Начетник. Рассказ 1916 года

НАЧЕТНИК
(Из страничек Первой Мировой войны)


Утро было пасмурное. Густой, молочно-белый туман ночи не мог побороть даже первые, жгучие лучи апрельского солнца. Густой, неподвижный туман над топкими болотами Полесья прихотливыми облаками клубился среди зелени кустов, вековых дубов, кленов, рябины; ползал по стволам деревьев, точно стараясь добежать до верхушек горделивых тополей и оттуда накрыть все — лес, поле; обрывался и разорванными клочьями падал вниз, в родную воду. Лучи солнца, как непобедимая светло-небесная рать, врывались в самую гущу тяжелого тумана, переливались в нем красными полосами и, добравшись до земли, радостно-победно бегали по темным стволам, по мокрой земле, по камням, поросшим мхом, — и побежденный ими туман бежал, дрожа и клубясь.
Улыбнулись ясному небу яркие цветы, облегчённо вздохнула земля, шумливо заиграли веселые ручейки, золотом загорелись воды, и самоцветными камнями зажглись крупные капли росы.
Туман бежит беспорядочно, быстро, разорванными мутно-серыми полосами, и тоже быстро, как в сказке, то там, то сям из пелены тающего тумана вырисовываются отдельные, серые фигуры солдат, дальний лес, роща и сероватый гребень неприятельского окопа.
Ясное, радостно-веселое утро прогнало последние остатки сырой, нездоровой ночи. Солдаты, согнувшись, выходили из окопных землянок, грели чай, и с наслаждением грелись на солнце. Как и всегда; лениво-равнодушно «ухала» никогда неумолкаемая артиллерия. Но в окопах №№ стрелкового полка было сравнительно спокойно. Артиллерийская дуэль гремела справа за лесом. Стрелки, пользуясь затишьем, сушили амуницию, болтали, смеялись, некоторые писали, лежа на земле, письма и чинились. Характерно резкий звук мотора заставил всех поднять голову. Низко над окопом, вынырнув из-за тыловой рощи, пронесся наш аэроплан и жаворонком взвился в вышину. На минуту пропал в белом облаке и черной точкой мелькнул высоко в темно-синем небе.
— Здорово махнул! — с горделивой радостью крикнул стрелок Тихонов. — На разведку, должно быть.
Звук мотора таял, пропадал... Все занялись опять своим делом.
— Смотри, ребята, австрияк, — нервно закричал часовой.
Все бросились к брустверу.
— Два, едят те мухи с комарами!
— И то, два! Эх ты, Господи! — волновались стрелки, с тревогой смотря на две точки неприятельских аэропланов.
— Пронеси, Господи! — прошептал кто-то.
Некоторые широко крестились.
Левый неприятельский аэроплан стал забирать вверх. Наш, казалось, неподвижно лежал в мягкой воздушной синеве.
— Кто, ваше благородие, на аппарате? — слегка дрогнувшим голосом спросил унтер Руднев.
— Мятлев.
— Ну, этот выдержит, — радостным хором закричали стрелки. — Он ловкий.
И сразу стало всем легко и весело, пропала страшная напряжённость и страх.
Аппарат Мятлева неожиданно, быстро упал вниз.
Невольный крик ужаса вырвался из груди стрелков, все схватились за винтовки, точно хотели помочь в неравной борьбе любимому летчику.
Мятлев таким же быстро неожиданным жаворонком отлетел в сторону и стрелой поднялся над остановившимся неприятелем.
— Здорово, ваше благородие, — поддай ещё раз!! — кричали стрелки.
Неприятельский аппарат тоже метнулся в сторону, и вдруг, затрепетав крыльями, как подстреленная птица, стал падать.
Мятлев подымался всё выше и выше и скрылся в облаках.
Второй неприятельский аэроплан стоял неподвижно, точно в раздумье, и вдруг стал тоже быстро подыматься.
Мятлев вынырнул из облаков и летел в нашу сторону, а за ним неприятель.
Всё громче и громче стучит мотор, яснее аппараты.
Мятлев опять сделал неожиданно-резкий поворот и сбоку налетел на неприятеля.
Стрелки молчали, очарованные красивым, смелым воздушным боем.
Раненый или побитый австрияк повернул обратно.
Победно-гордо летел Мятлев.
— Ура! — закричали стрелки пролетавшему над окопами герою.
И казалось, что юное лицо Мятлева, такое круглое, румяное, каким рисуют на конфектных коробках деревенских ребят, улыбнулось.
Аппарат улетел, растаял шум мотора...
Яркое солнце заливало все, и вдруг стемнело от налетевшей черной тучи. В легком полумраке ясно вырисовывался неприятельский окоп, залитый водой и брошенный вчера австрийцами.
— Далеко не уйдёт, видно, за лесом схоронился, — гадали стрелки. — Ныне ночью узнаем.
Опять выглянуло солнце и точно проглотило черту неприятельского окопа.
Лёгкий ветерок зарябил воду впереди окопа, закачались зелёные сучья, закупались в воде. Зыбь бежала серебряными точками, загоралась золотом, казалось — нет края водному пространству.

На русский лоб немецкой каски
Мне не надеть, мне не надеть;
Её орлу от нашей встряски
Не полететь, не полететь. —

Запел приятным голосом стрелок Силов: сперва нехотя, а потом дружно подхватили другие припев песни.
— Тьфу! — отплюнулся красивый Харитонов, порывисто встал и вышел из окопа.
Медленно, спокойно, точно не слыша неприятельских пуль, дошел он до рощи и на минуту остановился среди частых дерев. Из окопа, весело прыгая по земле, бежала солдатская песня, а из рощи тихо доносилось гнусавое пение. Казалось, там не пели, а тянули одну бесконечную, тягуче-скучную ноту, но, слушая ее, Харитонов радостно улыбнулся и быстро пошел вперед.
5-я рота № Сибирского стрелкового полка, как и весь полк, в большинстве состоял из старых родовых раскольников, деды которых давно ушли от «Никонианской России» в далекую Сибирь спасать свою правду и веру.
Харитонов был ротным начетником.
После страшных боев у Варшавы полк сильно поредел, и в его ряды влились маршевые роты тверяков и ярославцев. Старые стрелки-раскольники сторонились табачников, но боевая жизнь скоро расплавила резкую, в мирное время непримиримую, грань между ними. В бою твердо стояли плечо с плечом раскольники и табачники, но в затишье и на отдыхах староверы, свято оберегая свои обычаи и обряды, сторонились. Те и другие любили друг друга, привязывались и незаметно сходились.
Харитонов, раздвигая кусты, вышел на небольшую поляну. Человек тридцать свободных от службы стрелков-сибиряков пели заунывными голосами. Запел и Харитонов, а из окопов, в красивые старые слова песнопений, вплетали залихватский военный мотив. День проходил, против обыкновения, спокойно.
Мягкие, едва уловимые сумерки смягчали ослепительный блеск ясного дня, и все: деревья, холмы, роща, точно покрылось легкой пеленой. Пахнуло сырой свежестью, пронесся ветерок и замер. Почернела вода. Громко и властно заквакали многочисленные лягушки. Солнце устало уходило за гребень жёлто-грязных холмов; брызнуло лучами, и ожили холмы, зазолотились, стали чистыми, красивыми, и как-то сразу пропало всё, точно неведомо откуда-то упала густая тьма и поглотила светлые переливы гаснувшего дня.
Стало темно, и всё слилось с темнотой — и небо, и земля. Всё притихло.
Так же неожиданно, как пришла, тьма стала редеть; вырисовывались деревья, и роща, сверкнула сталью река, закачалась полая вода, но всё это было, точно другое. Казалось, в минутное царство густой тьмы природа успела сбросить с себя светло-праздничный наряд дня, надела тёмные мягкие одежды ночи.
Замолчала артиллерия. Тихо...
Тишина убаюкивает стрелков, навевает сладкую дрёму и далёкие, дорогие воспоминания. В тёмном небе зажглась первая звёздочка и погасла, зажглись ещё и ещё... Скоро всё небо было усеяно блестящими точками. Засеребрилась серая тьма, точно ожила, задвигалась, заговорила смутными неясными звуками ночи...
Тихо отошла от окопа большая лодка на разведку. Красавец Харитонов стоял у руля, гребцы, послушные движению руки рулевого, то налегали на вёсла, то застывали неподвижно, и с приподнятых лопастей серебряным звоном падали капли. Журча между кустами, задевая днищем за пни и кочки, осторожно двигалась лодка. На носу лежал унтер Ракитин, зорко всматриваясь в даль.
Что-то напряжённо-страшное чувствовалось в насторожившейся ночи, в неподвижных кустах и деревьях, наполовину погружённых в воду.
Остановились, прислушались и опять пошли дальше.
Неясный шум, неопределённый, расплывчатый, как ночь, ударился о борт лодки. Схватились за винтовки и ждали. Нельзя было определить, с какой стороны долетает шум. Унтер махнул рукой. Харитонов повернул руль, и лодка поплыла по опушке леса. Лес загибал коленом. Осторожно, почти наощупь, вели лодку среди дерев.
Через полчаса вышли на поляну, и сразу их встретил шум неприятельских голосов. Громко и нервно залаяла собака, лодка нырнула в кусты. Отсюда ясно было видно вторую линию неприятельских окопов. Запаяла ещё собака. От неприятельских окопов отделились три лодки.
— Утекай, — прошептал унтер.
Оттолкнулись шестами и опять точно утонули во мраке ночи.
Шум неприятельских вёсел затих. Вынырнули из-за леса и на вёслах смело поплыли наискось — к своим окопам, и вдруг, неожиданно в мягких кустах наткнулись на сторожевую неприятельскую лодку.
Резкий звук выстрелов разорвал тишину ночи. Неприятельская лодка быстро уходила, не переставая стрелять.
— Стой! — крикнул унтер, схватился за грудь и зашатался.
Ближние стрелки подхватили и положили на дно.
Прошло несколько томительных минут.
— Умираю, братцы, — прошептал унтер. — Священника бы!
— Где взять-то, — тихо проговорил стрелок Иванов. — Може, дотянешь.
— Где дотянуть! — и, глубоко вздохнув, добавил:
— Харитонов, ты у своих за священника. Помоги умереть.
Харитонов вздрогнул, — побледнели, нахмурились староверы.
— Братцы! — простонал унтер.
Харитонов бросился к умирающему и остановился.
— Исповедывай, — глухо бросил бородатый стрелок.
— Успокой душу. Одному Богу веруем, — просили стрелки.
Харитонов стал на колени перед умирающим и начал исповедывать.
Унтер заговорил тихо, и вдруг светло улыбнулся и вытянулся.
Наступила жгучая тишина.
— Умер! — прошептал, вставая, Харитонов.
Стрелки обнажили головы.
Староверы тягучими голосами запели заупокойные стихи. Им вторили, как умели, тверяки и ярославцы. Два мира слились вместе в огневом крещении войны. Два хора пели и при опускании в братскую могилу Ракитина.


Род. Жизнь
(Смоленские Епархиальные Ведомости. 1916. № 16 (16–31 августа). Отдел неофиц. С. 376–381).

Подготовка текста и публикация М.А. Бирюковой