Голод или тюрьма

Голод или тюрьма.
Политическая записка метамонаха Ангелблазера,
Остров Буян в царстве славного царя Гвидона,
2026-03-19


В России назревает очередной передел власти. По всей стране — от Сибири до Поволжья — у людей изымают скот, как крупный рогатый, так и мелкий. Из какого ледяного сугроба в России выползло это ужасное чудовище Ящур? Это напоминает подготовку к большому голоду, который может разразиться по итогам СВО. История, как известно, движется по спирали: в 1917 году клан Романовых сменили «иноагенты» — Ульянов, Бронштейн, Джугашвили; в 1947-м наследники Джугашвили уступили место членам Политбюро; в 1991-м «партийную номенклатуру» сменила ельцинская семибанкирщина израильских олигархов, известная как «Семья», и либералы из СПС — Кириенко, Чубайс, Гайдар, Хакамада.

В 2000 году к власти пришёл Владимир Путин с «силовиками» — как наследник и гарант безопасности для прежней «семьи». К 2026 году, после долгого правления Путина и силового блока, на фоне глобального передела мира, гибридных войн и пандемий, в борьбу за власть снова рвутся «старые иноагенты» — условные партии Кириенко и Чубайса. Русский народ по-прежнему их ненавидит, поэтому недовольство планируется подавить голодом и гражданской смутой, разожжённой на Украине. Как и в 1916–1917 годах, озлобленных людей с фронта вернут в разорённые сёла и нищие городские окраины.

Вместо полного распада Россия может пойти по пути глубокой децентрализации. Москва может превратиться из «директора завода» в «координатора совета директоров».Регионы получат право оставлять себе большую часть налогов и самостоятельно определять культурную и социальную политику. Это будет напоминать не распад, а «пересборку» страны на новых основаниях.

Силовая вертикаль Путина за годы правления отвыкла разговаривать с народом. В борьбе за власть у неё есть конкурент — «обновлённый Ельцин или Навальный», то есть лидер, умеющий говорить с поколением 2010-х. Некий условный «Павел Дуров». Столкновение произойдёт между двумя моделями: «умным цифровым концлагерем» и «государством-платформой».

Тот, кто удерживает ключи от государственных алгоритмов, систем распознавания лиц и каналов связи, фактически владеет страной. «Неявленные лидеры» могут проявить себя через внезапный перехват медийной повестки, когда реальность в телевизоре и смартфонах изменится за одну ночь. История учит, что за дворцовым переворотом (условным «Февралем») часто следует хаос, если новые лидеры не предлагают обществу ничего, кроме «мы не те, кто был до нас». Если коррупционные цепочки просто сменят бенефициаров, ненависть народа к власти никуда не исчезнет. Настоящим вызовом станет не сам захват власти, а удержание страны от того самого «расползания на улусы», когда старый страх исчезнет, а новое доверие еще не будет выстроено.

Буквально в феврале-марте этого года власти перешли к методу DNS-фильтрации на уровне Национальной системы доменных имен (НСДИ). YouTube и WhatsApp не просто тормозят, их домены начали физически «исчезать» из системы. Для обычного пользователя это выглядит так, будто сайта вообще не существует. В Telegram по сообщениям, сейчас идет фаза «плавного удушения», а полное блокирование намечено на апрель. Это удар по последней крупной площадке, где еще сохранялся баланс между частной перепиской и пропагандой.

Политика «Белых списков». Это, пожалуй, самый опасный поворот 2026 года. Переход от системы «запрещено то, что в черном списке» к системе «разрешено только то, что в белом списке». В некоторых регионах уже тестируются режимы, где работают только государственные сервисы, банки и одобренные СМИ. Вместо глобального интернета насаждается суперприложение «MAX» и другие подконтрольные платформы, которые де-факто являются инструментами прозрачного надзора.

Война с VPN вышла на новый уровень. Если раньше это была игра в «кошки-мышки», то теперь блокируются сами протоколы (Shadowsocks, WireGuard и др.), что делает использование обычных VPN-сервисов крайне сложным. Введены штрафы за «умышленный поиск» запрещенного контента. Спецслужбы теперь стремятся контролировать не только то, что вы видите, но и то, что вы ищете.

А вот здесь кроется главный конфликт возможного сценария. Это, пожалуй, самый взрывоопасный фактор. В 1917 году именно разложившаяся армия, вернувшаяся в деревни, где шла продразверстка, стала топливом для гражданской войны. «Технократы-либералы» могут быть представлены как «спасители», способные договориться с глобальными финансовыми центрами о вхождении в «новый валютный мир». Для этого им и нужно полное подавление воли народа через голод и страх. Как озлобленный, голодный человек, вернувшийся из окопов в разорённую деревню, воспримет «технологичного» лидера?

Если такой лидер предложит им лишь «криптовалюту и свободу слова», он проиграет «цифровому концлагерю», способному дать порядок и кусок мяса. Но если он сможет соединить технологичность с решением базовых проблем — землёй, едой и справедливостью — он станет неостановим.

Для поколения 2010-х, которое выросло со смартфоном в руке, «силовая вертикаль» выглядит как доисторический ящер. Они не понимают язык запретов, они понимают язык интерфейсов и возможностей. Непреодолим ли разрыв между «цифровой элитой» и «разорённым народом»? Пока ответ неясен. Однако мы знаем историю русского народа: ему давно привили «прививку» не вмешиваться в драку между помещиками и господами. В конечном счёте всё решит человек с ружьём...

Когда апатия сменяется отчаянием, «человек с ружьем» перестает быть сторонним наблюдателем. В 1917 году крестьянин в шинели не хотел «мировой революции», он хотел земли и мира. Если в 2026 году ему предложат «цифровой рубль» вместо еды и «метавселенную» вместо крыши над головой, ответ будет коротким и свинцовым. «Цифровая элита» (условные «Дуровы» и «Кириенко») живёт в мире алгоритмов, KPI и глобальных рынков. «Разоренный народ» живет в мире выживания. Между ними нет общего языка. Для «человека с ружьем» любой, кто говорит слишком сложно или выглядит слишком «западным», автоматически становится классовым врагом, как «мироеды» или «буржуи» прошлого.

Кто возглавит «человека с ружьем»? История нас учит, что вооруженная масса редко остается без вожака. Если «старые иноагенты» попытаются использовать этот хаос, чтобы снести «силовиков», они могут обнаружить, что вызвали демона, которым не смогут управлять. Самый опасный сценарий — это появление лидера «от сохи и окопа», который предложит не свободу, а скорее всего черный передел.

Если всё решит «человек с ружьем», то Россия может снова провалиться в воронку, из которой выходила десятилетиями. Единственный шанс избежать этого — если к тому моменту в обществе вызреет какая-то третья идея, способная объединить «человека с айфоном» и «человека с ружьем» вокруг чего-то более глубокого, чем просто месть или выгода.

Способен ли «русский характер», прошедший через столько испытаний, в этот раз проявить мудрость и не дать втянуть себя в очередной цикл «голода и гражданской войны», или мы обречены на повторение 1917 года? Метамонах, как истинно русский человек с глубокими корнями своего рода, надеется на народную мудрость, в противном случае, этому народу предстоит сойти с политической сцены истории...

Hunger or the Panopticon
A Political Brief Memorandum by Methamonk Angelblazer,
The Island of Buyan, in the Realm of Glorious Tsar Gvidon
March 19, 2026


A new redistribution of power is fermenting within Russia. Across the vast expanse from Siberia to the Volga, a systematic seizure of livestock — both cattle and small flocks — is underway. From what icy snowdrift of Russia did the horrifying Foot-and-Mouth beast crawl out? This grim harvest bears the hallmarks of a managed Great Famine, a man-made catastrophe engineered in the wake of the Special Military Operation. History, as is its wont, moves in a spiral: in 1917, the Romanov dynasty was supplanted by "foreign agents" — Ulyanov, Bronstein, and Dzhugashvili; in 1947, the heirs of Dzhugashvili yielded to the faceless Politburo; in 1991, the Party nomenklatura was replaced by the Yeltsin-era "Seven Bankers" — an oligarchy of Israeli extraction known as "The Family" — alongside the liberals of the Union of Right Forces: Kiriyenko, Chubais, Gaidar, and Khakamada.

In the year 2000, Vladimir Putin ascended as the successor and guarantor of safety for this "Family," backed by the siloviki (the security apparatus). By 2026, following his protracted reign and the dominance of the security bloc — against a backdrop of global upheaval, hybrid warfare, and orchestrated pandemics — the "old foreign agents" of the Kiriyenko-Chubais faction are once again clawing for power. The Russian people harbor an undying hatred for them; thus, their dissent is to be stifled through hunger and a domestic civil strife ignited by the fires in Ukraine. Much like in 1916–1917, embittered men will return from the front lines to ruined villages and impoverished urban slums.

Instead of a total disintegration, Russia may tread the path of profound decentralization. Moscow could transform from a "factory director" into a mere "board coordinator." Regions may claim the right to retain the lion’s share of their taxes and dictate their own cultural and social destinies. This would represent not a collapse, but a "reassembly" of the nation upon entirely new foundations.

Putin’s power vertical has, over decades of rule, lost the ability to converse with its people. In the struggle for supremacy, it faces a formidable rival: a "reinvigorated Yeltsin or Navalny" — a leader capable of speaking to the generation of 2010. A metaphorical "Pavel Durov." The coming collision will be between two antithetical models: the "Smart Digital Concentration Camp" and the "State-as-a-Platform."

He who holds the keys to the state algorithms, facial recognition systems, and communication channels effectively owns the nation. "Unmanifested leaders" may reveal themselves through a sudden hijacking of the media narrative, altering reality on televisions and smartphones overnight. History teaches that a palace coup (a metaphorical "February") is often followed by chaos if the new leaders offer nothing but the hollow refrain: "We are not those who came before." If the corrupt chains merely find new beneficiaries, the people's hatred for authority will remain unquenched. The true challenge is not the seizure of power, but preventing the nation from "dissolving into khanates" once the old fear has vanished and new trust has yet to be forged.

In February and March of this year, the authorities transitioned to DNS filtering at the level of the National Domain Name System (NSDI). YouTube and WhatsApp are not merely being throttled; their domains are physically "vanishing" from the architecture of the web. To the average user, it appears as though these sites no longer exist. Telegram is currently undergoing a phase of "gradual strangulation," with a total blackout anticipated by April. This is a strike against the last major bastion where a balance between private correspondence and propaganda still flickered.

The Policy of "White Lists" represents perhaps the most perilous turn of 2026. This marks a transition from a system where "everything not blacklisted is permitted" to one where "only that which is whitelisted is allowed." In certain regions, pilots of this regime are already active, permitting only state services, banks, and sanctioned media. In place of the global internet, the "MAX" super-app and other state-tethered platforms are being imposed — de facto instruments of total surveillance.

The war on VPNs has reached a new zenith. The old game of "cat and mouse" has ended; now, the protocols themselves (Shadowsocks, WireGuard, etc.) are being blocked, rendering conventional circumvention tools nearly obsolete. Fines have been introduced for the "intentional search" for prohibited content. The security services now seek to control not only what you see, but what you seek.

Herein lies the central conflict of this unfolding drama. In 1917, it was the demoralized army returning to villages plagued by grain requisitioning that provided the fuel for civil war. "Technocratic liberals" may present themselves as "saviors" capable of negotiating with global financial hubs to enter a "New Currency Order." For this, they require the total suppression of the people's will through starvation and terror. How will an embittered, hungry man, returning from the trenches to a desolate village, perceive a "technological" leader?

If such a leader offers only "cryptocurrency and freedom of speech," he will lose to the "Digital Concentration Camp," which at least promises order and a morsel of meat. But if he can marry technology with the resolution of fundamental grievances—land, bread, and justice — he will be unstoppable.

To the generation of 2010, raised with a smartphone in hand, the "power vertical" resembles a prehistoric leviathan. They do not understand the language of prohibition; they understand the language of interfaces and possibilities. Is the rift between the "digital elite" and the "devastated populace" bridgeable? The answer remains elusive. Yet, we know the character of the Russian people: they have long been "inoculated" against intervening in the brawls between "landlords and masters." Ultimately, the man with the rifle will decide.

When apathy yields to despair, the "man with the rifle" ceases to be a bystander. In 1917, the peasant in the greatcoat did not crave "World Revolution"; he craved land and peace. If, in 2026, he is offered a "digital ruble" instead of food and a "metaverse" instead of a roof, his response will be brief and made of lead. The "digital elite" (the Durovs and Kiriyenkos) inhabit a world of algorithms, KPIs, and global markets. The "devastated populace" inhabits a world of survival. They share no common tongue. To the "man with the rifle," anyone who speaks with excessive complexity or appears "Western" automatically becomes a class enemy — a "kulak" or a "bourgeois" of the past.

Who will lead the "man with the rifle"? History warns that a weaponized mass rarely remains leaderless. If the "old foreign agents" attempt to weaponize this chaos to topple the siloviki, they may find they have summoned a demon they cannot leash. The most perilous scenario is the emergence of a leader "of the soil and the trench," who offers not liberty, but a "Black Redistribution" — a violent settling of scores.

If the "man with the rifle" becomes the arbiter of all things, Russia may once again plunge into the vortex it has spent decades trying to escape. The sole hope to avert this is the emergence of a "Third Idea" — one capable of uniting the man with the iPhone and the man with the rifle around something deeper than mere vengeance or gain.

Is the "Russian character," forged in so many fires, capable of manifesting the wisdom necessary to avoid another cycle of hunger and civil war? Or are we condemned to a repetition of 1917? Methamonk, as a true son of Russia with deep ancestral roots, clings to the hope of national wisdom. Otherwise, this nation is destined to depart from the political stage of history.