Глава 2. Варьете Фейшнера

 Забытые имена


Тоська шла по узенькой улочке Старого города, разглядывая серые каменные стены зданий, которые обязательно должны были хранить тайны. Когда-то она, еще студентка-практикантка, была на экскурсии со своими подопечными учениками. Экскурсовод с «антимолочной» фамилией Никифоров («Не кефиров», смещал он ударение) знал много этих городских тайн и рассказывал им о них.
Она шла после выполнения задания завхоза Дома Гросмана: обновить стенд для стрельбы в тире новыми рисунками, современными и веселыми.
Тир как раз и находился в одном из таких старых зданий. Наверное, он тоже хранил какую-то свою тайну, а может здесь раньше был обычный склад с большими серыми крысами.
Заведующий тиром, пожилой мужчина из бывших военных, встретил ее доброжелательно и даже поучил стрелять из пневматической винтовки по мишеням. Тоська пару раз промазала, один раз попала: завертелся пропеллер на самолетике.
Потом ветеран вывесил табличку, что тир закрыт по техническим причинам и ушел на улицу курить, а Тоська принялась за работу.
Она нарисовала на стенде современных персонажей мультиков Волка, Зайца, веселый пейзажик с голубым небом, белыми облаками и красным солнышком.
– Закончила, – выглянув на улицу, позвала она ветерана.
– Ну что, – одобрительно оглядел он ее работу. – Хорошо! Живенько так!
– Больше ничего не надо?
– Да нет. Свободна. Николаю Иссаковичу – привет!

  На тротуаре у старого каменного дома стояла небольшая группа экскурсантов. Слышался громкий голос экскурсовода.
Тоська подошла поближе. Надо же! Это был тот самый Никифоров, экскурсовод с «антимолочной» фамилией.
– Бывшее кафе Фейшнера… – вдохновенно звучал его голос. – Запах сдобы и свежесваренного кофе стоял здесь с утра. А вечерами звучала живая музыка Брамса и Листа. Сын кондитера Генриха Готлеба Фейшнера, Генрих Артур, окончив лейпцигскую консерваторию, вернулся домой профессиональным композитором и стал владельцем этого кафе-кондитерской. Теперь здесь собирались его друзья: молодые литераторы, поэты, музыканты. Приезжал в Ревель из Тойла Игорь Северянин, «король поэтов», и, вздернув подбородок, играя «роль гения», читал свои стихи и переводы стихов своего друга, «певца эстетизма» поэта Алексиса Раннита. Поэтические строки ложились на музыку, которая уже звучала в оригинальном и утонченном музыкальном воображении композитора Генриха Фейшнера.
Поэт Раннит слушал декламацию, аккуратно выпуская кружевные облачки дыма. Белели бесстрастные лица женщин, одно лицо волновало: оно, как вуалью, было окутано прозрачным дымком, поднимающимся из чашки с кофе, поднесенной к розовым губам...
 
Много кружев табачного дыма
мной развешано под потолком.
Ликов женщин мел розов от грима.
Я любуюсь тобою тайком...

Я читаю в лице твоем детском, –
что от краски свежее, чем торт,
что дороже молитвы поэтской
для тебя кофэ поданный сорт! 

Однажды поэт и философ Рихард Рудзитис, будущий «бард святого Грааля», как его назовут Рерихи, приехал из Риги к другу Алексису Ранниту, и тот привел его в кафе Фейшнера.
Он не пригласил его к себе домой, в свое святилище, куда он приглашал своих редких гостей. Рудзитиса это задело, но он философски-мужественно отсидел в прокуренном воздухе кафе, и к концу у него возникло сравнение его дымной атмосферы с «преддверием ада» и когда...
– Зачем вы рассказываете нам об этих, никому неизвестных людях? – вдруг перебил экскурсовода крупный мужчина в шляпе и даже недовольно повернулся, оглядывая слушающих и призывая к поддержке: – Зачем вы о них вспоминаете?
Тоська успела рассмотреть на лацкане его пиджака значок в виде красного знамени c профилем писателя Горького, цифрой 50 и надписью «Союз писателей СССР».
«Потом побежит жаловаться. И пришлют проверку, и экскурсоводу опять повысят категорию. Он про такой случай рассказывал. А может, сейчас уже всё серьезней?» – подумала Тоська. Наверное, экскурсовод подумал так же.
Он быстро глянул на писателя и сказал:
– Это уже давно забытые персонажи забытого кафе Фейшнера! – и с улыбкой добавил: – Кстати, здесь пекут очень вкусные слоеные пирожки. Особенно вкусны с морковной начинкой! Продолжаем нашу экскурсию. Проходим дальше…

«Неизвестные никому и вспоминать о них не надо! Поэта Ходасевича тоже не хотели вспоминать… А вспомнили. Стихи, как светлячки в ночи…» – думала она, идя домой. Гросман разрешил ей, как закончит в тире, не возвращаться на работу.
Дома был муж. Сидел за столом, что-то писал в тетради. Она присела к нему за стол.
– Ты знаешь такого поэта Алексиса Раннита?
– Стихи знаю. В переводе Северянина. Вот помню…

Седого моря шелк, взгляните,
весь в узких бликах скучных чаек. ; На синепламенном граните ; тишь севера, сидит, качаясь…

– Мне даже показалось, что я услышала крики чаек и морем запахло.
– Северянин умел создавать пространство цвета и звука.
– А Раннит?
– Он, вообще-то Алексей Долгошев.
– Русский? – ахнула Тоська.
– Наполовину. На русском я его стихов не читал. Только некоторые переводы знаю.
– Всё-то ты знаешь!
– Ну не совсем всё… А почему ты про него спросила?
– Один экскурсовод сейчас рассказывал и даже продекламировал его стихотворение, тоже в переводе Северянина.
– А почему экскурсовод о Ранните заговорил?
– Он про бывшее кафе Фейшнера рассказывал…
– А я и про него тоже знаю… – сказал он даже с некоторым удивлением.
– А про кафе ты откуда знаешь? – удивилась и Тоська.
– У Яана Крооса прочитал. В его романе «Полет на месте».
– И что там?
– Значит, так… В сороковом году кафе было национализировано и переименовано. Потом пришли немцы. Вот Кроос кафе и описал в это время. Как картину нарисовал… – он отвел взгляд в сторону, побегал глазами и продолжил, вспоминая: – Гнетущая комбинация винно-красного и черного цветов... с приходом немцев незыблемо сохраняла свой символ: кровь и насилие… и немцы, разбросанные среди публики сине-зелено-серыми пятнами, были будто разбрызганный свинец…
– Хорошо!
– Там теперь работает варьете! – Глеб поворошил на столе стопку газет, вытащил одну.
– Вот смотри – объявление о дополнительном наборе в труппу. Не хочешь попробовать? Помнишь, как в зимнем санатории на пуантах под песенки Чайковского плясала?
– Помню. Не плясала, а танцевала! И не под песенки! Мне Анна Яновна, кстати, дала рабочий номер телефона своей сестры, работающей в варьете. Ее Пяйве зовут. А я сразу нашла работу художника и не позвонила. И очень правильно сделала. Когда ты с завода ушел, кто нас выручил? Вот! Сотрудники Дома. А в варьете никто бы не стал помогать!
– Ну сейчас-то нас вроде не выгоняют! Позвони!
– А моя работа?
– Всё успеешь! Николай Исаакович прикроет.
– Ну да… – кивнула Тоська.– А какой там номер телефона?
Глеб подсунул газету, она достала из сумки записную книжку, нашла номер…
– О, тот же самый! Звонить не буду. Когда там просмотр? В субботу?


 Варьете

И в субботу Тоська отправилась в варьете Фейшнера наниматься в труппу. Поднялась по широкой лестнице кафе, вошла в полутемный зал. Дневной свет из дальних больших окон, неплотно задернутых шторами, тускло освещал его. Тоська увидела панели винно-красного и черного цветов. «Надо же, как в романе!» В глубине зала на фоне светлого задника проступали контуры высокой круглой сцены. Перед ней за столами сидели люди, разговаривали, курили. Над ними, в узкой полосе света, клубился дым.
«Много кружев табачного дыма мной развешано под потолком...» – вспомнился поэт Раннит.
Тоська не любила запах дыма в помещении.
Зато вечером в морозном воздухе на узкой улочке  Старого города с удовольствием вдыхала аромат дыма модных сигарет «Золотое руно» от идущего впереди прохожего. Такой медово-ванильный аромат в сочетании с запахом свежего снега ей нравился.
Молодой черноволосый мужчина повернулся к ней.
– На конкурс? Переодеваться и на сцену!
Тоська переоделась в гримерной, поднялась на сцену. Давно она не танцевала. Но как только зазвучала музыка, тело сразу ожило и подчинилось ее ритму. Она танцевала, стараясь не смотреть на лица сидящих в зале. Некрасивая женщина в очках курила, жадно затягиваясь, как будто заглатывала воздух. Выпуклые глаза под толстыми стеклами очков ничего не выражали. Остальные курящие молодые артистки шушукались между собой совсем неблагожелательно. Особенно ядовито сверкали глаза у одной, носатой брюнетки.
– Ты сначала ее научи ходить! – громко бросила она черноволосому. Но тот не обратил внимание на реплику опытной интриганки. Он разглядывал Тоську. Доброжелательно и с удовольствием. Это придавало ей уверенности.
– Пяйве, – обратился он к курящей женщине в очках, когда закончилась музыка, и Тоська сошла со сцены. Пяйве, последний раз заглотнув дым, затушила сигарету, поднялась и неспешно подошла тяжелой походкой бывшей балерины.
– Возьми ее данные, и на следующей неделе жду ее на репетиции!
– Думаешь – «золотая рыбка»? – критически оглядела она Тоську в упор сквозь толстые стекла. Деликатность ее, видимо, была утрачена еще в кордебалете балетной труппы.
И Тоська ничего на стала говорить ей про то, что она знакома с Анной Яновной, ее сестрой.

***

– Меня приняли! – объявила Тоська Глебу. – На следующей неделе уже иду на первую репетицию!
– Поздравляю! Я рад.
– А я нет! Я еще думаю, идти ли? Какие-то там все неприветливые, недружелюбные!
– Ну а что ты хотела? С чего им вдруг тебя привечать? Не Плисецкая же!
– Да ее бы они сразу съели! Вот Ритка Погосян им не по зубам! Знаешь такую?
– Кто ж не знает Ритки Погосян!


 «Великая игра жизни по Ритке Погосян»

У Ритки Погосян был деловой характер и красивые ноги. Или – наоборот? Сначала красивые ноги, а потом – деловой характер? Что в жизни важней: характер или ноги? Что считать главным? Ум? Надька была умной...
Собираясь на первое свидание, она побрила ноги и насовала ваты в лифчик. Кавалер обалдел от ее достоинств и тут же сделал ей предложение. Когда же он был допущен к телу, было поздно: они уже поженились...
И она поняла, как сама она для себя сформулировала, «великую игру жизни». И одно из правил поведения в этой игре такое: чтобы чего-то достичь, надо казаться лучше, чем ты есть на самом деле.
И эта максима поведения боком вписалась в нравственный закон Канта, стоило только говорить о себе без относительно человечества. От этого его категорического императива не убудет, а ей сгодится.   
Работала Ритка Погосян на серьезной работе в каком-то плановом отделе. Красивые ноги не мешали ее уму и деловитости. Но были не востребованы. На работе они скрывались под столом, под длинной юбкой или брюками.
Но желание их показывать было неистребимо. Показывать стильно, с куражом! Волна этих желаний унесла Ритку Погосян в варьете.
Ее максима «великой игры» вписалась в законы варьете, как и в закон Канта – боком! Подвел опыт работы в плановом отделе, где вострился ее деловой ум. Ритка решила, что если нет ничего в голове, то зритель это видит и встречает танец прохладно. У самой Ритки Погосян на лбу под челкой было нарисовано высшее техническое образование. Она считала, что это украшает танец и поднимает танцовщицу в глазах зрителей. Но зрители про ее «максиму» ничего не знали и с восторгом встречали «матрешковую» танцорку Соньку, у которой на лбу было написано незаконченное среднее, а лучезарная улыбка и блеск голубых глаз заставляли их с восторгом забыть свое и законченное, и незаконченное, и его отсутствие, и собственные ученые степени... и хотелось потерять голову и забыть о сопромате.
Скоро Ритке Погосян стало тесно варьете, и она ушла оттуда, но сцену не оставила.  Одни говорили, что ее видели в Македонии. Другие утверждали, что в это же время ее наблюдали в Ливане, третьи убеждали, что именно Погосян мелькнула в шоу в Болгарии. Потом прошли слухами Италия и Чехословакия... И наконец, кто-то сообщил, что в Турции она получила звание миссис Мира!

– В варьете в игру Ритки Погосян не играют. Играют в игру наоборот: для того, чтобы чего-то достичь, надо показать других с худшей стороны!


***

– Это что, твоя настоящая грудь? – спросил хореограф Шура.
Тоська стояла в прозрачном шифоновом балахоне, дожидаясь выхода в танце морских волн.
– Моя. Настоящая.
– Приятно смотреть! Забытое удовольствие!
Длинноносая «ветеранша» варьете сверкнула глазами в ее сторону. Тоська уже знала, что сейчас последует язвительная реплика, которая должна поставить ее на место, чтобы она не подумала, что слова Шуры – правда.
Но зазвучала музыка волн, и она скользнула на сцену под ядовитое шипение...
 

 Новый хореограф Тынис


Хореограф Шура был талантлив, тактичен и дружелюбен.
Но скоро пошли слухи, что он собирается уезжать. Оказалось, что это не слухи. «Отпустите к сыну в Израиль!» – вспомнила Тоська плакат в окне московской многоэтажки.
Шуре не пришлось писать такие плакаты. Может, права была Алевтина, коллега Тоськи по прежней работе в ИВЦ, и здесь к евреям относятся лучше, чем к русским?

***

Шуру вызвали в партком. Партком заседал в кабинете директора кафе имени «Фейшнера». Директор, полный  мужчина с багровым лицом пьющего гипертоника, всегда веселый, всегда подшофе, похожий на старого провинциального актера, спросил, понимает ли Шура, что своим отъездом он наносит урон коммунистическим идеалам?
– Конечно, понимаю! – сказал Шура, и секретарь парткома, укоризненно покачав головой, выразительно указал пальцем на стол. Шура понял этот жест правильно и положил партбилет туда, куда указал палец. На этом официальная часть была закончена. Вечером он устроил в варьете прощальную вечеринку и вскоре уехал.
На его место пришел национальный кадр Тынис, выучившийся в Ленинграде на режиссера массовых зрелищ. Его ноги находились в постоянном движении: он что-то непрерывно сочинял, отстукивая ими. Молодой и амбициозный, с книжкой Касьяна Голейзовского под мышкой.
Эту деталь подметил столичный журналист Михаил Запорожец, регулярно бывающий по своим делам в городе и обязательно – в варьете.
– О, Маэстро! – так обращался он к новоиспеченному хореографу. Тому это нравилось. Он любил лестный восторг и внимание к себе. Зачем Тынису была нужна книжка балетмейстера Голейзовского, человека с энциклопедической культурой? Непонятно.
Хотя восторженный журналист мог и придумать эту деталь, чтобы придать значительность герою своих статей.
А может, это  было правдой, и Голейзовский был кумиром молодого хореографа? Воодушевлял его на свои открытия?
Но новый хореограф не был оригинален и открытий не делал. Чужая хореография питала его фантазию.
Тынис был толковым режиссером. Видно, его хорошо обучили в вузе. Он мог срежиссировать танец. Но, в отличие от ценителя женской красоты хореографа Шуры, был к ней безразличен. Женщин он не чувствовал.
Его фавориткой стала несостоявшаяся балерина Эльма. Она была умна, некрасива и манерна. Манерность она выдавала за артистизм, скрывая внутреннюю зажатость и стеснительность.
Для нее он поставил милый танец «Официантка». Роль «летящей» по сцене подавальщицы с чашкой кофе на блюдце подошла Эльме. Она летела, ловко перебирая жилистыми ногами с выгнутым подъемом, в длинной юбке-размахайке, с осанкой официантки – плечами внутрь. Это был ее коронный номер.
Но в интервью она обстоятельно объясняла, что ее «официантка» в трактире – не проститутка, а очень даже порядочная женщина. Она читает книги и ведет дом. У нее есть муж и пара очаровательных детишек. Она – хорошо воспитанная дама.
– Танцовщица в трактире – не дама, – поддел ее интервьюер для остроты интервью.
– Это не так! – тут же разволновалась она от его непонимания. – В танце –это только игра. И никакого эротического подтекста!
В этом она могла быть спокойна: эротики в ее танце не было.
Тынису больше нравились мужчины. И сам он нравился себе. В нем был эгоизм артиста: он злился, когда публика отвлекалась от его танца на разговоры. С него не должны были спускать глаз. Его должны были видеть!
Для себя и миловидного молодого танцора Тынис поставил танец в стиле Фреда Астора. Они отстукивали по паркету металлическими набойками туфель, синхронно двигаясь, как связанные невидимой нитью, лишь изредка взглядывая друг на друга. Их глаза сверкали из-под низко надвинутых шляп. И от их танца со сцены в зал шел эротический заряд.
Всё-таки столичный журналист придумал книжку Голейзовского под мышкой Тыниса. Его кумиром был не Голейзовский. Его кумиром был Фред Астер. Тынис мечтал танцевать, как он, петь, как он. И хотел его славы.



  Стиль ; la folie


Костюм для Тоськи ; la folie, сделал Глеб.
Он к тому времени уже успел поработать на ювелирном заводе. И теперь у него была своя мастерская, а к ней – его умелые руки и безукоризненный вкус.
Из граненых стеклянных бусин он сплел замысловатые погончики на плечи, ошейничек на шею, искусно переплел прозрачные бусины в браслеты на запястья и на руку выше локтя. Вплел жемчуг. Спаял из проволоки каркас для головного убора. Его Тоська расшила стразами, стеклярусом и бисером...
В азарте Глеб съездил на птицефабрику и надергал куриных перьев. Пуховое куриное перо – это маленькая копия пера страуса. Безумно красивое! Опахало для императрицы Лилипутии Свифта.
А собранные вместе, искусно закрепленные в полоске тюля на длинной проволоке-ости – они превращались в одно большое страусиное перо. Из них получился роскошный веер по образцу веера из оперного театра.
Эспри из трех лже-страусиных перьев возвышался белым воздушным облаком над головой.
И еще треугольник трусиков, так же расшитых стразами, и туфельки...

Этот костюм стал настоящим украшением программы варьете кафе имени Фейшнера! Танцовщица надела его для показа коллегам и в свете прожекторов вышла на сцену.
 И тут же была заклевана недобрыми репликами и злыми завистливыми комментариями коллег. Сработала «анти-погосянская игра жизни»! Все решили, что этот костюм «для показа голых сисек». И она выделывается!
Никто не увидел красоты самого костюма! Оправы, подчеркивающей очарование почти обнаженного женского тела. Не заметил изящества переплетений матового жемчуга и хрустального стекла, играющего радужным блеском в лучах света. Для всех это был костюм для стриптиза.
Танцовщица стушевалась. Костюм тут же примерила на себя другая – с ногами и внешностью похуже, зато «сиськами» побольше.
Вышла на сцену, и тут же раздались мстительные аплодисменты. И та, первая, была благополучно оттерта. Она не сопротивлялась.
Она знала, что никто из них не испытал folie douce, что испытала она. Никто не участвовал в процессе творческого созидания. Никто не знал, как были радостны минуты вдохновения его создателя.
Сейчас этот блеск стал разменной монетой в начавшемся балагане и скоро поблекнет, сотрется о жадные до амбиций потные женские тела. Мастеру об этом она не рассказала. Его костюм будет жить. Он уже  оставил о себе память. И пусть теперь другие выходят в нем на сцену.
Она была первой.


 Гастроли в Москве


Труппу варьете пригласили на гастроли в Москву.
Возникла конфликтная ситуация. Лембита не хотят брать. Лембит – звукооператор. У него любовь с танцором Титом, меланхоличным голубоглазым блондином с женской грацией мягкого, белого тела. Тита пытается всё время подколоть «ветеранша». И он ее недолюбливает. У них постоянные пикировки. Вот Тит проходит через гримерную, где, не до конца закрывшись занавеской, переодевается «ветеранша». Бросает взгляд...
– Не подглядывай!
– Было бы на что!
– Ну да, я забыла, что тебя женские прелести не интересуют.
– Это у тебя-то прелести? – спокойно парирует Тит и, перед тем как закрыть дверь, наносит последний удар:
– Чья бы корова мычала…
Конечно, Лембит нужен на гастролях, но руководитель Пяйве боится скандалов. Недавно Лембит приревновал Тита и нарочно вовремя не включил музыку его танцевального выхода. Тит плакал и требовал объяснений. Потом они помирились. Лембита на всякий случай не берут. Белобрысый Тит кажется даже рад. В Москве у него кто-то есть...
Москва. Середина перестройки...
Артистов везут в микроавтобусе в гостиницу. По радио диктор рассказывает об очередных арестах директоров гастрономов. Шофер напряженно слушает и по окончании новостей ударяет руками по баранке: «Ну, Горбачев, молодец!» – и, быстро оглядываясь то – на пассажиров, то – на дорогу, с воодушевлением поясняет: «Взялся за этих ворюг! Давно пора! Жрать нечего, а они жируют деликатесами!»
В салоне воодушевления нет. Тема для молодых не актуальная, да и устали после самолета, а еще вселяться...
Москва того времени оставила впечатление разгульного праздника.
Как в деревне в Петров день. Веселье. Накрытые столы. Много водки и сваренного деревенского пива... Каждый православный должен напиться. «До   упаду»! До «лыка не вяжет»! Играет гармошка. Поют, пляшут, веселятся... Впереди – трудная работа: сенокос, жатва, уборка урожая...
  А в Москве каждый день – праздник! И никакой предстоящей работы. В ресторане гостиницы за завтраком – красная икра и еще более дефицитные бананы... Приезжие бизнесмены из Сибири... Все что-то продают и перепродают... Строят из себя новых купцов. Один такой разорвал перед Тоськой и ее подружкой пятидесятирублевую купюру. Просто так. Для понтов.
В валютных магазинах очереди. Валюта – доступна, и завсегдатаи этих магазинов с неприязнью поглядывают на незаслуженно покупающих иностранные товары на купленную валюту.
Работают ночные рестораны, сверкает огнями Тверская... В барах наливают... Многолюдно, весело, пьяно... Как в деревне в Петров день! Не хватает только гармошки!
Эту сторону жизни потом будут вспоминать с ностальгией, будут говорить про свободу и радость жизни. Только это – не деревня, где на следующий день – на работу, на покос, надо приготовить орудия труда: грабли, вилы, бастрики...
Воздух Москвы пропитан новыми возможностями. Казалось, открылись новые горизонты. В цене «русские невесты». И подружка Тоськи на всякий случай уже заблаговременно показывает новому иностранному знакомцу фотографию маленькой дочки. Он говорит: «О!»
В Совинцентре, где они выступают, охрана борется с проституцией. Так борется, что часто не пускает даже артисток. Они подходят под категорию невпускных: молодые, стройные, хорошо одетые, с косметикой на лице... Не помогают даже выданные пропуска для прохода в Центр. «Сами понаписали!» Охранники, как и все вокруг, зарабатывают деньги...
Каждый вечер после выступления их отвозят в гостиницу на всё том же микроавтобусе. И каждая поездка сопровождается голосом диктора, рассказывающего по радио об очередных арестах. И, однажды – о назначенном страшном приговоре – расстреле директора гастронома.
И опять шофер радуется:
– Так их! Давно пора! Мы что – не люди? Тоже хотим деликатесы есть!
Эти страшные новости о расстрелах по радио в автобусе будоражат нервы... 
А в гостинице из радиоточки звучат, не переставая, новые шлягеры... 
«Ма-астер и Маргари-ита...» – балалаечно поет певец кошачьим голосом.
«Мадон-н-на...» – рычит другой певец лирические строки.
Балалаечность и страстная брутальность эстрадной лирики, бесстрастность голоса диктора в новостях об арестах и расстреле – приметы нового перестроечного времени...

Эти гастроли останутся в Тоськиной памяти горьковатым, полынным запахом хризантем – от лака для волос. И после выступления – несмывающиеся с тела, с груди блестки. Поклонник утром – тоже весь в блестках, но ему это нравится, и он нарочито пытается стряхнуть их с лица, снять с губ, с рук – под многозначительные улыбки коллег...
  Тоськин поклонник – коммерсант. Его можно было бы назвать купцом по праву преемственности. Но для купца он слишком интеллигентен и образован. Купцы в Тоськином представлении не такие. У них должно быть немного самодурства, блажи и чудачества. Может, у поклонника это всё есть, но образование и воспитание не дают проявляться этим несовременным качествам. Его предок-купец блажил и деньги отпустил на строительство домов с дешевыми квартирами для бедных людей.
А он – для богатых бизнесменов «русские деревни» хочет строить. «Фишка» – в том, что эти благоустроенные «деревни» должны воздвигаться на окраине, на заброшенном пустыре, в какой-нибудь неудоби, в овраге. Это уже идея государственного масштаба.
И уже есть задел: собственная усадьба, правда – в удоби, а не в овраге.
Поклонник – еще и потомственный меценат, и любитель красивых изящных женщин. Хотя не любит faire la cour!
Это всё – наследственное. Как и некоторая скупость: после окончания программы варьете он посылает за кулисы всего две бутылки шампанского!
Его фигура – знаковая. Он занимается благотворительностью, поддерживает искусство в лице артистов, «берет под покровительство хорошеньких девиц».
И в фильме «Настя» Данелии показан меценат с его внешностью: усы шеврон, большие очки. Тоськин поклонник – тоже примета перестроечного времени!
 
Закончились гастроли в шумной, балаганной Москве, где жизнь только в настоящем. Кажется, что так будет всегда! Никто не думает о будущем.
Тоська – тоже...


 Возвращение в город


Перед началом программы в гримерку забежала возбужденная Пяйве.
– Тонья, ты всё знаешь. Что такое бартрозенбам?
– А где вы это услышали?
– Сейчас пришел за сцену мужик и сказал, что в зале бартрозенбам, и мы должны об этом объявить!
– А, понятно! Не что, а кто! Бард Розенбаум.
– А это что такое?
– Это – кто. Бард – это поэт и певец. Сам пишет песни и сам их поет. А Розенбаум – его фамилия. Его в Союзе все знают.
Тоська вышла и поискала барда глазами в щель между кулисами.
Да, это он. Блики от света скользили по его полированной лысине и застревали в роскошных усах. Сидит, ждет объявления своего имени. Наверное, прикидывает, как встанет, как скромно кивнет аплодирующей публике... А может, его попросят спеть. Что ж, он – не против.
Давно вернулся импресарио, а его всё не объявляют. А может, он и не знает, куда и зачем ходил его импресарио. И он просто сидит и ждет начала представления?
– Пяйве, ну что? Будут объявлять? Его все в Союзе знают! У него такая красивая песня «Вальс-бостон»! – торопит Тоська и напевает: «На ковре из желтых листьев в платьице простом...»
Пяйве слушает и отрицательно качает головой:
– Нет, не будут! Здесь его никто не знает!
           – Ну я-то знаю...
– Мало ли кого ты знаешь! Всех объявлять, что ли? Русские его знают, вот пусть у себя и объявляют! Здесь он чужой!
Потом Тоська танцует на сцене и, встретившись с глазами барда, улыбается ему: «Ты – не чужой! Тебя знают и любят... Не объявили... так это так... детали...»
Поэт улыбается в ответ: «В этих деталях и кроется Дьявол!»


 Конец варьете имени Фейшнера

Когда пришла перестройка, все варьете города заполнили «обнаженки».
И в этом. И здесь. И уже здесь...
Дань вечной моде, на которую, припозднившись, отваживались по крайней нужде. Из тамошних хореографов уже никто не создает ничего нового. Нет новых идей. Только повторение. Всё вторично, всё уже ношено другими, как модная одежда из комиссионки.
Теперь нужно зарабатывать деньги. И в варьете имени «Фейшнера», обвязав себя над грудью оранжевым боа, уже выходит целомудренная «фаворитка» Тыниса...

Вскоре кафе имени Фейшнера перестало существовать.
Тоська побывала в нем перед его закрытием. Сидела в зале, пила вино, смотрела на сцену, где танцоры варьете с прощальным пафосом в последний раз отрабатывали программу.
Она увидела незнакомые лица. Солисты и прима были прежние.
А вот и костюм ; la folie, который был вдохновенно создан для нее гениальным Кантором.
Стеклянная вязь, жемчуг, облако воздушных перьев, блеск стразов, и внутри этого благолепия – уже другая… Не очень милая, не очень красивая и не  знакомая.
Прима Эльма появилась в боа из оранжевых перьев, зачем-то завязанным над голой груди. Тоська подумала, что без лифчика ее заставил выйти на сцену Тынис. Он следил за составляющими коммерческого успеха шоу-программ. Дурновкусие было одной из составляющих.
Наверное, рефлексирующая Эльма, нервничая, тихо сказала Тынису, что нельзя отправлять ее на сцену в таком виде. На что он при всех громко крикнул: – Я сам решаю, в чем артисты выходят на сцену!
Ну да, он прав: с режиссером капризничать нельзя. Но был не прав в другом: он поступил, как Пигмалион наоборот: превратил Галатею в уличную цветочницу Элизу Дулиттл, не научив, как себя вести при этом!
Эльма спорить не стала, повесила на шею боа, а за кулисой перед выходом ханжески завязала его на груди.
А может, это сама Эльма захотела выйти на сцену так, как давно хотелось, а Тынису было уже все равно?..
«Кто со мной?» – спрашивал он в записке на стене гримерки закрывающегося варьете. «Навсегда!» – все были готовы идти с Тынисом. Но он уже знал, кто нужен сегодняшнему зрителю и лично ему.
Галатеи были не нужны. Зрители хотели видеть молодых и веселых цветочниц. А Тынис – красивого партнера.

Вокруг шумела публика, и передо Тоськой была уже пустая сцена.
Прощай, варьете кафе имени Фейшнера!

Тоська не пошла за кулисы к артистам, как того требовала традиция. Они были уже чужими. Она послала за кулисы шампанское…


Но это было уже потом. А пока варьете в кафе имени Фейшнера жило – и Тоська жила и танцевала на его сцене. А после программы покупала внизу у ночных пекарей «с пылу – жару» пирожки из слоеного теста с морковкой!

***

В варьете отмечали Рождество – праздник религиозный, не светский.  Его не полагалось отмечать. Но отмечали. В труппе, задолго до Рождества, тянули из шапки скрученные бумажки с именами, кто кому будет покупать рождественский подарок.
Под Рождество вечером в кухне кафе уже стоял запах жареных кровяных колбасок и тушеной капусты. Пекли печенье. Пахло корицей и гвоздикой.
И после программы в маленькой гримерке, в хвойных и мускатно-гвоздичных запахах, артисты делали подарки друг другу. Пили глинтвейн. Всё было по-домашнему. Прежние обиды на время забывались. Все становились близкими, почти родными.
Даже язва-«ветеранша» хорошо улыбалась. Пришел ее муж. Она гордилась им. Муж титульной нации был похож на артиста, которые в фильмах играли иностранцев. Когда-то давно, после «учебки», его, в группе юных сержантов, привезли в дивизионный городок. Была унылая, слякотная осень, соответствующее настроение. Но как-то вечером после ужина вышел он на улицу и увидел ее... «Донька командира!» – сказал сослуживец. «И пропал казак!» После службы вернулся он домой с женой.
 – У нас неземная любовь! – говорила «ветеранша», и глаза ее горели.
Так же они горели, когда она говорила о ком-нибудь гадости.
Она еще не знала, что их «неземная» любовь в скором времени закончится. Муж полюбит свою, местную и уйдет к ней. Защитить дочь и вернуть мужа назад, приедет отец «ветеранши». Он приедет при всех своих военных регалиях и даже в полковничьем мундире, и прямо с вокзала пойдет в ЦК партии. Но там уже будут витать свободные настроения. И его медали уже не будут сметь бряцать. Аргументом в споре: прав – неправ станет национальная принадлежность. За национального мужа, собирающегося стать вольным, заступятся свои, такие же национальные.
Но пока она этого не знает, и радостно улыбается.
«Обнимитесь, миллионы! Слейтесь в радости одной!»
Почему бы и нет? Ведь не навсегда. Хотя бы на время праздника.



 Новый год

Новогодняя программа варьете закончилась за час до наступления Нового года. Под звонкоголосую группу „ABBA“ был  последний выход всех артистов: «Happy New Year!» «Head uut aastat!” «С Новым годом!»
После окончания программы все быстро разбежались: кто домой, кто в гости.
Тоська пошла домой. Дома ее ждала красивая густая ель с длинными коричневыми шишками, которую они купили на рынке.
Перед уходом она протопила печь. Глеба дома не было. Его послали в командировку, но на обратном пути что-то произошло. Он позвонил, обещал  успеть к новогодним курантам.
Идя по зимнему холоду, она представляла, как придет домой в теплую, уютную комнату, зажжет свечи, поставит кассету… Сначала возникнет перезвон колоколов, потом раздастся густой бас певца Ивана Реброва:
«Ти-и-хая ночч, свя-ятая ночч...
Всё-о кругом спии-т…»
Эту кассету и еще одну, модной певицы-эмигрантки с Брайтона, ей подарил их знакомый – портной Иосиф, лицом вылитый Казанова с картины художника Менгса. Он привез кассеты из Америки. У него повсюду есть родственники, знакомые, любовницы, друзья... Про него говорили, что он – портной со вкусом. Ха! Со вкусом – это гениальный Кантор.
Иосиф – влюбчивый, но осторожный мужчина среднего возраста. Если бы он жил не в советское время, а как Казанова – в развратном восемнадцатом веке, он мог бы оставить о себе такую же память «женского обольстителя». Но он жил в свое время и заработал звание «дамского угодника». Звание «бабник» к нему не походило. Это скорее больше подошло бы к их знакомому, журналисту Михаилу Рогинскому-Копытину. Тот не любил долгие ухаживания и денежные траты. Незнакомок в компании он встречал оригинальным вопросом: «Мы с вами не подживали?» Он и под Тоську «подбивал» клинья, но она не поддалась, потому что Миша не очень-то и маскировал свои цели. Это ее заранее унижало.

На кухне возился Соломон Маркович. Что-то готовил, наверное, опять кашу.
– С наступающим! – крикнул он Тоське. Она помахала ему рукой. В комнате Хейки уже шумно пили. Глеба еще не было.
Войдя к себе, она зажгла свечи и включила кассету модной певицы (Реброва с его «тихой ночью» оставила на потом). В комнате было тепло, пахло хвоей. До Нового года оставалось полчаса. Успеет ли?..
«Пpиходит к нам негаданно па-аследняя любофф... Мне надо зна-ать, что я еще любима-а!..» – певица пела с легкой шепелявинкой.
Тоська достала из холодильника шампанское, заранее приготовленный салат в стеклянной салатнице.
«Судьбою запоpошена па-аследняя стезя-я!» – цыганские интонации звучали чувственно. Ресторанная песня. А сердце замирает, словно звучит Моцарт.
«Я помню радость и смятение-е!
Я знаю тайну одиночестффа-а!..»

На этих словах без стука открылась дверь в комнату.
На пороге плечом к плечу стояли пьяные Хейки и его подруга, когда-то ушедшая в Тоськином плаще. В руках они держали бокалы с шампанским.
«Тени, отраженные свечами-и…» – волновалась певица.
– Тонья! – заглушил Хейки ее волнения. – С Новым годом!
– Что? Уже наступил?
– Тонья! – протянули они бокалы. Она поспешно стала открывать свое шампанское. Пробка – в потолок! «Ой-ёй!» – вскрикнула Тоська, облитая вспенившейся струей.
Подруга Хейки стояла молча, слегка покачиваясь, и смотрела оловянными глазами сквозь Тоську. Хейки был посильней. Стоял твердо.
 Тоська по очереди стукнула своим бокалом по их, прочно зажатых в руках. Выпили.
– Зайдете? – она гостеприимно показала рукой на стол.
– Ei… – Хейки развернул свою неподвижную подругу, и они ушли.
Она закрыла за ними дверь. Села за стол, допила шампанское из бокала, зачерпнула ложкой салат.
«По счастью безмятежному тоскую-ю...» – причитала певица.
Тоська посмотрела на свое платье, облитое шампанским и тоже пригорюнилась, забыв о муже, которого как бы полагалось ждать у окошка и шампанское без него не пить…
«И ты мне в этом просто па-ма-ги!» – песня закончилась, и тут стукнули в дверь, просунулась голова Хейки:
– Tонья, твой приехал! – и, по-хозяйски, гостеприимно пропустил улыбающегося Глеба вперед и закрыл дверь.
– С Новым годом!
– Проходи, – почему-то растерялась Тоська. – Что случилось-то? Авария?
– С Новым годом, – подошел он. Она подставила щеку, он чмокнул.
От него пахло морозной свежестью и мандаринами, которые он уже доставал из портфеля.
– Аварии не было… У пассажира что-то с сердцем…  – коротко объяснил он, доставая из портфеля бутылку шампанского.
– Жив пассажир-то?
– Не знаю. До больницы довезли! – пожал он плечами. – Ну, давай накрывай на стол. Будем догонять ушедший старый год…
Тоська захлопотала. А Глеб сходил, умылся, переоделся.
– Всё готово!
Он включил телевизор, пощелкал пультом. Нашел «финнов»
– Fernsehballett!
Они сели за стол. Глеб разлил по фужерам шампанское:
– С новым годом! Они чокнулись, выпили, стали есть салат и смотреть телевизор.
На экране по сцене красиво двигались полуобнаженные танцовщицы в перьях.
Впереди кордебалета появилась солистка. В костюме уже без верхней части. Топлес. Смуглая, узкобедрая мулатка...
– А лицом... – присмотрелась Тоська... – вылитая Милка Ореховская, подруга молодости сестры Маши. Милка была некрасивая, но богатая. Родители ее, давно ассимилированные цыгане, работали где-то в общепите на руководящих должностях. Маша дружила с Милкой, давала уроки музыки ее матери и видела благосостояние их семьи. Однажды она сказала об этом дома. «Они воруют!» – ответил папа. «Так и ты воруй! Ведь для семьи!» – вдруг в сердцах крикнула сестра. Папа даже изменился в лице, но промолчал. О чем он подумал тогда? Может, о своей жизни, которую вот так одним словом оценила его дочь? А Тоська тогда была поражена: старшая, уже работающая сестра, была примером для нее: золотая медалистка, активная комсомолка и – такие слова? И, не выдержав, она тоже крикнула ей: «Я тебя больше не уважаю!» Теперь изменилась в лице сестра. Потом им обеим было стыдно за свои слова...
– Сюзан Бейкер! Солистка! – со знанием дела сказал Глеб, механически поедая салат и не отрываясь от экрана. Узкобедрая солистка с лицом Милки Ореховской двигалась собрано, даже когда извивалась всем телом. Казалось, что Глеб не любуется ею, а представляет себя на ее месте. Когда она закончила и исчезла в облаке дыма и перьев, Глеб переключился на салат основательно.
Он ел его и рассуждал о красоте и эстетике костюма для эстрадного танца-топлес. Тоська с интересом слушала, стараясь не замечать следы салатной заправки на его губах. Она слушала и смотрела на экран телевизора. И вдруг подумала, что не делает ему замечание… Почему? Не знает как, чтобы не обидеть… А может, она просто его любит? Когда любишь, недостатков не замечаешь. Или привыкаешь? Вот как Анна Каренина: и хруст пальцев мужа и его уши начали ее раздражать только после происшедших с нею метаморфоз и с пришедшим ощущением притворства по отношению к мужу, которое длилось... девять лет!» Так думала Тоська, слушала Глеба, запивала салат шампанским и смотрела на экран телевизора...
Потом она вдруг почувствовала, что устала. Пересела на диван, прислонилась головой к спинке, закрыла глаза и не заметила, как уснула.
Когда проснулась, за окном в свете фонаря падал снег. Комната уже выстудилась, но ей не было холодно. Она была укрыта теплым одеялом, под головой была подушка.
Телевизор не работал.
Глеба в комнате не было. Наверное, спит в комнате-«вытрезвителе».
Тоська устроила подушку поудобней, поплотней завернулась в одеяло и опять крепко уснула.