Марк Твен и роль вечного шута

Глава 1. Усмешка варвара и осквернение святынь Старого Света (1865–1869)

В середине 1860-х годов в литературные салоны Восточного побережья США, где царил рафинированный, почти британский снобизм, ворвался неотесанный дикарь с Миссисипи. Сэмюэл Лэнгхорн Клеменс, нацепивший на себя шутовскую маску «Марка Твена», представлял собой зрелище, вызывающее у истинных ценителей словесности смесь брезгливости и недоумения. Этот человек, чье образование ограничивалось начальной школой и казарменным юмором типографских цехов, вознамерился стать голосом Америки. Его ранний успех зиждился на фундаменте абсолютной пошлости, квинтэссенцией которой стал рассказ «Знаменитая скачущая лягушка из Калавераса», опубликованный в 1865 году. Психологическое состояние Твена в этот период можно диагностировать как глубокую, разъедающую неуверенность провинциала, которую он, с присущей ему наглостью, маскировал под «народную мудрость». Он прекрасно понимал, что для бостонской элиты он — всего лишь «funny fellow», забавный паяц, которого пускают в дом через черный ход, чтобы развлечь гостей, но никогда не посадят за один стол с джентльменами. И эта роль клоуна вызывала у него приступы желчной, бессильной ярости, которую он тщательно скрывал за своими усами и ленивым южным говором.

Критика того времени, воспитанная на Лонгфелло и Эмерсоне, восприняла «Лягушку» как вульгарный анекдот, недостойный называться литературой. В респектабельных журналах, таких как «The Nation» или «North American Review», имя Твена упоминалось лишь в контексте «низкого жанра». Джеймс Рассел Лоуэлл и его круг видели в нем представителя «литературы кабаков», человека, который оскверняет английский язык сленгом старателей и картежников. Твен, читая эти отзывы (а он читал всё, с мазохистским упорством выискивая каждое упоминание о себе), испытывал мучительное раздвоение. С одной стороны, он жаждал признания этих «высоколобых», он хотел быть своим в их кругу. С другой — он ненавидел их за то, что они видели его насквозь: видели его необразованность, его духовную пустоту, его плебейское происхождение. В письмах к матери и брату Ориону в эти годы он бравирует своим успехом, называя рассказ «злодейским наброском», но за этой бравадой скрывается стыд. Он стыдился того, что прославился благодаря лягушке. Это был успех шута, которому кидают монеты за то, что он громко рыгает.

Однако настоящий взрыв его ресентимента произошел во время путешествия на пароходе «Квакер-Сити» в 1867 году, которое легло в основу его первой крупной книги «Простаки за границей» (1869). Это путешествие стало для Твена крестовым походом варвара против цивилизации. Оказавшись в Европе, перед лицом величайших памятников искусства и истории, Твен почувствовал свою ничтожность. Он стоял перед соборами и картинами старых мастеров и не понимал ничего. Вместо того чтобы признать свою слепоту и попытаться учиться, он выбрал путь агрессивного отрицания. Это классическая защита уязвленного эго: «Если я этого не понимаю, значит, это чушь». Его книга стала манифестом невежества. Он глумился над Микеланджело, издевался над легендами о святых, плевал на могилы великих людей. Он вел себя как американский турист, который требует гамбургер в парижском ресторане высокой кухни и злится, что ему подают улиток. Предположим, что акула по-исландски или шведская селедка это не для всех. Фактически, от ароматов нордической кухни начинают падать в обморок уже на расстонии в пятнадцать метров. Но улитки! Это самое невинное. что в в еропейской кухне-то есть. Это не червивый итальянский сыр и не сгошибельные ароматы английского сыра, это... почти как курятина.

Как бы то ни было, критики встретили «Простаков» неоднозначно. Массовый читатель, такой же невежественный, как и автор, был в восторге: наконец-то нашелся смельчак, который сказал, что Европа — это «старая рухлядь». Но интеллектуальная элита была шокирована этим актом вандализма. В рецензиях (например, в «The Galaxy») отмечалась «дерзость» и «отсутствие пиетета», граничащее с кощунством. Твена обвиняли в том, что он смотрит на мир глазами лавочника, оценивающего стоимость краски на холсте Рафаэля, но не видящего души. И это было правдой! Твен в этот раннересетиментный период был убежден, что «здравый смысл» (читай: ограниченный кругозор американского обывателя) является мерилом всех вещей. Он пытался измерить духовность рулеткой, и, разумеется, у него ничего не вышло. Его «реализм» был на самом деле цинизмом человека, лишенного органа восприятия прекрасного. Сама сатира суть невосприимчивость к прекрасному. Это не добродетель, это недостаток.

Злопыхательство Твена в ответ на критику было тихим, но ядовитым. В частных беседах и письмах он называл своих оппонентов «мумиями», «лицемерами», «европейскими лакеями». Он убедил себя, что они просто завидуют его тиражам и деньгам. Деньги — вот что стало его новым богом. Поняв, что вход в храм высокого искусства для него закрыт, он решил построить свой собственный храм — храм Золотого Тельца. Он начал оценивать свой талант исключительно в долларовом эквиваленте. «Я пишу не для того, чтобы просвещать, а для того, чтобы развлекать и получать за это чеки», — эта мысль стала его оправданием. Но в глубине души этот цинизм разъедал его. Он знал, что продает свой талант, разменивает его на дешевые шутки, и ненавидел публику за то, что она эти шутки покупает. Он презирал тех, кто смеялся над его остротами, считая их идиотами, но не мог остановиться, потому что нуждался в их одобрении, выраженном в долларовом эквиваленте.

В 1868–1869 годах Твен начинает свою охоту за социальным статусом, ухаживая за Оливией Лэнгдон, девушкой из богатой и набожной семьи. Это ухаживание было верхом лицемерия. Твен, сквернослов, атеист (или, скорее, примитивный деист), любитель виски и сигар, начал играть роль «исправляющегося грешника». Он писал Оливии письма, полные слащавого благочестия, обещал бросить пить, молиться и стать «достойным». Критики его биографии позже назовут это «самоцензурой», но на деле это была проституция духа. Он продавал свою свободу, свою «дикость» (которая была единственным его достоинством) за право войти в гостиную Лэнгдонов. Он ненавидел себя за это унижение. Он ненавидел Оливию за то, что она заставляла его редактировать свои рукописи, вымарывая оттуда «грубые» слова. Он называл ее «моим маленьким цензором», и в этом ласковом прозвище сквозила ненависть заключенного к надзирателю.

Его состояние в конце 60-х — это состояние сжатой пружины. Внешне он — успешный лектор, автор бестселлера, жених богатой невесты. Внутренне он — комок комплексов, страха быть разоблаченным (что все поймут, что он просто необразованный выскочка) и агрессии. Его лекции, которые он читал по всей стране, были сеансами массового гипноза, где он использовал свою харизму, чтобы управлять толпой. Он выходил на сцену с каменным лицом, делал паузы, заставляя аудиторию ждать, а потом бросал какую-нибудь банальность, от которой зал взрывался хохотом. Он презирал этот смех. В письмах к Фэрбенкс он признавался, что чувствует себя шутом, что ему противно кривляться. Но он продолжал это делать, потому что это приносило деньги и власть. Власть над толпой заменяла ему власть над смыслом.

Дальше — больше. В «Простаках» он высмеивает библейские легенды. Он не верит в чудо, потому что чудо «невыгодно». Он смотрит на Гроб Господень и думает о том, сколько стоит входной билет. Это духовная слепота, выдаваемая за «честность». Твен гордился тем, что он «не лицемерит», но на самом деле он был самым большим лицемером, потому что притворялся, что ему безразлично то, что на самом деле его пугало — тайна бытия. Он защищался от метафизики смехом, как скунс защищается запахом.

Таким образом, к концу 1860-х годов Марк Твен сформировался как тип «интеллектуального плебея», который решил отомстить культуре за свою неполноценность. Он очень рано осознал свою ресентиментность и направил ее, как и другая американская дворняжка Джек Лондон, в русло подчеркнутого хамства под вывеской сатиры, как иные направляют в мнимый аристократизм (Лавкрафт, «барон»* Эвола), всезнайство (Шпенглер, Генон) или мазохизм вечного себяжаления (Пруст, Кафка). Ужас заключается в том, что все ресентиментные натуры прекрасно это понимают! Но только немногие пытаются преодолевать этот ресентимент; почти всегда наблюдается погружение в него, но это довольно индивидуально проявляется, хотя ресентимент, который Парацельс называл «чёрной пневмой», а Гёзе — «саркомой души», очевиден всегда. То, что писал о ресентименте ресентиментный Шелер, было лишь попыткой сбить с толку и замазать суть дешевой пропагандой (поэтому именно его всхрюк можно видеть в качестве жупела — ресентимент выполнил свою задачу, обгадив нечто прекрасное!). В его случае ресентимент выразился в патологической русофобии (то же Сартр — абсолютно больное существо).

Твен, прекрасно сознавая справедливость упреков, отвечал на них не ростом над собой, а еще большим огрублением, еще большим уходом в позу «простого парня». Он строил стену из сарказма между собой и миром, не понимая, что эта стена станет стенами его тюрьмы. Он злопыхал на «старых мастеров», на Европу, на саму историю, потому что на этом фоне он чувствовал себя маленьким и грязным. И чтобы не чувствовать этого, он решил, что весь мир должен стать маленьким и грязным, под стать ему. Это классический ресентимент. Не столь эпичный, как в случае Маркса или Фрейда, низведших жизнь человека до уровня животных инстинктов, но столь же сиимптоматичный. В любом случае проявление ресентимента через сатиру плотно связывается с Марком Твеном и по сей день.


Глава 2. Деньги как религия и творческая проституция (1870–1875)

Семидесятые годы XIX века стали для Марка Твена временем окончательного превращения из бродячего журналиста в респектабельного буржуа, запертого в золотой клетке собственного успеха. Женившись на Оливии Лэнгдон и переехав в Хартфорд, штат Коннектикут, в оплот американской плутократии, Твен, этот бывший рулевой с Миссисипи, начал играть роль, которая была ему одновременно желанна и отвратительна — роль богатого джентльмена. Его дом в Хартфорде, чудовищный архитектурный гибрид парохода и готического замка, стал памятником его дурному вкусу и нуворишескому желанию «показать всем». Он тратил деньги с безумной скоростью, покупая дорогую мебель, нанимая слуг, устраивая пышные приемы. Его психологическое состояние в эти годы — это перманентная тревога банкрота, который боится, что его блеф раскроется. Он жил не по средствам, влезал в долги, вкладывался в сомнительные изобретения (паровой двигатель, наборная машина Пейджа), надеясь сорвать куш и стать миллионером. Литература для него перестала быть целью, она стала средством — способом печатать деньги.

В 1873 году в соавторстве с Чарльзом Дадли Уорнером он пишет роман «Позолоченный век» (The Gilded Age). Эта книга, давшая название целой эпохе американской истории, была сатирой на коррупцию, спекуляции и политическую грязь Вашингтона. Казалось бы, смелый шаг? Но если присмотреться, это была сатира человека, который сам мечтал стать частью этой коррумпированной системы, но не преуспел. Твен высмеивал сенатора Дилворти и полковника Селлерса, но в глубине души он завидовал их умению делать деньги из воздуха. Селлерс, этот фантазер-неудачник, мечтающий о миллионах, — это автопортрет самого Твена. Твен вложил в него свою боль, свою надежду на чудо. Критики встретили роман прохладно. Они отмечали неровность стиля (куски Уорнера и Твена плохо сшивались), отсутствие глубины характеров и цинизм авторов. «The Atlantic Monthly» писал, что книга «вульгарна» и лишена художественной ценности.

Реакция Твена на критику была предсказуемой: он взбесился. В письмах к друзьям (Хоуэллсу, Олдричу) он называл критиков «блохами», «евнухами», «собаками, лающими на караван». Он был уверен, что они критикуют его из зависти к его доходам. «Я зарабатываю больше, чем все они вместе взятые!» — хвастался он. Это была позиция торговца, который измеряет качество товара объемом продаж. Он гордился своими тиражами, своими гонорарами, своими знакомствами с богачами. Но за этой гордостью скрывалась пустота. Он понимал, что пишет не то, что хочет, а то, что «пипл схавает». Его талант, как проститутка, обслуживал вкусы толпы. И эта мысль разъедала его изнутри. Он начал пить еще больше, его шутки становились все более злыми и мизантропичными.

Его семейная жизнь в этот период выглядела идиллией только снаружи. Оливия, «Ливи», которую он называл своим ангелом, на самом деле была его тюремщиком. Она вычитывала его рукописи, заставляла убирать «неприличные» слова, сглаживать острые углы. Твен подчинялся ей с рабской покорностью, но в душе ненавидел эту цензуру. Он чувствовал себя кастрированным львом. В его письмах к ней сквозит слащавое сюсюканье, за которым прячется раздражение. Он играл роль «плохого мальчика», которого воспитывает «добрая мамочка». Этот инфантилизм был его способом ухода от ответственности. Он переложил совесть на плечи жены, оставив себе только право на капризы.

В 1875 году он публикует сборник «Старые и новые очерки». Это была халтура, надерганная из старых газетных статей, чтобы заткнуть дыру в бюджете. Критики справедливо заметили, что Твен повторяется, что он эксплуатирует свой образ «простака». Твен ответил на это злобным памфлетом (не опубликованным при жизни), где сравнивал критиков с навозными жуками. Его нетерпимость к чужому мнению стала патологической. Он окружил себя льстецами, которые говорили ему только то, что он хотел слышать. Уильям Дин Хоуэллс, редактор «Atlantic Monthly», стал его главным апологетом и, по сути, соучастником его литературных преступлений. Хоуэллс хвалил Твена за «реализм», закрывая глаза на его вульгарность. Этот союз был выгоден обоим: Хоуэллс получал популярного автора, Твен — пропуск в мир «высокой литературы».

Твен, как многие разбогатевшие бедняки, был уверен в том, что деньги дают свободу. Он думал, что если станет богатым, то сможет писать то, что хочет. Но в этом и заключалась ловушка: он не умел играть со светом, оне был от него зависим. Чем больше Твен богател, тем больше он зависел от несвойственного ему образа жизни, от мнения соседей, от издателей. Он стал рабом своих расходов. Его дом в Хартфорде требовал огромных средств на содержание. Он должен был писать, писать, писать — шутки, очерки, рассказы — чтобы оплачивать счета за уголь и вино. Он превратил свой талант в станок по печатанию долларов. И когда станок начинал сбоить (когда вдохновения не было), он впадал в депрессию. Он чувствовал себя загнанной лошадью. Эту же глупость в точности повторит Джек Лондон (1876-1916), а затем Буковски (1920-1994), что подтверждает тезис о неприспособенности дворняжек и их неспособности учиться. Плебейство беспреспективно.

В 1876 году он начинает писать «Приключения Тома Сойера». Эта книга, ставшая классикой детской литературы, на самом деле была бегством в детство. Твен устал быть взрослым, устал быть «мистером Клеменсом». Он хотел вернуться в Ганнибал, где можно ходить босиком, курить трубку из кукурузного початка и не думать о векселях. Том Сойер — это идеализированный Твен, мальчик, который всегда выигрывает. Но даже в этой светлой книге проскальзывает тень цинизма. Том манипулирует друзьями, заставляя их красить забор. Это модель капитализма: заставь других работать на тебя и убеди их, что это привилегия. Твен восхищался предприимчивостью Тома, не замечая ее аморальности. Для него обман был формой искусства.

Злопыхательство Твена на церковь в эти годы становится все более явным, но трусливым. Он ходит в церковь с Оливией, слушает проповеди своего друга Джозефа Твичелла, кивает головой, а придя домой, пишет в дневнике богохульства. Он не верит в Бога, но боится сказать это вслух. Он боится потерять репутацию «семейного писателя». Этот страх делает его лицемером. Он ведет двойную жизнь: публично — христианин, приватно — богохульник. Эта раздвоенность разрушала его психику. Он чувствовал себя лжецом.

Его отношение к политике было таким же противоречивым. Он называл себя республиканцем, но ненавидел коррупцию республиканской партии. Он поддерживал Гранта, но видел, что Грант окружен ворами. Он не верил в демократию. Он считал, что народ — это стадо, которым управляют мошенники. В своих неопубликованных заметках он писал о том, что всеобщее избирательное право — это ошибка, что править должны «лучшие». Но кто эти лучшие? Богачи? Он видел их вблизи и презирал. Интеллектуалы? Он их ненавидел. Твен не видел выхода. Его политический пессимизм рос.

К 1875 году Твен был человеком, который добился всего, о чем мечтал, и обнаружил, что это «все» не стоит ничего. Его дом был полон гостей, но он чувствовал себя одиноким. Его книги продавались тысячами, но он считал их мусором. Он мечтал написать «серьезную книгу», книгу, которая скажет правду о жизни, но боялся, что ее не купят. Он стал заложником своего успеха. Его смех стал защитной маской, за которой скрывалось лицо человека, глубоко разочарованного в жизни, в людях и в самом себе. Он смеялся, чтобы не заплакать. И этот смех, громкий, показушный, американский, звучал как эхо в пустой его душе.

Твен жил в горизонтальном мире материальных благ и социальных связей. У него не было метафизики. Смерть его сына Лэнгдона в 1872 году (в возрасте 19 месяцев) стала ударом, но не привела к катарсису. Твен обвинил в смерти себя (он взял ребенка на прогулку в холодную погоду), но не нашел утешения в вере. Он просто закрыл эту дверь, заколотил ее досками цинизма. Его горе не очистило его, а ожесточило. Он стал еще злее, еще язвительнее. Он начал мстить Богу через свои тексты, высмеивая «провидение» и «справедливость». Так Твен подошел к своему сорокалетию — богатый, знаменитый и глубоко несчастный человек, который презирал мир, который его кормил.


Глава 3. Глупый бизнес выскочки (1876–1884)

Во второй половине 70-х годов Марк Твен, уставший от роли «смешного человека», решает доказать миру, что он способен на серьезную литературу. Результатом этой амбиции стал роман «Принц и нищий» (1881). Эта книга, задуманная как историческая драма для детей и взрослых, на самом деле была криком о помощи человека, запутавшегося в собственной идентичности. Твен, как и его герои Том Кенти и Эдуард Тюдор, мечтал поменяться местами с кем-то другим. Он, богач и знаменитость, в душе оставался нищим бродягой, который боялся, что его разоблачат. А его «королевская» жизнь в Хартфорде была лишь маскарадом. Книга полна сентиментальности и морализаторства, не свойственного раннему Твену. Он пытался понравиться «приличной публике», своей жене и дочерям. Он вылизал стиль, убрал грубости. Критики встретили роман благосклонно, но с оттенком снисхождения: «Смотрите-ка, наш шут умеет быть серьезным!». Твен был доволен похвалой, но в глубине души презирал себя за этот компромисс. Он чувствовал, что предал свою «дикую» натуру ради одобрения «сволочей в цилиндрах».

Но главной драмой этого периода стала не литература, а бизнес. Твен, одержимый идеей быстрого обогащения, вложился в предприятие, которое стало его проклятием — наборную машину Пейджа. Джеймс Пейдж, изобретатель-маньяк, обещал создать машину, которая заменит ручной труд наборщиков и сделает Твена миллиардером. Твен поверил. Он вливал в этот проект тысячи долларов, десятки тысяч, сотни тысяч! Он отдавал гонорары, занимал у друзей, закладывал имущество. Он стал рабом этой машины. Она ломалась, требовала доработки, Пейдж просил еще денег, и Твен давал. Его состояние в эти годы (начало 80-х) — это состояние игрока, который поставил на кон все и не может остановиться. Он жил в постоянном стрессе. Он ненавидел Пейджа, но зависел от него. Он ненавидел себя за свою доверчивость.

В 1880 году он пишет «Простаков за границей» (часть 2, «Пешком по Европе»). Это была попытка повторить успех первой книги, но книга вышла вымученной. Твен уже не был тем веселым туристом. Он был усталым, раздражительным стариком (хотя ему не было и 50), который ворчал на все: на европейские отели, на картины, на погоду. Его юмор стал желчным. Критики заметили это. «Мистер Твен потерял легкость», — писали газеты. Твен в ответ злопыхал. Он называл критиков «падальщиками». Он считал, что мир ему должен. Он работал как вол, чтобы прокормить свою машину-монстра, и злился на читателей, что они не покупают его книги с прежним энтузиазмом.

В 1882 году он возвращается на Миссисипи, чтобы написать «Жизнь на Миссисипи». Это путешествие стало для него шоком. Он увидел, что река изменилась. Пароходы уходили в прошлое, их вытесняли поезда. Города, которые он помнил цветущими, пришли в упадок. Его друзья-лоцманы постарели или умерли. Твен почувствовал дыхание смерти. Книга получилась ностальгической, но мрачной. Он описал реку как коварную, жестокую силу, которая может убить в любой момент. Это была метафора его жизни. Он плыл по реке успеха, но знал, что под водой скрыты коряги и мели. Критики хвалили описания природы, но ругали «технические подробности» лоцманского дела. Твен бесился. «Они хотят сказок, а я даю им правду!» — кричал он. Но правда была в том, что он сам не хотел правды. Он хотел вернуть молодость, но река текла только в одну сторону...

Его издательская фирма «Webster & Company», которую он основал, чтобы не делиться прибылью с посредниками, поначалу приносила доход (благодаря мемуарам генерала Гранта, которые Твен издал). Но Твен, будучи плохим бизнесменом, вкладывал прибыль в ту же проклятую машину Пейджа. Он разорял свое издательство ради фантома. Его партнер, Чарльз Вебстер, пытался его остановить, но Твен не слушал. Он считал себя гением бизнеса. Это было высокомерие дилетанта. Он думал, что если он умеет писать книги, то он умеет и управлять капиталом. Жизнь жестоко посмеялась над ним.

В 1884 году он начинает писать «Приключения Гекльберри Финна». Эта книга, которую Хемингуэй назовет началом всей американской литературы, рождалась в муках. Твен бросал ее, возвращался, снова бросал. Он не знал, как закончить. Гек Финн, мальчик-бродяга, бегущий от цивилизации, был его альтер-эго. Твен тоже хотел сбежать. Сбежать от Долгов, от Жены, от Славы. Путешествие Гека на плоту — это мечта Твена о свободе. Но финал книги, где появляется Том Сойер и превращает освобождение Джима в фарс, показывает, что Твен не верил в свободу. Он не верил, что можно убежать. Цивилизация (в лице Тома) все равно настигнет и превратит твою жизнь в игру по чужим правилам. Критики того времени (библиотекари Конкорда) запретили книгу как «мусор для белых отребий». Твен был в восторге, ведь скандал поднял продажи! Он снова почувствовал себя бунтарем. Но это был бунт в стакане воды. Он оставался респектабельным гражданином Хартфорда, который по вечерам читал свои «бунтарские» главы гостям в смокингах.

Твен в середине 80-х — это человек на грани нервного срыва. Он курит по 40 сигар в день, пьет виски, страдает бессонницей. Он срывается на слугах, на детях. Его дочери, Сьюзи, Клара и Джин, боялись его вспышек гнева. Он любил их, но любовью тирана. Он требовал от них послушания, талантов, успеха. Сьюзи, его любимица, пыталась писать биографию отца, но он контролировал каждое ее слово. Он подавлял ее личность. Он хотел, чтобы она была его отражением. Плебейский эгоизм Твена пожирал все вокруг.

Его злопыхательство на богачей, с которыми он общался (Карнеги, Рокфеллер), было лицемерным. Он обедал с ними, шутил, но в дневниках называл их «пиратами». Он завидовал их деньгам и презирал их за тупость. Но сам он был таким же пиратом, только неудачливым. Он хотел украсть миллион с помощью машины Пейджа, но машина украла миллион у него.

Твена верил, что техника спасет мир (машина Пейджа!), но не верил, что люди станут лучше. Он считал, что прогресс — это только железо. Душа человека неизменна и порочна. Это механистический взгляд. Твен не понимал диалектики истории. Он видел только факты. Его философия была набором афоризмов, а не системой.

В 1884 году он ввязывается в политическую кампанию, поддерживая Кливленда (демократа) против Блейна (республиканца). Его республиканские друзья в Хартфорде отвернулись от него. Твен стал изгоем в своем клубе. Это его задело, но и придало сил. Он любил быть против всех. «Я всегда в оппозиции», — говорил он. Но его оппозиция была безопасной. Твен не хотел разрушать капитализм, он хотел, чтобы капитализм был честным (что невозможно).

К концу этого периода машина Пейджа высосала из него почти все. Твен был на грани банкротства. Он понимал это, но продолжал лгать себе и жене. «Скоро мы станем богаче Креза!» — уверял он Оливию. Оливия верила или делала вид. Эта ложь отравляла их отношения. Твен чувствовал себя преступником, который крадет будущее у своих детей. И чтобы заглушить совесть, он писал еще злее, еще циничнее.

«Приключения Гекльберри Финна» остались его вершиной. После этого начался спуск. Твен выдохся. Он сказал все, что мог. Дальше пошли повторы, самопародии, памфлеты. Он превратился в профессионального юмориста, который шутит, даже когда ему хочется выть. Он прекрасно понимал, что сделал из своего таланта товар. Он продал Гека Финна, продал свою душу, продал свое прошлое. И на вырученные деньги купил кучу металлолома (машину Пейджа), которая не работала. Это метафора всей его жизни. Обменять живое (творчество) на мертвое (механизм, деньги) — это ли не глупость.


Глава 4. Банкротство и побег в Европу (1885–1894)

Вторая половина 80-х годов XIX века стала для Марка Твена временем агонии его бизнес-империи и отчаянных попыток спастись с помощью литературы, которая все больше превращалась в пропаганду. В 1889 году выходит роман «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Эта книга, задуманная как веселая сатира на рыцарские романы, на деле оказалась манифестом технологического империализма. Главный герой, Хэнк Морган, попадает в средневековую Англию и начинает «цивилизовать» ее с помощью пороха, электричества и мыла. Твен вложил в Хэнка всю свою веру в прогресс, в демократию, в американскую исключительность. Но финал романа страшен: Хэнк уничтожает рыцарство с помощью пулеметов и электрического забора, устраивая бойню, в которой гибнут тысячи. Твен, сам того не желая, предсказал ужасы XX века: технология без гуманизма ведет к геноциду. Но сам он этого не понял. Он считал, что Хэнк прав. Что средневековье (католическая церковь, монархия) должно быть уничтожено любой ценой.

Критика в Англии была в ярости. Твена обвинили в вульгарности, в непонимании истории, в оскорблении национальных святынь. «Этот американец пришел в наш храм в грязных сапогах», — писали газеты. Твен в ответ злопыхал. Он называл англичан «рабами традиций», «снобами». Он считал, что Америка — это будущее, а Англия — прошлое, которое нужно сдать в утиль. Его высокомерие достигло пика. Он верил, что американская демократия (которая на его глазах превращалась в плутократию) — это вершина развития человечества. Это была слепота шовиниста, который не видит бревна в своем глазу.

Но в 1890-х годах реальность нанесла ответный удар. Машина Пейджа, в которую Твен вложил миллионы (в пересчете на современные деньги), окончательно провалилась. Она была слишком сложной, слишком дорогой. Появился линотип Мергенталера — простой, дешевый, эффективный. Твен проиграл гонку технологий. Его издательство «Webster & Company» тоже рухнуло (из-за провала книги о Папе Римском, которую Твен издал, надеясь на успех у католиков — еще одна ошибка!). В 1894 году Марк Твен, самый известный писатель Америки, объявил себя банкротом.

Это был крах всего. Твен потерял дом в Хартфорде. Потерял статус. Потерял самоуважение. Его состояние в этот момент — это черная депрессия. Он хотел умереть. Он писал в дневнике: «Я — старый дурак, который позволил себя облапошить». Он винил всех: Пейджа, Вебстера, Бога. Но больше всего он винил себя. Он понял, что его мечта о богатстве была миражом. Он остался нищим стариком с кучей долгов. Кредиторы требовали денег. Газеты злорадствовали.

Чтобы расплатиться с долгами, Твен вынужден был отправиться в кругосветное лекционное турне. Это было унизительно. Старый, больной человек (у него начался ревматизм, бронхит) должен был кривляться на сцене перед толпой, чтобы заработать на хлеб. Он поехал в Австралию, Индию, Южную Африку. Он ненавидел эти выступления. Он чувствовал себя цирковой обезьяной. Но он ехал, потому что дал слово Оливии, что вернет все долги. Оливия, больная и слабая, поехала с ним. Дочери остались в Америке. Это разлука стала роковой.

В 1894 году он пишет «Простофилю Вильсона» (Pudd'nhead Wilson). Это мрачная, циничная книга. Твен использует сюжет о подмене детей (белого и черного), чтобы показать, что раса — это фикция, а характер формируется средой. Но выводы его пессимистичны. Общество — это стадо, которое верит в ярлыки. Вильсон, умный человек, считается дураком, потому что он не такой, как все. Это автопортрет Твена. Он чувствовал себя Вильсоном — непонятым гением среди идиотов. В книге есть «Календарь Простофили Вильсона» — сборник афоризмов, полных яда. «Если вы подберете голодную собаку и накормите ее, она вас не укусит. В этом принципиальная разница между собакой и человеком». Твен разочаровался в человечестве окончательно.

Его отношение к империализму в этот период начинает меняться. Путешествуя по колониям, он видит, что «бремя белого человека» — это грабеж и насилие. Он видит, как англичане обращаются с индусами, как буры обращаются с африканцами. Его вера в «цивилизацию» рушится. Он начинает писать антиимпериалистические памфлеты («Человеку, ходящему во тьме»). Но он все еще боится публиковать их открыто. Он боится потерять аудиторию. Он боится, что его назовут предателем. Его смелость имеет границы. Он пишет «в стол».

Психологически Твен в середине 90-х — это человек, который потерял почву под ногами. Он больше не верит в прогресс. Он видит, что техника (которую он воспевал в «Янки») используется для убийства. Он видит, что демократия не спасает от коррупции. Он видит, что деньги не приносят счастья. Его мир рухнул. Осталась только злоба. Злоба на глупость мироздания.

В 1893–1894 годах он живет в Европе (Париж, Вена), экономя на всем. Он живет в дешевых отелях, носит старые костюмы. Он стыдится своей бедности. Он избегает встреч с богатыми американцами. Он чувствует себя изгоем. Но именно в этот период он становится ближе к семье. Общая беда сплотила их. Оливия поддерживает его. Клара, средняя дочь, начинает петь (чтобы заработать). Сьюзи, старшая, ждет их в Америке.

В эссе «Что такое человек?» (написанном в эти годы, но опубликованном позже) он утверждает, что человек — это машина. У него нет свободы воли. Все его поступки определены внешними стимулами и темпераментом. «Человек делает то, что ему приятно». Если он жертвует собой, значит, ему приятно жертвовать. Это философия морального нигилизма. Твен хотел снять с себя ответственность за свои ошибки. «Я не виноват, что разорился, так сложились обстоятельства. Я машина». Это удобная позиция, но она убивает душу. Если человек — машина, то нет ни греха, ни подвига. Есть только физика.

Твен свел человека к набору рефлексов. Он не понимал, что человек может действовать вопреки удовольствию, ради долга или любви. Твен судил по себе. Он всегда искал удовольствия (успеха, комфорта). И когда удовольствия кончились, он решил, что жизнь кончилась.

К 1895 году Твен выплатил долги. Он совершил невозможное. Он стал героем в глазах публики. «Честный человек, который вернул все до цента!». Америка снова полюбила его. Но Твен уже не любил Америку. Он видел ее изнанку. Он вернулся победителем, но с выжженным сердцем.


Глава 5. Бунт против Бога и последние годы мизантропа (1896–1904)

Август 1896 года стал для Марка Твена моментом, когда небеса окончательно обрушились на землю. Находясь в Лондоне после изнурительного лекционного турне, он получил телеграмму из Америки: его любимая дочь Сьюзи, талантливая, умная, его надежда и гордость, умерла от менингита в возрасте 24 лет. Твен не успел к ней. Он не был рядом, когда она умирала в их старом доме в Хартфорде, который он покинул из-за долгов. Это чувство вины раздавило его. Он считал себя убийцей. Если бы он не разорился, если бы они не уехали, если бы... Но история не знает сослагательного наклонения. Смерть Сьюзи превратила Твена из скептика в богоборца. Его горе было не тихим и смиренным, а яростным, кричащим. Он проклинал мироздание.

В этот период (1896–1900) Твен живет в Вене и Лондоне, прячась от мира. Он пишет книгу «По экватору» (Following the Equator), описание своего турне. Это самая грустная книга путешествий в мире. За шутками про индийских факиров и австралийских утконосов скрывается бездна отчаяния. Твен цитирует «Календарь Простофили Вильсона»: «Все говорят: "Как тяжело умирать". Странно. Мне кажется, что тяжело жить». Он устал жить. Он хотел уйти вслед за Сьюзи. Но он должен был заботиться об Оливии и младшей дочери Джин, у которой началась эпилепсия. Твен стал сиделкой при своих больных женщинах. Он менял им компрессы, возил по врачам. В этом, как бы это ни назвать, была вся его жизнь. Своей (ради себя) у него не было.

В Вене (1897–1899) Твен становится знаменитостью. Его принимают при дворе императора Франца Иосифа. Он дружит с Фрейдом (они жили на одной улице, но, кажется, не общались глубоко). Твен посещает заседания парламента, где видит драки депутатов. Он пишет статью «Беспорядки в австрийском парламенте», где высмеивает демократию. Он видит, что люди — это звери. «Человек — единственное животное, которое краснеет. И единственное, которому нужно краснеть». Его мизантропия достигает космических масштабов. Он пишет «Человеку, ходящему во тьме» (1901) — памфлет против империализма. Он атакует миссионеров, которые несут «свет» с помощью пушек. Он атакует Америку за войну на Филиппинах. Это был смелый шаг. Твен стал совестью нации. Но нация не хотела его слушать. Его называли предателем.

В этот период он работает над повестью «Таинственный незнакомец» (The Mysterious Stranger). Это его завещание. Это солипсизм отчаяния. Твен хотел проснуться от кошмара жизни. Он хотел, чтобы все исчезло... И действительно, Оливия умирает в 1904 году во Флоренции. Твен остается один. Он потерял жену, которая была его «мамочкой» и моральным цензором. Без нее он пошел вразнос. Он вернулся в Америку, поселился в Нью-Йорке. Он начал диктовать свою «Автобиографию». Он запретил публиковать ее полностью в течение 100 лет после смерти. Почему? Потому что там он сказал все, что думал о людях. О Рузвельте, о Рокфеллере, о своих издателях. Это была книга мести, эталон сгущенного ресентимента, выраженного чуть ли не тезисно. Вроде как ехидный нахрюк из могилы.

Его злопыхательство на религию в эти годы стало навязчивой идеей. О теологии он имел примерно такое же представление, как и об астрофизике, но это ничуть не мешало ему злопыхать, ибо это был просто повод. Ресентимент всегда будет ресентиментом, даже если речь будет идти об акварумных рыбках. И тут будет русофобия, или ненависть к религии, или бредятина про капитализм/социализм. Ресентимент это болезнь (ума, как думал Парацельс, или души, как считал Гёзе, или это моральный феномен, как у Ницше, в данном случае это неважно; буддист, например, сказал бы, что это просто очень плохая карма, то есть это судьба), лекарства от которой нет, но которую в случаях человек может преодолеть. Примеры такие редки (это уже нечто близкое святости, хотя и отнюдь не её трансформ — святость (невинность), как и ресентимент, это нечто врожденное).

В 1900-х годах Твен становится иконой антиимпериализма. Он вступает в Антиимпериалистическую лигу. Он пишет памфлет «В защиту генерала Фанстона» (сатира на генерала, убивавшего филиппинцев). Он называет американский флаг «пиратским флагом». Это была гражданская смелость. Но за ней стояло не столько желание справедливости, сколько желание разрушить иллюзии. Твен хотел показать американцам, что они — не избранный народ, а такие же бандиты, как и европейцы. Он срывал маски.

Его отношения с младшей дочерью Джин были сложными. Джин страдала эпилепсией, у нее были припадки, она становилась агрессивной. Твен боялся ее. Он отправил ее в санаторий. Он чувствовал вину, но не мог жить с ней под одной крышей. Он хотел покоя. Он купил дом в Реддинге («Стормфилд»), чтобы спрятаться там.

Твен носил белый костюм (и зимой, и летом), чтобы выделяться в толпе. Он давал интервью, где шутил о своей смерти. «Слухи о моей смерти несколько преувеличены». Он играл роль «великого старика». Но внутри он был мертв. Он ждал конца как избавления.

К 1904 году Твен был самым одиноким человеком в Америке. У него были миллионы читателей, но не было никого, кто бы его понимал. Он жил в своем «Стормфилде» как король Лир, потерявший королевство. Буря выла за окном, и буря выла в его душе. И он знал, что эта буря скоро унесет его.


Глава 6. Ссмерть в белом костюме. Последний сарказм (1905–1910)

Последние пять лет жизни Марка Твена прошли в доме с символичным названием «Стормфилд» (Поле бурь) в Реддинге, штат Коннектикут. Этот дом, построенный на холме, продуваемый всеми ветрами, стал его последней крепостью, его мавзолеем при жизни. Старик в неизменном белом фланелевом костюме, с копной седых волос и дымящейся сигарой, бродил по комнатам, как призрак. Его окружение — секретарша Исабель Лайон (которую он позже уволит с позором, обвинив в воровстве — еще один приступ старческой паранойи), дочь Клара (которая пыталась контролировать отца, как когда-то мать) и прислуга — жило в постоянном напряжении. Твен был непредсказуем. Он мог шутить, а через минуту впадать в ярость. Его мизантропия стала абсолютной. Он презирал человечество (The damned human race) и не скрывал этого. В своих диктовках для «Автобиографии» он называл человека «низшим животным», жестоким, глупым и лицемерным. Естественно, судил по себе.

В 1909 году умирает Джин. Она умерла в канун Рождества, в ванной, от сердечного приступа во время эпилептического припадка. Твен нашел ее тело. Это был последний удар. «Я так рад, что она ушла, — писал он. — Она освободилась». Он не плакал. У него не осталось слез. Он смотрел на смерть дочери как на подарок судьбы. «Смерть — это единственный подарок, который жизнь не может забрать назад». Это философия человека, который устал. Устал бояться за близких. Теперь ему некого было терять. Осталась Клара, но она вышла замуж за пианиста Габриловича и уехала. Твен остался один.

В 1907 году он едет в Оксфорд, чтобы получить почетную степень доктора литературы. Это был его последний триумф. Англия, которую он когда-то ругал, чествовала его как короля. Студенты носили его на руках. Твен был счастлив. Он любил лесть. Он любил мантии (красную оксфордскую мантию он носил потом дома, как халат). Это было тщеславие. Он хотел уйти признанным гением. И он получил это признание. Но в глубине души он знал цену этим наградам. «Это погремушки для старика».

Его здоровье рушилось. Стенокардия. Боли в груди («грудная жаба»). Он шутил: «Я беру газету, смотрю некрологи. Если меня там нет, я встаю и иду завтракать». Плоско, тупо, несмешно, но у американских дорянежк юмор такой. Иншего нэмае. Но шутки становились все мрачнее. Он ждал комету Галлея. Он родился в 1835 году, когда комета прилетела, и он предсказал, что уйдет вместе с ней. «Бог скажет: вот два необъяснимых фрика, они пришли вместе, пусть и уходят вместе». Это было мистическое чувство. Твен верил в судьбу. И комета приближалась.

Твен впал в тотальный нигилизм. Он диктовал «Автобиографию» каждый день, изливаясь «чёрной пневмой» ресентимента. Он хотел записать каждый свой вздох, каждую мысль. Он боялся исчезнуть. Он хотел остаться в словах. Но слова — это не жизнь. Слова мертвы. Твен стал памятником самому себе. Он забронзовел при жизни.

21 апреля 1910 года комета Галлея подошла к Земле на минимальное расстояние. Твен впал в кому. Вечером того же дня он умер. Тихо, во сне. Он сдержал слово. Он улетел с кометой. Газеты писали: «Америка потеряла свой смех». Но Америка потеряла не смех, а ехидный сарказм, который не творит, а только разрушает. Обгадить прекрасное легко, а попробуй-ка создать нечто прекрасное. Леонардо и Рафаэль дали миру больше, чем все безымянные дворняжки марк-твены всех времен.

После смерти Твена начался, как водится, дележ. Клара и Альберт Пейн (биограф) начали публиковать его архивы, но выборочно. Они создали образ «доброго дедушки Твена». «Таинственный незнакомец» был переписан Пейном (он склеил разные версии, исказив смысл). «Письма с Земли» были спрятаны Кларой. Истинный, злой Твен был скрыт на полвека. Только в 60-е годы XX века, когда открыли архивы, мир узнал настоящего Твена — ехидную дворняжку, пессимиста, мизантропичного резонера.

Его влияние на плебейскую литературу США огромно. Хемингуэй, Фолкнер, Воннегут — все они вышли из «Гекльберри Финна». Твен создал американский жаргон, ныне отравляющий все культуры мира. Он научил американцев говорить плоско, грубо, хамски. Он убил высокий штиль. Да его в США никогда и не было ввиду отсутствия культуры, что подробно исследовал, например, Токвиль (1805-1859), опровергнув заблуждение о том, что США это периферийная, но якобы все же культурная область Европы. Никакой европейской культуры там не было уже к середине XIX-го века (то есть когда в России выходили книги Достоевского, Тургенева и Толстого, а в Германии — Фонтане, Шопенагуэра и молодого Ницше).

Сегодня Марк Твен в США — это жупел! Его дом в Хартфорде — музей. Его невыносимо плоские цитаты — в каждом американском сборнике афоризмов. Что ж, возможно когда-нибудь и Россия «прогрессирует» до того уровня, когда реплики сатириков будут подаваться как «мудрость», но пока это представить очень трудно. Читают все же Достоевского.

Так ушел Сэм (он, оказывается, был Сэм, а не Марк, как и Джек Лондон, кажется, тоже не Джек; но для американцев это все равно, потому что у них имена бессмысленны, как и они сами) Клеменс, унеся с собой свои смищные щютки.


Глава 7. Посмертная жизнь (1911 — наши дни)

Смерть Марка Твена в 1910 году не поставила точку в его биографии, а лишь открыла новую главу — главу борьбы за его гонорары. Наследники, прежде всего дочь Клара и биограф Альберт Бигелоу Пейн, взяли на себя роль церберов, охраняющих «светлый образ» великого юмориста. Они тщательно фильтровали его наследие, выпуская в свет только те произведения, которые соответствовали имиджу доброго дедушки в белом костюме. «Таинственный незнакомец» был опубликован в 1916 году в изуродованном виде: Пейн склеил разные черновики, придумал финал и убрал самые богохульные пассажи. «Письма с Земли» пролежали в сейфе до 1962 года, потому что Клара считала, что они «сожгут бумагу», на которой напечатаны. Это была цензура страха. Твена пытались приручить посмертно, сделать его безопасным в моральном смысле.

Но настоящий Твен, злой и брызжущий ресентиментом, прорывался сквозь плотины. В 20-е годы, когда Америка переживала бум джаза и цинизма, критики (Менкен, Брукс) начали перечитывать его заново. Ван Вик Брукс в книге «Испытание Марка Твена» (1920) выдвинул теорию, что Твен был «кастрированным гением», которого сломала пуританская Америка и жена-ханжа. Эта теория вызвала скандал. Бернард Девото ответил книгой «Америка Марка Твена» (1932), где защищал писателя как голос фронтира. Битва за Твена стала битвой за американскую бездушную душу (пошутив в манере Твена). Кто он — жертва или герой? Предатель таланта или его заложник?

В середине XX века, с ростом движения за гражданские права, в центре внимания оказался «Гекльберри Финн». И тут началась вакханалия, которая продолжается до сих пор. Слово «негр» (в культурном русском языке не подразумевающее ни малейшего уничижения, даже в намеках; выражение же «литературный негр» является сугубо формальным и также не уничижительным), которое Твен использовал в романе 219 раз, в бескультурных и чудовищно расистских США, где почти все имеет какой-то мерзкий подтекст такого плана, стало красной тряпкой. Школьные советы начали запрещать книгу. Твена обвинили в расизме! Какая ирония. Человек, который написал антирасистскую книгу, был назван расистом. Критики не понимали (или не хотели понимать), что Твен использовал это слово, чтобы показать язык и мышление того времени, чтобы разоблачить расизм изнутри. Джим — самый благородный герой книги. Но политкорректность слепа к нюансам. В 2011 году вышло издание, где слово «ниггер» заменили на «раб». Это вандализм, конечно, но это типично для англоязычной литературы в целом (те же «Десять негритят» Кристи, которые, как в своей манере шутят русские, скоро будет называться просто «Десять», потому что англичане все никак не придумают, какое слово использовать вместо «негритят» (Little Niggers), или обвинения в адрес Роальда Даля, якобы он унижает кого-то своими Oompa-Loompa (безумие!)).

В XXI веке Твен стал цифровым призраком. Его цитаты (часто фейковые) гуляют по интернету. «Бросай курить, я делал это сто раз». Такой плоский юмор легко имитировать. Уровень плинтуса. Но для США это вершина мудрости.

В 2010 году, к столетию смерти, наконец-то вышла полная, без купюр, «Автобиография Марка Твена». Три огромных тома. Для США это был взрыв. Твен диктовал эти резонерские помои как поток сознания (английский язык не требует мыслить, как русский или немецкий, требующие постоянной концентрации из-за сложной грамматики и требования планировать то, что ты собираешься сказать, а не просто тенденциозно прикрепляя словечки, как у Твена или Буковски; в русском или немецком практически невозможно пустословить, — в этом они диаметральны французскому и английскому, в которых можно болтать ни о чём). Там есть весь мусор: сплетни, проклятия, ехидство. Какой нормальный человек станет читать такую гряхь? Твен пишет о том, как ненавидит всех. Как интересно. Что ж, для американцев это, наверное, мудрость.

Сегодня «Гекльберри Финн» остается самой спорной книгой в США. Ее то включают в программу, то исключают. Твен — это зеркало, в котором Америка видит себя — мерзкую, безродную, злопыхающую дворняжку. Какое убожество... А вся Европа читает Достоевского и Ницше.

В Ганнибале, родном городе Твена, каждый год проходит фестиваль «Дни Тома Сойера». Дети красят забор, соревнуются в прыжках лягушек. Твен бы посмеялся над этим. Ганнибал был городом работорговцев и пьяниц. Но дворняжки любят сказку, в которой Сэм это Марк, а имя полководца дается какому-то занюханному кишлаку, который к судьбе данного полководца никаким боком не относится. Это постмодерн, который а Америке не настал после модерна, а был с самого начала. Остюда все американские карго-культы (в каком-то штате, кажется в Адахо, есть города с названиями всех европейских столиц; одних "Москв" по всем США с полдюжины).

Марк Твен остался «двуликим Янусом». Сэм — пессимист, потерявший детей. Марк — шут, циник. Эти две личности жили в одном теле и воевали друг с другом. Победил Твен (маска). Но Клеменс оставил американским дворняжкам свои мудрые письма и дневники. Европа, которую он пытался унизить, не заметила его вообще. Ну, кроме упоминаний у Ницше разве что и одной и той же плоской шутки про «преждевременную смерть», которая звучит в каждом втором американском фильме. Скучно, мистер Kak Vas Tam!

_______
* Несмотря на то, что Эволу с какого-то перепугу величают «бароном», официальных подтверждений его «дворянства» не существует. Его отец, некто Винченцо, был телеграфным механиком (по другим данным — мелким служащим), а мать, Кончетта Манджапане, вела домашнее хозяйство. Исследователи (например, Марко Иакона) отмечают, что в официальных реестрах Сицилии и Рима нет записей о дворянском титуле семьи Эвола. Мать Эволы сама отрицала свое благородство. Сохранились свидетельства её слов о том, что если бы её сын был бароном, то она была бы баронессой, но она таковой не является и работает в почтовом отделении. Титул «барона» Эвола нацепил самозванно и безосновательно в 1920-х годах, когда вращался в окололитературных кругах. Он зачем-то носил монокль и использовал бумагу для писем с изображением герба, который сам и придумал. Для Эволы, как ресентимента-традиционала, существующего в вечных фантазмах (и очень слабо представляя себе реалии жизни, ту же брахманскую Индию, суфийский Иран или русское Православие), отсутствие юридического титула не было проблемой. По факту это был был типичный представитель среднего класса. Свойственная ему и всем традицоналам вообще русофобия является, понятно, маркером ресентиментности.