступном для них: Элка была из семьи местного крупного чиновника и всегда жила в достатке и роскоши, как та принцесса и то, что она продолжила и дальше так жить, вызывало только почтительное отношение к ней.
В командировку в Узбекистан в составе бригады наладчиков и инженеров послали Алевтину. «Сами – за колбасой, а меня в Махмудию комбайны ремонтировать!» – разозлилась Алевтина.
  В «Махмудии» командированных ожидали коньяк и плов, жаркое из барашков, манты, лепешки, огромные арбузы и дыни-торпеды! Жатвенные агрегаты чинить было не надо: «Узбеки сказали, что починить их нельзя. Подписали акты. Заказали новые!» Из командировки возвращались загорелые, сытые, привозили огромные дыни.
Алевтина приехала недовольная, оскорбленная улыбчивыми узбеками, их узкими черными глазками, которыми они смотрели на нее и постоянно говорили: «Ajabo! Shirin shaftoli!»
«Мне казалось, что они хотят меня изнасиловать! Вся командировка – в страхе! Только перед отъездом мне перевели их слова. Они говорили, что я как сладкий пэрсик!» – багровела от негодования Алевтина.
Тоську в командировки не посылали. Она не была ценным кадром в отделе. Она была блатной. Поэтому, когда приходили на отдел разнарядки: в заводской цех, на заводскую стройку, в подшефный колхоз на сбор капусты, то ее с чистой совестью туда тут же и определяли.
– Ты же понимаешь, что ты за нас работу в отделе не сделаешь! Ну и потом ты – молодая! Тебе и карты в руки!
Карты были не козырные, одни – шестерки!
На стройке работали «на урок». Это значит, работы было на весь день, но если работать без перерывов на обед и отдых, то можно закончить раньше и уйти домой. Как в «Записках из Мертвого дома»: заключенные просили дать «урок», чтобы можно было выполнить «урок» пораньше и возвратиться в барак. И здесь тоже спешили выполнить «урок»: разгрести кучи мусора, убрать завалы строительных материалов. И Тоська спешила вместе со всеми.
Она побывала во многих цехах завода. Ей выдавали черный халат, жесткие рукавицы или хлопчатые безразмерные перчатки. Косынку она повязывала на голову, как работающие там женщины, и ничем не отличалась от них. В цехах было разное производство, но всё оно было одинаково гудящее, холодное, продуваемое сквозняком. Были цеха и жаркие. В таких всегда стояли автоматы с газированной водой. На них – граненый стакан и залапанная банка с сырой крупной солью. Тоське нравилась эта шипучая вода. Запах мокрого железа, заполнявший цех, дополнял ее вкус.
А в другом цеху Тоська услышала про «аспирид». Тетки советовали им мыть руки. Что за «аспирид» такой? Оказалось, что они так называют растворитель «Уайт спирит». Тоська мыть им руки не рискнула.
Однажды ее поставили на работу на большой агрегат, по которому непрерывно двигалась цепь с крючками. Когда крючки, выдвигаясь откуда-то сверху, подъезжали к ней, она должна была быстро навешивать на них тяжелые железные детали, похожие на раздвоенные копыта фантастических железных существ.
Она навешивала, и они исчезали в утробе агрегата, чтобы пройдя через резервуар с черной краской, вынырнуть где-то с другой стороны уже выкрашенными и высушенными. Там их снимала другая женщина и складывала в ящики.
– А для чего эти детали? – поинтересовалась Тоська у нее.
– А-а... Это – там! – махнула она рукой куда-то в сторону.
Тоська глянула. Там что-то тоже двигалось и грохотало. Работа была непрерывная и утомительно тяжелая. Тоська так уставала, что в обед ей не хотелось есть. Она выходила из цеха, садилась на скамеечку под деревьями, снимала платок и подставляла лицо солнцу. Отдыхала.
Однажды к ней на скамейку подсел незнакомый парень в рабочей спецовке. Глянул с любопытством, заговорил...
– Ты что... в нашем цеху работаешь?
– Ага! – кивнула Тоська.
– А что это я тебя раньше не видел? Ты из конторских?
– Нет. Я – цеховая! На конвейере работаю.
– А чего это ты? – парень с интересом разглядывал ее.
– А чего я?
– Ну... красивая, молодая... Такие – или в конторе, или в секретаршах...
– Или – в манекенщицах... – продолжила Тоська, поглядывая на его реакцию.
– Ну да. Манекенщицей...
– Что я, шалава, что ли? – строго сказала она и встала со скамейки. – На рабочее место пора!
Пошла к цеху, оглянулась. Парень смотрел ей вслед. Светило солнце и какой у него был взгляд, она не поняла.
Перерыв еще не закончился. Конвейер не работал. Тоська присела на ящик, подперла щеку рукой, задумалась...
Вообще, зачем она здесь? Тоже, как и мама, от неумения правильно жить?
Помнится в школе на летние каникулы им раздали отпечатанные в типографии листочки с графами: дата, место работы, название работы, печать и подпись. Ученики должны были ходить с ними по учреждениям города и предлагать свой труд. И работать. Бесплатно. В листочке место работы должно быть отмечено. К началу учебы надо было сдать их в школьный секретариат. У кого окажется больше печатей, тот победил, и ему дадут грамоту и ценный подарок. Интересно, кто это придумал?
Тоська тогда окончила пятый класс. Где как и, главное, какой свой труд предлагать, она еще не знала и не умела. Подружки – тоже. Но нашлась девочка, не намного взрослее, но намного практичнее их. Она сколотила из них бригаду, стала бригадиршей. Искала места для работы, договаривалась приводила их и получала за это печать вместе со всеми, не работая. Ей и досталась и грамота, и «ценный» подарок. А Тоська свой листок не сдала.
  Приключилась с ней такая история: поставили ей в одном детском саду, где убиралась, сразу две печати! Случайно. (А, может, просто пожалели?) Она обнаружила это потом, когда уже ушли оттуда. И разволновалась: печать получена нечестно! Как быть?  Вернуться и отработать эту печать? Посоветовалась с «бригадиршей». Она засмеялась: «Дура!», взяла листок и рядом с лишней печатью написала: «Подметала дорожки в саду». Это было неправдой, но признаться теперь, значит подвести ее. И Тоська промолчала. А листок не сдала. Стыдно было обманывать.
История, как с огурцом в рассказе Носова.

– На месте уже? – мимо прошла женщина в черном комбинезоне, в больших мужских ботинках. Это та, которая с другой стороны. Напарница.
– Готова. Деталей остался один ящик.
– Сейчас мастер подвезет! Не уходи, включаю конвейер.
Конвейер загудел, сверху опять поехали крючки...
Тоська надела рукавицы и принялась за работу. Скоро мастер, мужик в спецовке и кепке, подвез на электрокаре ящики с деталями. Выгрузил...
– До конца работы хватит? – деловито крикнул ей.
– Должно хватить! – подражая напарнице, деловито крикнула Тоська и даже рукой махнула. Мастер укатил.
На конвейере в цеху завода работать было тяжело. Особенно в ночную смену. Лица рабочих в ночном свете ламп выглядели изможденными.
В обеденный перерыв Тоська ходила в столовую. Усталые сонные люди ели молча.
Женщина в пестрой косынке с выбившимися прядями волос поставила свой поднос на ее стол. Села напротив, вывалила макароны с котлетой в тарелку со щами и стала есть. Тоська уткнулась к себе в тарелку. Эту пеструю косынку она видела: женщина грузила металлические прутья в тележку. Тяжелая работа! Силы нужны!
Как там у Брюсова?
 
Здравствуй, тяжкая работа,;
Плуг, лопата и кирка!;
Освежают капли пота,;
Ноет сладостно рука!..

Сам-то он знал, о чем пишет? Или это опять его фантазии в добротном каменном доме на Цветном?
Однажды Тоська простудилась, заболела. Ее больничный до цеха не дошел, и ей не выплатили заработанные на конвейере деньги. Обидно! Она пошла в цех к начальству. Мастер цеха в промасленной спецовке усмехнулся:
– А я подумал, ты сбежала! Велел не платить!
– Я не сбежала! Я заболела! У меня есть больничный. Я его сдала в свой отдел! Запросите!
– А я думал, сбежала! – бубнил он. Тоська не выдержала:
– Но даже если и сбежала, я же целый месяц работала на конвейере! И в ночную – тоже! Я что? Не заработала денег за свой труд?
– Ладно, не качай права! Заплатим задним числом! – опять усмехнулся он.
Заплатили, только не всё! Но Тоська больше к мастеру не пошла.

***

Дома ее ждали дела по хозяйству, телевизор, вечерний чай всей семьей. Свекровь была ею довольна. Не шалава, золотая девка!
Ходит работать на завод инженером, все ее интересы внутри семьи: уборка, стирка, глажка... И одевается, как подобает замужней женщине, не заводит шашни на стороне.
Вот сейчас Тоська стирает на круглой стиральной машине. Когда-то давно, когда еще «девушкой была», свекрови приходилось стирать вручную на доске, а потом с матерью ходить к реке и полоскать белье в ледяной воде в полынье. Теперь вот сама может сидеть смотреть телевизор, когда невестка в ванной комнате мудохается со стиркой: тяжело скрипят тугие резиновые валики: это она с трудом крутит их за ручку: простыни с пододеяльниками выжимает...
Телевизор смотрят все, и Глеб тоже...
Ему интересна эстрадная программа, где девичья подтанцовка в коротких юбочках. Ему нравится эта мода. Он с интересом смотрит и не думает, что надо помочь жене. Он думает, что ей тоже можно сшить такую же, чтобы открыть ее красивые ноги...
В НИИ, куда его устроил друг Генка, молодые лаборантки носят такие юбки под халатиками и соглашаются фотографироваться топлес. Сидят за приборами, руки – на тумблерах, улыбаются в камеру... Глеб – хороший фотограф. Он и Тоську фотографировал. Только она, как будто через себя переступить не может: не очень нравится ей позировать, а веселым лаборанткам нравится.
В институте работает много молодых сотрудников. Глеб себя видит Витькой Корнеевым из отдела Универсальных Превращений из повести Стругацких «Понедельник начинается в субботу» – грубым, но прекрасным и остроумно-ироничным.
Остроумия Глебу не занимать. На тяжелый скрип валиков, которые с трудом крутит жена Тоська и грохот стиральной машины он, не вставая с места, замечает:
– В ванной, как будто барабашка живет: иногда скрипит, иногда стучит, иногда шуршит!..


Наступила зима.
Однажды в комиссионке Тоська увидела беличью шубку. Примерила. Ее размер. И идет ей! Совсем, как Даша Телегина из фильма! Своих денег на нее не хватало, она попросила у мамы и купила ее. К серому меху подошел платок авторской работы из художественного салона. За ним она специально поехала в центр города.
Платок назывался поэтично: «Розы на снегу». Фон, по которому были разбросаны розы, был теплым, бежевым. Тоська накинула платок на голову, взглянула на себя в большое зеркало на стене салона. Увидела красивую молодую женщину, улыбнулась. Представила себя идущей по оживленной улице с влюбленным в нее мужчиной, счастливо смеющейся, слушая его. Они заходят в кафе. Французский фильм «Мужчина и женщина».
Мужа Глеба в этой роли она не представляла, и себя, счастливо смеющейся, слушая его – тоже. Он всегда интересно и много говорил. И, если бы они оказались в кафе, он бы тоже говорил на отвлеченные темы, интересные для него, и ему было бы всё равно, кто его слушатель.
Чего уж тут счастливо смеяться!
Да и в рабочем районе, где Тоська теперь жила, не было кафе.
Был «Дом быта». Она уже знала, что в нем можно сделать шестимесячную завивку, пошить платье прямого или полуприлегающего силуэта. А еще кто-то сказал ее свекрови, что в нем есть косметический салон. Но тот, кто сказал это, сам там не был. Еще был магазин-стекляшка, где она со свекром стояла в очереди, когда «выбрасывали» яйца, чтобы взять четыре упаковки; были соседские бабки на скамеечке, которые всегда находили, за что ее осудить. А уж за короткие юбки! «Замужняя девка, а задницу показывает!»
На трамвайной остановке могли высмеять. И короткие наряды, которые открывали красивые ноги, она старалась не надевать. А дома ждали чужие семейные обязанности по хозяйству, которые Тоська принимала на себя, как привыкшая к жизни в общежитии. В деревне тоже был быт, но там она была себе хозяйкой, свободным человеком. Здесь же ее пытались переделать чужие люди, чтобы соответствовала привычному укладу их устоявшейся жизни...
– О-ля-ля!.. – вдруг услышала она за спиной и в зеркале увидела улыбающегося мужчину. Модельер из Дома мод!
– Куда же вы пропали, красивая незнакомка? Я сочинил для вас целую одежную симфонию! Как вам идет этот платок! Я бы изменил немного грим... – он говорил и говорил, разглядывая ее в зеркале.
– Здравствуйте, – улыбнулась ему Тоська. – Я не пропала. Я устроилась на другую работу и не смогла прийти к вам. Хотя и хотела...
– Вот как? Я ждал и звонил, но мне сказали, что вы там уже не живете!
– А мне про звонки ничего не сказали!
Они говорили, обращаясь друг к другу через зеркало.
– Девушка, вы платок берете или нет? – нетерпеливо спросила продавщица.
– Берем! Берем обязательно! Вы разве не видите, что он создан для этой прелестной барышни? – модельер достал бумажник и, подойдя к продавщице, расплатился. Повернулся к Тоське, так и стоявшей у зеркала, подошел к ней со спины, обернул платок вокруг ее головы и профессионально завязал его красивым узлом. Получилась такая изящная шапочка. Потом осторожно, двумя пальцами взял ее за подбородок, повернул голову вправо-влево...
– Вам нравится?
– Очень!
Он развернул ее лицом к себе, взял руку и нежно поцеловал.
– Я приглашаю вас в кафе отметить нашу встречу и эту чудесную покупку!
– Спасибо за подарок!
По оживленной снежной улице они дошли до кафе-стекляшки.
Он говорил ей приятные глупости, и она смеялась в ответ и говорила тоже что-то смешное и легкое... Всё было именно так, о чем она совсем недавно мечтала.
В кафе они сели за столик.
За стеклянными витринами шел снег, мимо по проспекту шуршали шинами машины. Он заказал шампанское, кофе, эклеры... Шубу снимать Тоська не стала: в кафе было прохладно. Она небрежно распахнула ее, чувствуя себя героиней французского фильма. Модельер развлекал ее рассказами о своей коллекции, которую придумал для нее.
– Мы с вами объедем весь мир! – сказал он, подняв бокал и глядя на нее томными красивыми  глазами.
– Я – в образе «русской матрешки»? – кокетливо прищурив глаза, она сделала глоток шампанского.
– Не-ет! – многозначительно покачал он головой. – Когда вы пропали, я изменил тему коллекции! Я назвал ее «Грёзы». Перламутр, белый газ, воздушный шифон... – он говорил и говорил... про облака разноцветных тканей, роскошь бархата, волшебство аппликаций и таинство жемчуга, про краски макияжа и сказочные силуэты...
Тоська слушала, пила шампанское и тоже грезила...
– И финал... – он воздел руки, но не продолжил, а деловито поинтересовался: – Вы замужем?
– Да.
– Да? – он разглядел ее как-то по-новому. – У вас было свадебное платье?
– Нет.
– Будет! – тут же пообещал он и с восхищением продолжил: – Летящий червонный шелк... гранатовый кокош... вуаль цвета гибискуса... В финале вы появитесь в этом свадебном наряде под руку со мной! Это будет моим триумфом!
– Наряд или я? – спросила Тоська, вдруг очнувшись от грез: ей почему-то вспомнился артист, чтец-декламатор Иван Благодаров: «Мне нравилась девушка в белом, но теперь я люблю в голубом...»
И еще... она почувствовала  чье-то присутствие...
Она обернулась... и с ужасом увидела за стеклянной витриной рыжие огненные волосы и лицо тети Зои! Та смотрела на нее с испуганным и восторженным любопытством...
– Это будет... наш триумф! – страстно закончил модельер, но Тоська его уже не слышала. Она вскочила, схватила сумку и выскочила из кафе. Модельер тоже вскочил, чтобы остановить ее, сделал несколько шагов вдогонку...
Потом вернулся, сел за стол, посидел с огорченным выражением на лице,  задумчиво допил шампанское из бокала…

Тоська выскочила из кафе, огляделась. Тети Зои уже не было.
А вообще, она была или только привиделась?..

Вернувшись домой, она с опаской глянула на свекровь: «Знает или нет?» Но глаза свекрови не сверкали, смотрели по-доброму. Значит, не знает.
Мужу рассказала. Он отреагировал спокойно, не отвлекаясь от своих мыслей.
– Ты меня что, совсем не ревнуешь?
– Да нет... – пожал Глеб плечами. Ответил не сразу, видно вспоминая, о чем она спрашивает.
– Почему?
– Ревность – это зависть. А я – не завистлив!

***

Тоськин муж – не спортсмен, как ее институтский ухажер, не музыкант и не похож на итальянского артиста Де Ниро. Он – интеллектуал. Жизнь его шла почти так, как у всех считающихся вундеркиндами: школа, курс физики Феймана, учебники Ландау, физические конкурсы, не поступление в МФТИ по причине, отраженной в фамилии, учеба в Политехе родного города... турпоходы... Нет, в турпоходы он ходить не любил. Ковбойки, вытянутые треники, китайские кеды, брезентовый рюкзак под названием «колобок» или «смерть пионера» с болтающимся котелком за спиной... романтика костров и брезентовых палаток, дождей и мокрой одежды... гитары и пения песен у ночного костра: «Дым костра создают уют, Искры гаснут в полете сами, Пять ребят о любви поют, Чуть охрипшими голосами...» – это было не его.
Его увлечением стало собирание хорошей библиотеки. Ночные очереди за подпиской на Полное Собрание Сочинений Достоевского. Чтение книг Федора Михайловича. Потом академический Пушкин, академический Чехов, академический Горький... Чтение, хождение по книжным магазинам, как когда-то по библиотекам, самостоятельное открытие поэзии раннего, неизвестного еще, Николая Рубцова...
В отличии от многих товарищей-книголюбов, у которых редкие книги стояли нетронутыми, как девушки на выданье, ждущие обмена своей сохраненной чистоты на денежные знаки, Глеб книги читал.
И Тоська уважала его за это.

Вот сейчас он собирался к книголюбам, готовил книги для обмена, поэтому и отреагировал на ее рассказ как-то рассеянно.
Он положил последнюю книгу и закрыл портфель.
– Ну я пошел!
– А я?.. Почему ты меня  с собой не приглашаешь?
– А ты хочешь? Пошли!

Они вышли из дома. На трамвайной остановке дождались трамвая. Глеб молчал.
– К кому мы едем? – спросила его Тоська.
– К Лёхе Косорукому.
– Что за имя такое?
– А у него на одной руке культяпка вместо кисти, а на другой – всего два пальца. Но управляется он ими очень ловко. Страшно невежественный. Впрочем, как и многие книголюбы! Но книги у него соблюдаются в самом лучшем состоянии, – рассказал Глеб и опять замолчал. Это было для него необычно.
– Почему молчишь? О чем думаешь?
– Да вот думаю, на что Камоэнса у него выменять! – озабоченно сказал он.
– Кто это?
– Португальский поэт. Он в серии лирики вышел. Хочу ее всю собрать.
– Это так важно для тебя?
– Хочу, – пожал он плечами. – Мне это нравится.
Лёха Косорукий жил в центре. В боковой улочке, в серой «хрущевке».
Дверь открыл мужичок с круглыми глазами на круглом, как блин, лице. Тоська представляла его другим: вертлявым, чернявым. Проследив за его рукой, закрывающей дверь, увидела культяпку.
Значит, вот какой он, Лёха Косорукий!
– Леонид, – представился он Тоське и склонил голову.
Тоська присела в книксене.
Прошли в комнату. В шкафах с раздвижными стеклами стояли книги.  Все, как одна, новенькие. Как в магазине! Глеб раскрыл портфель, вытащил несколько книг для обмена. Лёха быстро и ловко перебрал их, отрицательно покачал головой.
– Не... Это за Коноеса не пойдет!
– Камоэнса, – поправил его Глеб.
– Во-во, за его...  Двадцать номиналов! – сказал Лёха, глядя на Тоську круглыми глазами. Тоська тоже смотрела на него. Было интересно видеть живого книголюба, который не читает книг.
– Ну ты что! – возмутился Глеб. – Я понимаю – за Лесю Украинку!
– За Лесю я еще больше запрошу! Недавно достал. Вот, – ткнул он пальцем в стекло шкафа.
Они еще долго что-то обсуждали: «Коричневый Булгаков… Синий… Пять «Повестей» за Акутагаву…» «Это как?» – с недоумением слушала Тоська. Скоро ей надоело их слушать, и она, поймав взгляд Глеба, показала глазами на дверь.
Он не понял, продолжил говорить, но понял Лёха. Быстро закончил разговор и проводил их до дверей.
– Что значит двадцать номиналов? – спросила Тоська, когда они вышли от Лёхи.
– Цену книги умножь на двадцать. Эту сумму он хочет за Камоэнса.
 Тоська умножила. Ого! Лёха Косорукий был хорошим коммерсантом.
– А за Лесю Украинку?
– Вышла в самом начале серии лирики, тираж маленький. Вот все теперь гоняются.
– А каких «пять повестей» за Акутагаву?
– «Повесть об уголовном розыске». Издали большим тиражом в нашем издательстве. Удобно условную цену назначать.
– Ты это серьезно?
– Абсолютно.
  Ходил у мужа в книжных друзьях и книголюб Николай Иванович, бывший кузнец. Когда-то запойный пьяница, не читавший даже газет, он резко прекратил пить, когда понял, что теряет семью. Прекратил и от нечего делать стал читать книги, что были в доме. Жена работала учительницей русского и литературы в школе. Стал читать и ему понравилось. Жена по совету врача, подкинула ему идею собирательства книг.
Николай Иванович попробовал и увлекся. «Фэ-эт! Афанасий! Это у меня стои;т!» – говорил он, произнося фамилию поэта через «э», в нос! Дефицитный сборник стихов в фиолетовой суперобложке из серии «Литературные памятники» он не менял и не продавал. «Фэ-эт» у него «стоял»! Бывшему кузнецу вдруг полюбилась поэзия Фэта. Еще «стоял» у него Акутагава, естественно не читанный, но уважаемый. Потому что несколько вещей японца перевел один из братьев Стругацких, которых он тоже уважал и тоже не читал. Особенно ценились те вещи Стругацких, которых было не достать. Рассказывали что-то необыкновенное о «Сказке о тройке», «Гадких лебедях», вся вина которых состояла в том, что вышли в одной книжке журнала с какой-то запрещенной вещью. Почему ту запретили, и чья она – никто не знал.
Об академическом Горьком Николай Иванович отзывался уничижительно: «Я с ним в контрах!» Почему, объяснить не мог. А кто бы смог?
Тщательно пролистывалась «Исповедь» Руссо, в поисках каких-то необыкновенных сексуальных подробностей и, не нашед, сокрушенно качали головой: «Цензура! Советская власть, блин!» Читать книги было легко и приятно. В библиотечных – кто-то заботливо подчеркивал «самое интересное». Жить было легко и интересно! И жизнь была прекрасна!

А сейчас захватила ее и понесла новая жизнь в чужой семье и работа, где ты не на своем месте, где тебя не уважают как специалиста. Вот как директора Сергея Леонидовича, приятеля Галины Александровны, который Серёжка…

Тоська еще долго ждала, когда тетя Зоя расскажет про нее. Но та ничего не сказала. И остался загадкой вопрос: Почему?
А может, Тоське просто привиделась она за стеклянной витриной?
Может, теть Зои и не было?
А в ее  возбужденном сознании интуитивно возник предупреждающий сигнал опасности яркого рыжего цвета?

Летом Тоська получила отпуск независимо от начальницы. Эта вольность была расценена, как наличие у нее большого блата. Большой блат не осуждался. Обладателю его завидовали. У Тоськи не было большого блата.
Дело было так…
  Глеб уволился с работы и, пока искал новую, был свободен. Лето. Ему захотелось поехать на юг к морю. Но у Тоськи – работа.
– А ты попроси отпуск!
– Ну ты что! Я и года не отработала! Кто меня отпустит?
– А ты сходи к начальству завода! Придумай причину! Болезнь какую…
– Я не смогу врать! – сопротивлялась она.
– Ты же красивая молодая женщина! Почему ты этим не пользуешься? Красивым не отказывают в просьбе!
  «Не отказывают?» –  вспомнила Тоська, как однажды они стояли в московской кондитерской за тортом-новинкой. Была длинная очередь.
Мужу скоро надоело стоять, а попробовать торт хотелось. «Ты подойди вон к нему, – показал он на парня в начале очереди. – Попроси купить!»
Тоська опешила. «Улыбнись, скажи, что боишься, что не достанется, а никогда такой не пробовала! Будь посмелей!» И говорил так настойчиво, что она подошла к парню. Улыбнулась. Но московский парень, то ли знал такие хитрости, то ли наблюдал за ними и понял… И отказал! Это было так стыдно, что она ушла из кондитерской.
Теперь вот опять! Не пойду позориться! Но муж давил на нее, говорил о ее слабохарактерности, приводил нужные аргументы, и она сдалась.
Ее принял заместитель директора, молодой специалист. Ее ровесник. Тоська объяснила причину своего прихода. Говорила и ей казалось, что он чувствует фальшь в ее словах о необходимости отпуска. Было неудобно и стыдно. Ему тоже было неудобно, глядя на взволнованную, красивую девушку, униженно просящую отпуск и заискивающую перед ним, молодым парнем, строящим из себя начальника. Он без лишних разговоров подписал ее заявление.
Муж был доволен. Они поехали к морю дикарями.
На следующие летние отпуска Тоська могла уже не рассчитывать.
Отпуск она получила зимой.
– Можешь, хоть с завтрашнего дня! – сказала ей Софья Яковлевна, закончив составлять отпускное расписание.
– В профкоме «горящие» путевки есть в Дом отдыха! – подсказала ясноглазая Майя. – Вон, Алевтина отказалась.
– Так там только на двоих! Жить с кем-то чужим в номере? Да ни за что! – тут же побагровела Алевтина.
– Тоня, ты же с мужем поедешь? Давай беги, пока есть!
И Тоська побежала в профком. Путевки еще были. Отпуск и деньги ей оформили быстро. Она заплатила за путевки, сбегала в буфет за пирожными, и всем коллективом, как и положено перед отпуском, попили чай в обед.
С работы она шла в хорошем настроении: завтра не надо идти на работу, впереди зимний отдых. Полученные отпускные лежали в сумке. Сумка с блестящим замочком-защелкой, висела на руке.
На трамвайной остановке, как всегда, было много народу. Трамвай брали приступом. И, оказавшись внутри, Тоська вдруг обнаружила, что сумочка, висевшая у нее на руке, открыта.
Она заглянула в нее: кошелька с полученными деньгами  не было. «Выронила!» 
– Товарищи, посторонитесь, пожалуйста! Кошелек выронила!
Пассажиры отодвигались, смотрели под ноги. Тоська тоже растерянно глядела на пол, пока кто-то не сказал: «Да что ты вертишься! Украли твой кошелек!»
Она подняла голову и посмотрела на стоящих вокруг людей. Взгляды были разные: жалеющие, равнодушные, насмешливые... Может среди них стоял и тот, кто украл? Вряд ли! Наверное, вытащил его при посадке и сейчас шел пешком или ждал другой трамвай. А может, он стоял среди пассажиров, и этот насмешливый взгляд был его! А она все смотрела под ноги, надеясь, что выронила и сейчас увидит его под чьими-нибудь ногами.
Домой пришла зареванная. Радостного настроения, как не бывало. Денег не было даже на билет, чтобы в отпуск ехать. Деньги они не откладывали, отдавали в общий семейный котел на питание.
– Ну что ж ты сумку на руке развесила! Надо к груди было прижать! – осуждающе сказала свекровь.
– Ну да... Конечно, надо было, – переживала Тоська за свою доверчивость.
Родители мужа посоветовались на кухне.
– Вот, возьми! – протянула свекровь деньги.
– Спасибо!
Тоська восприняла это как должное. Она и сама так бы поступила. Поблагодарила, но наверное, недостаточно, потому что свекровь вечером позвонила сватье и рассказала про кражу и про то, что дала невестке деньги.
Тоська не слышала, что говорила мама, но по ответам свекрови и ее довольному лицу догадалась, что мама благодарит ее и благодарит так, как благодарят благодетеля.
Не рассказать о своем поступке свекровь не могла. Она никогда не понимала, почему в кино герои часто скрывают свои благородные поступки: «Ну и что же он ей не сказал, что это он заплатил за лекарства?..» – возмущалась она, смотря фильм.
– Чтобы не унизить... – предполагала Тоська.
И сейчас, переживая за мамины унижения, понимала, что была права. 


Дом отдыха

В просторном зале столовой их посадили за один стол с молодой супружеской парой Верой и Виктором. Они проводили здесь медовый месяц. Ребята простые, не мудрствующие. Виктор любил бильярд и однажды позвал Глеба с собой в бильярдную.
– А ведь можно рассчитать идеальную партию, – подумав, сказал Глеб.
– Рассчитать? Как это? – удивился Виктор.
– Просто. Рассчитать траекторию шаров при разбиении ударом идеально по центру пирамиды.
– Это как?
– Установить траектории с помощью численного решения дифференциальных уравнений. Есть такая теорема Пуанкаре о возвращении. Фантастическая теорема.
– Это как? – Виктора зациклило.
– Вкратце примерно так: если некая замкнутая система когда-то проходила через определенное состояние, то когда-нибудь она непременно пройдет сколь угодно близко от этого состояния.
– Ну так пошли, проверим этого, как его…
– Пуанкаре! Пошли!
И мужчины отправились в бильярдную.
А Тоська с Верой взяли на базе проката лыжи и покатили на них в зимний лес.
Так и повелось. Они – в лес, мужчины – в бильярдную. Но очень скоро Виктор стал ходить один. Больше Глеба не звал. Тот не понял почему, но не спрашивал. А, может быть, понял.
После столовой он поднимался в номер, ложился на кровать с детективом Брянцева «По тонкому льду» и тут же засыпал. «Хорошая книга должна погружать в глубокий сон!» – говорил он. В доме отдыха была небольшая библиотека. Глеб взял сразу несколько детективов в потрепанных обложках.
– Больно много Глеб говорит! И непонятно! Поэтому Витька его больше не зовет катать шары. Устает его слушать! – объяснила Вера Тоське, хотя она не спрашивала.
Они подружились. С Верой было легко разговаривать на самые деликатные темы, о которых Тоське не то что разговаривать, даже думать было неудобно. Может, потому что Вера была случайной знакомой, с которой говоришь и знаешь, что скоро расстанешься. Но не со всеми чужими так хотелось откровенничать. У Веры к жизни не было сложных вопросов. И сама она не была похожа на Тониных коллег-программистов.

– Вот вы молодая супружеская пара. У вас медовый месяц! – как-то сказала Тоська.
– Ой, утю-тю… Прям медовый! – засмеялась Вера. – Моя мать работала на лесосплаве, гоняла плоты по Каме до Астрахани! Гоняла, даже когда была беременной мною от какого-то, такого же отчаянного лесосплавщика! Рассказывала, гнали плоты, а впереди поперек реки топляк встал… ну, затонувшее бревно. Бревна за ним скопились в завалы… Залом, говорили. И чтобы разобрать залом, надо было пробежать по несвязанным бревнам к топляку и зацепить его веревкой. Так вот он и пробежал! Красивый, ловкий, сильный! Мать в него сразу влюбилась! Так что в моих жилах течет их горячая бесстрашная кровь, а не сладкая водица: утю-тю...
– Здорово! – с уважением взглянула Тоська на нее. – Ты сказала, что вы после свадьбы, вот я и подумала, что у вас медовый месяц!
– Ой!.. Да мы до свадьбы с Витькой нажились! И в первую брачную ночь завалились спать жопами друг от друга. Никаких нежностей! Смешно?
– У меня еще смешнее! Легли на разных кроватях в комнате его тетки Нели в коммуналке. Лежали, книжки читали. Я читала про физика Ландау. Мне почему-то было интересно читать о нем. Было в нем что-то от моего мужа. Хотелось разобраться! Мне кажется, что физики – это люди с особым складом ума, которые живут в искусственно созданной ими самими научной и духовной резервации...
– Это как?
– Для них теоретическая физика это и есть жизнь! Как сказал муж: гений Ландау может заменить и секс, а вершина его мысли довести до оргазма! Такой  интеллектуальный оргазм…
– Господи! – чуть не перекрестилась Вера. – Бывает такой?
– Еще как бывает! Бывает еще и творческий, когда творишь! А еще, – глядя на остановившуюся Веру, несло Тоську, – есть и художественный! Это, когда разглядываешь какой-нибудь шедевр или слушаешь произведение гения!
– Хорошо, что мой Витька это не слышит! – Вера оттолкнулась палками и заскользила вперед… Потом остановилась и, обернувшись, спросила:
– А вы подживали до свадьбы?
– Нет, – подъехала к ней Тоська. – И муж был первым моим мужчиной! А не было ничего в первую ночь из-за штопанной старой простынки!
– Это как? – опять спросила Вера.
– Свекровь постелила на хорошую простыню какую-то простынку, старенькую, штопаную… Я как увидела – всё настроение обниматься на ней пропало. У мужа – тоже. Вот ничего и не было. Штопаная простынка не понадобилась. «Не девушка!» –  осудили меня за глаза. Жалели «обманутого» сына: «Вот не повезло ему!» Следили за мной, когда муж после свадьбы уехал дослуживать срочную: куда иду, какая возвращаюсь… Однажды я не выдержала, собрала свой коричневый чемодан и пошла из квартиры, чтобы уехать к маме…
– И что?
– Остановили. Думаю, сына испугались. Да и соседи могли осудить...
– А потом, когда узнали… ведь увидели же доказательства твоей невинности, извинились?
– Нет.
– А муж?
– Он однажды сказал мне, что он не ревнив, потому что не завистлив!
– Это значит, что не любит!
– Нет, у него такая любовь… Я, та, кого он любит – рядом, и этого ему достаточно.
– Как у тебя всё сложно!
– А у тебя всё легко?
– Да. Надо просто знать, что мужики все одинаковые! У них только лица разные!
– Лица – да! А так – нет! Сравни своего мужа и моего!
– И что? Ты бы хотела, чтобы у тебя в мужьях был такой, как мой Витька? – засмеялась Вера и покатила вперед, больше уже не останавливаясь.

***

«Хотела бы я, чтобы был у меня в мужьях вот такой Витька? Спокойный рабочий парень?» – думала потом Тоська и вспоминала свою давнюю знакомую, взрослую Нину.
Когда молодой Генка ее бросил по приказу отца, у нее через некоторое время появился новый возлюбленный, тоже образованный и интеллигентный. Он умело ухаживал, много знал, умел вести беседы на любые темы. Любил и знал изыски в питье и еде. Нина, выпивая коктейль, продолжала «аристократично» оставлять в бокале оливки, пить сухие вина. А потом ей это надоело. «Невыносимо постоянно строить из себя «принцессу на горошине», – сказала она и прогнала интеллигента.
Вскоре в доме у нее появился новый мужчина. «Степан – шофер! – с вызовом представляла она его. Он не умеет много болтать, он не читал Джона Чивера и не знает, что у того «густая проза». Но он умеет молчать и обнимать меня так, как никто никогда не обнимал! И я счастлива!»
Но через некоторое время она прогнала и его.

***

– А дети у вас есть? – на очередной прогулке спросила Вера.
– Нет. Я подумала, что пока мы живем у его родителей, я не имею права заводить ребенка. Ну... пока нет своего угла. У них и так тесно и покоя нет.
– А они что?
– Ничего! Никто и не возражал. Муж согласился: да, мол, условий нет. Свекровь даже советы из своего опыта давала по прерыванию беременности.
– А снять квартиру муж не думал?
– Нет. Не до этого ему было. У него столько увлечений! Он все время занят чем-то своим. Я иногда даже не понимаю, зачем я ему…
– Да... –  с сомнением покачала головой Вера. – Вот так просто взять и отказаться от ребенка!
– И родители его постоянно ругаются!
– Из-за чего? Причина-то есть?
– Причина? – Тоська замолчала, вспоминая их крики, с вспышками ненависти свекрови, с высказыванием злых обид, что накопились за их совместную жизнь. Уже был вынесен в подвал набор серебряных вилок, подарок на их серебряную свадьбу! Не помогало! Всё продолжалось.
– Ну...
– Причина? – повторила Тоська и улыбнулась: ответ пришел. – Вадим! Свекрови кажется, что если бы она вышла за него замуж, тогда все пошло бы у нее по-другому!
  – Вышла бы свекровь за одного Вадима, нашелся бы другой Вадим! – усмехнулась Вера. – Правда, тогда и у тебя бы тоже все пошло по-другому. Не было бы тебя там!
– И ничего этого бы не было, никто бы не родился, не было бы этих ссор, не было бы пирамид! Были бы другие люди, другие дела, другие пирамиды...
– Какие пирамиды? Ты про что?
– Я про то, что всё в мире было бы по-другому, была бы совсем другая история, если бы Экельс, попав в мезозойскую эру, не сошел бы с тропы и не раздавил бабочку!
– Не поняла!
– Это из фантастического рассказа Рэя Бредбэри «И грянул гром». Философский рассказ о последствиях наших действий! Всё изменилось в мире из-за того, что человек случайно растоптал золотистую бабочку! Вот для моей свекрови Вадим и был той самой золотистой бабочкой!
– А-а... – задумчиво протянула Вера и спросила: – А у тебя тоже была такая растоптанная бабочка?
– Я сама, как растоптанная бабочка! Пока не растоптали, надо улетать.
– Силы-то есть?
– Найдутся! – решительно сказала Тоська, с силой оттолкнулась палками и заскользила вперед.
Они вышли по лыжне из снежного леса, подошли к дороге, сняли лыжи и пошли к дому отдыха, крыша которого со сверкающим под солнечными лучами снегом уже виднелась за поворотом.

***

За ужином включили музыку. Играл оркестр Гленна Миллера из «Серенады Солнечной долины». Вера, вспоминая разговор с Тоськой на лыжной прогулке, с любопытством поглядывала на сидевшего напротив Глеба: «Сказала она ему про растоптанную бабочку?» Но Глеб спокойно ел, даже, кажется, мурлыкал под нос, подпевая известную мелодию…
Вдруг музыка из динамика оборвалась, и вместо нее зазвучал громкий женский голос:
– Граждане отдыхающие, кто умеет стоять на пуантах, просьба подойти к администратору в комнату номер 6 на первом этаже! Повторяю…
– Подойти тоже на пуантах? – пошутил Глеб. Голос из динамика смолк, и снова зазвучала музыка. «Та-ти-та-та…» – подпел он и посмотрел на Тоську.
– Ты же в балетной студии занималась! Давай, иди в палату номер 6!
– Ты балету училась? – с интересом посмотрела на нее Вера.
– Ну да. В детстве… Потом в институте… Да я уж всё забыла!
– Опыт не пропьешь! – со знанием дела сказал Виктор.
– Может, это судьба помогает расправить крылья бабочке, чтобы не растоптали! Вера подтолкнула Тоську локтем.
– А кто у нас бабочка?
– Ну не мой же Витёк!
– Тогда доедай и ступай!
– И я с тобой! – вскочила Вера. Тоська тоже встала, и они пошли.
– Удачи! – пожелал вслед Глеб.
Отдыхающие оторвались от своих тарелок и с любопытством разглядывали идущих балерин. Вера подтянулась и шагала с носка: «Мы сейчас, как на плоту!» – шепнула. «Ага, – улыбнулась Тоська, – бежим по несвязанным бревнам к топляку!»

– Ну вот, сразу две! – воскликнула сидящая за столом женщина- администратор в черном костюме с прямоугольным нагрудным знаком и белой водолазке. Она всегда ходила в этой одежде. – Анна Яновна, выбирайте!
Анна Яновна, пожилая женщина с прямой спиной, сидела в кресле, забросив ногу на ногу, и уже пристально разглядывала вошедших. Скользнула взглядом по крупной фигуре Веры, и та сразу сказала:
– Я подругу привела. Это она – балерина.
– Гранд батман на круазе! – скомандовала Анна Яновна. Вера озабоченно глянула на подругу. «Палата номер шесть»! – улыбнулась Тоська про себя, но выполнила приказ Анны Яновны: отступила от Веры, чтобы не задеть ее, встала углом к женщинам за столом, скрестив ноги, вскинула руки по позициям и высоко бросила ногу вверх. Благо, была в спортивном костюме.
– Шене!
И Тоська тут же задорно завертелась на носочках по диагонали комнаты, мягко остановившись в красивой позе перед креслом Анны Яновны.
– Здорово! – захлопала в ладоши Вера.
Анна Яновна, улыбнувшись, взяла со стола пуанты, протянула Тоське.
– Присядь, примерь!
Вера бросилась помогать. Пуанты были новые. Тоська размяла один, Вера, обезьянничая за ней, – другой.
Пуанты оказались впору. Тоська покрутила стопами, разогревая, потом поднялась со стула и мягко встала на носки пуантов.
– Па курю!
Вера удивленно глянула, а Тоська, шепнув ей что-то про палату, вдруг легко побежала на пальцах, почти не отрываясь от пола, мелко перебирая ногами.
– Ну что ж! Нашли! – удовлетворенно сказала Анна Яновна и кивнула администратору: – Звоните своей артистке!

Возбужденные балерины вернулись в столовую. Вера несла пуанты. Все отдыхающие были на местах. Никто не ушел. Их ждали. Официантка принесла на подносе горячий чай, заменила остывший. «Пока ходили, остыл!» – объяснила, с любопытством разглядывая вернувшихся.
– Она говорит: «Я покурю!» – всё не могла успокоиться Вера, – а Тонька как побежит! Я за ней чуть было не дернула! – уже смеялась она.
– «Палата номер шесть»! – смеялась и Тоня.
Улыбалась официантка, улыбались за столом и с улыбкой поглядывали на них с соседних…

***

Утром в фойе была вывешана афиша. «Камерный вечер. Цикл из 16 песен для детей П.И. Чайковского исполняет певица… Концертмейстер… »
Концерт должен был состояться в последний день смены.
У Тоськи началась подготовка к нему. Она должна была танцевальными номерами в пуантах разбивать вокальную программу и давать отдохнуть камерной певице. Та поставила такое условие.
До концерта оставалось 10 дней. Анна Яновна оказалась крепким педагогом-репетитором. Каждое утро – класс. Потом – репетиции.
Вместе с Тоськой на все занятия ходила и Вера. Своих мужчин они забросили.
Ближе к концерту Тоська уже репетировала в костюме: белый купальник, «длинная воздушная юбка – «шопенка»…

Камерный вечер удался.
Худощавая немолодая певица с небольшим голосом исполняла детские песни, простые, ясные по языку: «Травка зеленеет…», «Мой Лизочек…»
Тоська сидела в первом ряду, ждала сигнала своего выхода от Анны Яновны. Вера сидела рядом.
– Что она так кривляется? – шепнула она Тоське.
– Это она так звук извлекает. Артикуляция такая, – шепотом ответила Тоська и приложила палец к губам.
После двух песен Анна Яновна подала знак. Певица села на  стул рядом с роялем, а Тоська вышла на сцену, объявила:
– «Камаринская» из «Детского альбома» Чайковского.
Концертмейстер, пожилая дама, опустила руки на клавиатуру, раздались первые звуки, и ноги понесли Тоську… Они ничего не забыли…
Потом певица снова пела, а она заполняла паузы танцами, которые поставила Анна Яновна: «Полька», «Мазурка», «Вальс», «Болезнь куклы»…
В «Болезни куклы» выходила на сцену и Вера в роли хозяйки куклы… Она очень артистично переживала за танцующую больную куклу.
Публике всё нравилось. После каждого номера долго аплодировали.  Виктор удивленно смотрел на жену, даже головой покачал, подтолкнув локтем соседа.
– Во, Верка дает!
– Волшебная сила искусства! – непонятно поддержал его Глеб.

После концерта, цветов от администратора и ее благодарностей Анна Яновна подошла к Тоське.
– Я не спросила тебя, а чем ты занимаешься по жизни?
– На заводе работаю. Инженером-программистом.
– Странно. Тебе бы больше подошла сцена. У вас в городе есть варьете?
– Нет. Да меня свекровь и не пустила бы!
– Живете вместе?
– Да.
– Пора бы уже повзрослеть! Жить самостоятельно.
– Я согласна. Только негде!
– Об этом должен муж позаботиться! Где он работает?
– Сейчас нигде. Уволился.
– А он кто по профессии?
– Физик.
– А поезжайте в Таллин! – вдруг предложила она. – Там есть варьете и разные НИИ! Вы – молодые! Самое время начинать новую жизнь!
– В Таллин? – неуверенно переспросила Тоська и тут же легко сказала: –  А почему бы и нет! Там даже на первое время есть, где остановиться! У меня в Таллине сестра живет. Учитель музыки в школе.
– А у меня там сестра в варьете работает, – поддержала ее настрой Анна Яновна. – Я дам тебе ее телефон. Как созреешь, позвони! Только не тяни!
Тоська записала номер и название варьете, поблагодарила:
– Я, как будто, другая стала после ваших уроков и репетиций! Жить захотелось! Мечтать!
– Не мечтай, а делай!

На следующий день смена разъезжалась. Прощаясь с Тоськой, Вера вдруг сказала:
– Зря мы с Витькой сюда приехали!
– Почему?
– А я не знаю, как мне теперь дальше жить. Правильно твой муж сказал про творческий оргазм! Я вот испытала… Теперь не знаю, что дальше…

***

В последний день своей работы в ИВЦ Тоська принесла торт. В обеденный перерыв сели пить чай.
– И куда ты теперь?
– В Прибалтику. К сестре.
– Не боишься? – спросила Майя и добавила с лучистой улыбкой: – Там, говорят, русских не любят!
– Почему?
– Ну... они – другие! Им не нравится, что русские живут с ними рядом. У них у самих уровень жизни лучше! Они хотят, чтобы только они этим пользовались.
– Но они здесь тоже с нами живут. Работают, в институтах учатся, поступают как национальные кадры без конкурса! – возразила Тоська, вспомнив свою старшую сестру Машу, золотую медалистку, не прошедшую по конкурсу в МГУ из-за таких вот национальных кадров. – И нравится или не нравится это нам!
– Они к евреям лучше относятся, чем к русским! – покраснев, заявила Алевтина.
– Если вспомнить, что они сделали с евреями у себя в войну, то даже страшно представить, как можно относиться еще хуже! – прямо посмотрела на нее Софья Яковлевна.
– Русским давно пора начать уважать себя! – побагровела Алевтина. – Строить страну для своих, для русских!
Начальница отвернулась, обиженно поджав губы. Алевтина утихла, а Лёня заполнил неудобную паузу:
– Запад. Почти Европа! Я там был на сборах.
– Там снимают фильмы про западную жизнь! – поддержала его Анна Викторовна, садясь на любимого конька: – Конечно, современные фильмы не сравнить с теми, что стали классикой: «Гамлет», «Последняя реликвия», «Евгения Гранде»! Какая экранизация Бальзака! Какие слова: «Всё вовремя приходит к тем, кто умеет ждать!» Актриса Шенгелая – образец аристократизма и достоинства. Таких актрис сейчас нет!
– К интеллигенции и специалистам там отношение хорошее, – равнодушно сказала начальница, отправляя ложкой в рот кусок торта.
– Такое ощущение, что я еду в эмиграцию! Нет, даже, что я – бесприданница, попадающая в богатое родовитое семейство!
– Точно так! В эмиграцию, как в замужество! В чужой дом, где надо ужиться с чужими людьми! Это тебе – не русские! – опять завелась Алевтина.
– Что вы ее все пугаете? – вступился Лёня.
– Мы ее просто предупреждаем, чтобы она заранее не радовалась! – лучезарно улыбнулась Майя.
– Да я не радуюсь.
– А вы, Тонечка, там уже были? – спросила Анна Викторовна.
– Да. Была. Не один раз...
– И когда в первый раз?

***

В первый раз?
          Это было давно...
Она сдавала последний экзамен зимней сессии. Первый курс. Первая сессия. То, что сдаст этот экзамен хорошо, она уже не сомневалась. Потому что, когда еще только готовилась к ответу, зашел декан факультета, присел рядом с экзаменаторшей и, наклонив голову к столу, что-то стал шепотом говорить...
Тоська прислушалась...
Декан просил профессоршу со вниманием отнестись к хорошо сдавшим предыдущие экзамены. Профессорша понимающе кивала... И Тоська, мельком глянув на кальсонную тесемку, выбившуюся из-под брючины декана, успокоилась. К ней это внимание относилось. Она перевела взгляд на окно.  Шел снег! И радостное чувство, близкое к состоянию счастья, овладело ею.
Сессия сдана! Стипуха обеспечена! А на зимние каникулы она едет к старшей сестре Маше в Таллин! И надо же! Такое совпадение: туда же на каникулы едет ее знакомый, с которым ее связывают начинающиеся отношения! Они напоминают ей киношные... Не настоящие... Но красивые! Как будто она – это не она, а видит себя со стороны...
«Надо же, какого ты себе кавалера отхватила!» – сказала ей Козлова-белая. Она учится в политехе, но знает всё про Тоську. И ее кавалер обсуждается... Еще бы, он – спортсмен, играет в ВИА на гитаре, поет... Похож на артиста Де Ниро... Ну и что, что он почти не учится? Времени нет. Попробуй всё успей из перечисленного! Он – лицо факультета и лицо института. В деканате это понимают и не грузят его учебой и плохими оценками на экзаменах...
Козлова-белая – сама страшная, и ей не нравится, что Тоська «отхватила» себе такого кавалера! Она не отхватывала... Ее отхватили... Но слова Козловой неприятно западают в душу...
  Тоська неопытна в любовных делах и не знает, как правильно надо себя в них вести. За пример берет поведение героинь в кино. А они ведут себя оригинально и так, как сама бы она никогда не повела. Однако надо соответствовать: именно такие героини и привлекают внимание мужчин, судя по фильмам, которые ставят взрослые режиссеры, воспитанные на нервных и эмоциональных героинях Достоевского, на личностях с непредсказуемыми поступками.
Но сегодня всё хорошо! И сессия сдана, и в Таллин едет, и ее кавалер туда же едет. Там есть база для спортсменов, и он будет тренироваться...
Они договариваются, как и где встретятся! Нет, все складывается как нельзя лучше! Как в кино! Нужен только хороший режиссер! Тоська сама себе плохой режиссер. Она обязательно всё испортит! Еще эта Козлова-белая!..
К черту Козлову! Всё будет хорошо!

Зимний Таллин...  В холодных каменных стенах средневековых домов старого города и булыжниках мостовых – запечатан дух прошлого. Далекого прошлого. Это чувствуют поэтические души… У Тоськи – душа поэтическая.

Влекут готические зданья,
Их шпили острые – иглой,
Полуистлевшие преданья,
Останки красоты былой.
И лабиринты узких улиц,
И вид на море из домов,
И вкус холодных, скользких устриц,
И мудрость северных умов...

Здесь живет ее сестра с мужем-военным. Сестра мечтает сделать из него генерала. Из него, считает Тоська, получился бы хороший футболист.
Они живут в двухэтажном деревянном доме с печками. Утром на кухне из открытой форточки пахнет сгоревшими торфяными брикетами, морем и свежей рыбой.
А может, так пахнут вещи, которые молодая соседка из квартиры напротив приносит сестре на продажу? Соседка работает в морском порту, и у Маши уже есть шубка под «котик» и красивая кожаная черная сумочка с приятно щелкающим замочком.
Тоська покупает на зимней улице у старушки-эстонки вязаную из деревенской шерсти шапочку. Идет легкий снег, падает на шапочку, старушка держит внутри нее свои озябшие руки... Такие шапочки модны в ту зиму. В киоске лежит журнал «Силуэт» с фотографией манекенщицы в такой шапочке на обложке.
Тоська надевает ее, когда идет на встречу со своим спортсменом-музыкантом. И они вдвоем долго бродят по заснеженному старому городу...
И падает снег... «Tombe la neige...» И легко и спокойно на душе... И нет белоснежного одиночества Адамо...

– Так когда была первый раз?
– Давно это было… Уже не помню…
– Вдвоем едете? – спросил альпинист Леонид.
Спросил с интересом. Тоська ему нравилась, и он давно хотел привлечь ее к своей страсти – альпинизму. В его группе были женщины-альпинистки, но они были не в его вкусе: мужиковатые какие-то, такие… свои «парни». А ему хотелось, чтобы была «близкая и ласковая, альпинистка моя, скалолазка моя!» Как в фильме «Вертикаль»! Он – как Высоцкий! А она – как актриса Лужина! У нее и улыбка такая же… И глаза зеленые, цвет меняющие на желтый… «Представляешь? В одной связке, в горах! «Лучше гор могут быть только горы!..» – Леня любил Высоцкого и считал его поэтом настоящим, в отличие от Пушкина. – «Нет, Леня, – отказала ему Тоська, – мы с тобой в одной связке быть никак не можем. Ты к Пушкину плохо относишься! А я его люблю. Мы с тобой – чужие…»
– С мужем? – конкретизировал свой вопрос альпинист.
– Да.
– Он, конечно, Пушкина любит! – не удержался он, чтобы не съязвить.
– И не только Пушкина! Меня – тоже!
– Леонид, при чем здесь Пушкин? – возмутилась Софья Яковлевна.
– Кто кого любит – нас это меньше всего интересует! – запылала Алевтина.
– Счастливого пути, Тонечка! Не забывай нас! – с улыбкой сказала Анна Викторовна, и все, сразу успокоившись, свели чашки с чаем, символично чокаясь на прощание.