3 глава

Морожинов втащил мокрую связанную по рукам и ногам тётку.
– Ты что, воду в джакузи напустил?
– Нет, это из неё вылилось. Слёзы.
Рот кухарки был залеплен синим скотчем, на щеках – бороздки от сырости, которые смыли японский макияж. Тётка бешено вращала карими узкими глазами, пока не увидела тело под пледом. И тут она замерла и завыла.
Пирожинов не поверил ни единому её слову. Жестом приказал развязать и отклеить.
– Я боюсь рецидива, товарищ капитан, – дрожащим голосом произнёс Морожинов.
Товарищ капитан только зыркнул глазом. Правым. Потом левым. Доверял он сержанту, но «делай, как я говорю!»
Оковы спадали, а тело кухарки на глазах оплывало, пока не упало навзничь. Из расклеенного рта выпал язык.
– Кого-то она мне напоминает... Нашатырь! – вскричал Пирожинов, строевым шагом промаршировал к подозреваемой и шлёпнул по щеке. И тут безвольно лежащая в «обмороке» тётка вмазала Пирожинову, он отпрянул, и это дало возможность кухарке вскочить и ринуться к трупу. Еле-еле успел схватить её за пухленькую ногу и приковать к стойке бара.
– А кому нашатырь? – спросил, наконец, сержант.
– Мне! – и понюхал. – Что вы себе позволяете, кухарка?
– Золотые мои люди! Не кухарка, а повар, и не я. Я одна в четырёх лицах, – и она рассказала, кто она такая.
– Брахма, а не тримурти! – восторженно сказал Морожинов.
– У меня к вам вопросы, – начал допрос капитан.
– Ты ж мой голубчик! Ни одного ответа, пока я не уберусь!
– Куда? – поинтересовался Морожинов, а Пирожинов и дал ей пятнадцать минут.
Ровно через пятнадцать минут – ни пылинки, зеркала блестят, полы натёрты, посуда вымыта, мусор вынесен, дыра на потолке залатана, граффити на стене отредактированы.
– А вот теперь, золотые мои рыбки, птички, мышки, зайки и остальные 666, может, меньше, я готова! – она усадила своё пухленькое тело в кресло, сжала натруженными ручками подлокотники и жалостливо посмотрела на убитую.
– Чем вам не понравилась моя голова? Вы об неё разбили китайскую вазу, купленную на «Сотбис»!
– Что ты, мой сладкий! Твоя голова мне очень понравилась. Никакая ваза не стоит твоей головы! Но ты зачем-то залез на хозяйку. Она лежала, как подбитый рогаткой воробышек, а ты... Ты хотел надругаться?
– Я щупал пульс!
– Ой, прости меня, дуру набитую! Ты хотел только добра! Я могу к твоей шишке приложить пятак. Я пекла блинчики, потом обернулась и увидела, как ты...
– Что-то о вас в протоколе – ни слова. И куда делись блинчики?
– Не знаю, дружок, не знаю. Когда ты упал, как подрубленный дуб, из дыры в потолке выпал доблестный товарищ сержант, схватил и уволок меня в ванную.
– Кто вас устроил сюда горничной, домработницей, экономкой и поваром?
– Хозяин устроил через клиринговую компанию «Угоу».
– «Угоу»? Вы лжёте! Документы подделаны! Вы не японка! Вы китаянка!
Тётка побледнела:
– Что ты, мой хороший!
Тётка заплакала:
– Как ты узнал, догадливый?
Тётка зарыдала:
– Хорошо, тебе, мой золотой, всё скажу.
Её досье, которое капитан получил только что, было точным: она была матерью убитой девушки, украденной во младенчестве злыми людьми. Потому и устроилась работать поближе к любимой потерянной когда-то дочке.
И тут Пирожинов прозрел. Он вспомнил, что убитая девушка была похожа на кухарку как две капли воды разного возраста. Он уточнил:
– Где лежали ножницы?
– Рядом с блинами и с иголкой с нитками. Я ими подравнивала блины до одного размера.
– А зачем иголка с ниткой?
– Дитя моё! А чем ещё заштопывать дырки на блинах?
Внутри Пирожинова похолодело: он вдруг осознал глубину своего заблуждения. Как он мог подозревать эту странную любящую женщину? Пусть она и разбила вазу о его голову, но разве этот её поступок мог сравниться со всепоглощающей материнской любовью?
– Сержант, что вы делали на потолке?
– Ловил кота, – покраснев от стыда, сказал Морожинов.
– Вы что, не знаете, что коты погубят мир?! Но пока кот погубил вас! Это вы убили несчастную дочь этой несчастной женщины, которую потом бросили в джакузи! Неужели позарились на перстень?
Морожинов бросился в ноги несчастной кухарки:
– О, простите меня! Я заслуживаю самой серьёзной высшей меры!
Под пледом рыдал труп:
– Мама! Мамочка!
Кухарка бросилась к телу, обняла его, орошая слезами плед:
– Я здесь, моя дорогая, я всегда буду с тобой!
И никто не посмел упрекнуть её в том, что слёз было маловато.
И тут все прислушались: никакого душераздирающего ультразвукового зова!