Глава двенадцатая. Огонь очага и холод внутри

Изба Матрены встретила их запахом, от которого у Настасьи подкосились колени. Не кислятиной заброшенности, не сыростью. Горячим хлебом. Только что выпеченным, с корочкой, пахнущей рожью и тмином. К этому примешивался аромат травяного отвара – мяты, зверобоя, чего-то сладковато-терпкого, вроде липового цвета. И тепло. Густое, плотное, осязаемое тепло от печи, которая, казалось, гудела от жара, как огромный зверь. После ледяного дыхания Урочища, после всепроникающей сырости болота, этот запах и это тепло были ударом. Хорошим, спасительным, почти невыносимым.

Дверь поддалась не сразу – видно, Домовой настороже. Но когда Настасья толкнула ее плечом, придерживая обмякшую Матрену, створка отворилась с протяжным, жалобным скрипом. И сразу – движение. Тень метнулась от печи, что-то звякнуло, упало. Настасья не успела испугаться – узнала. Он. Хозяин. Незримый, но присутствующий. Его внимание ударило в них, как удар тока – колючее, взволнованное, полное тревоги и... гнева. Но гнева не на них. На то, что с ними сделали.

"Грязью... кровью... смертью... – пронеслось в сознании Настасьи ощущение, а не слова.- В дом... скверну принесли... Тьму..."

Матрена, почувствовав его гнев, собрала остатки сил. Она отлепилась от Настасьи, сделала шаг к печи, опираясь на стену, и прохрипела в пустоту:

- Молчи... Хозяин... Не скверну... силу... принесли... Тьму... раненую... отогнали... Своей... кровью... запечатали... Не гони... помоги...

Тишина. Тяжелая, напряженная. Потом – скрип половиц у печи, и что-то тяжело опустилось на лавку. Присутствие Домового изменилось. Гнев утих, сменившись мрачной, сосредоточенной заботой. Из темного угла у печи выкатилась – сама собой – деревянная бадейка с водой. За ней – чистая холстина, сложенная стопкой. Потом с полки упал глиняный горшочек с густой, темной мазью, пахнущей дегтем и медом. Хозяин готовил помощь. По-своему, ворчливо, но готовил.

- Благодарствуй... – выдохнула Матрена и рухла на лавку, у печи, блаженно вытянув ноги к жару. Ее лицо, серое, осунувшееся, на миг исказила гримаса облегчения.

Настасья стояла посреди избы, не в силах пошевелиться. Тело налилось свинцом. Глаза слипались. Боль в разбитой руке пульсировала в такт сердцу. Холод внутри, заглушенный теплом печи и поддержкой Леших корней, снова начал шевелиться, как червяк в гнилом яблоке. Она зажимала разбитую ладонь здоровой рукой, чувствуя, как липкая влага просачивается сквозь пальцы.

- Садись... глупая... – голос Матрены вырвал ее из оцепенения. Старуха открыла глаза и смотрела на нее. Взгляд был мутным, но волевым. - К огню... Руку... показывай... Не жди... пока гниль пойдет...

Настасья подошла, опустилась на лавку рядом. Дрожащей левой рукой она попыталась разжать пальцы правой, но они не слушались. Свело судорогой. Пришлось помогать зубами, раздирая спекшуюся кровь на рукаве. Когда ладонь открылась, даже Матрена, видавшая виды, тихо выругалась сквозь зубы.

Зрелище было чудовищным. Рана – не просто рваная. В центре ладони зияло отверстие размером с крупную монету, черное по краям, с торчащими из глубины осколками металла – темного, с тусклым золотым отсветом. Вокруг – вздувшаяся, багровая плоть, испещренная черными прожилками, тянущимися к запястью. Запястье было распухшим, сине-фиолетовым. Кое-где кожа лопнула, и оттуда сочилась сукровица, смешанная с чем-то черным, маслянистым. Тем же, что было в "живой воде". Заражение шло. Холодом и Тьмой.

- Плохо... – констатировала Матрена. Она взяла бадейку с водой, макнула в нее край холстины. Вода была ледяной. - Терпи, Поплавчиха. Больше нечем.

Она начала промывать рану. Настасья закусила губу до крови, вцепилась здоровой рукой в край лавки. Каждое прикосновение влажной ткани к открытой плоти было пыткой. Холод воды смешивался с внутренним холодом, вызывая судороги во всей руке. Матрена работала быстро, грубо, но умело. Она смывала запекшуюся кровь, грязь, остатки черной слизи. Осколки Ключа, обнажившись, засияли тусклым, зловещим светом.

- Вытаскивать... нельзя... – бормотала Матрена, промывая. - Кровь держит... Сила держит... Вытащишь – прорвешь... Или кровью изойдешь... или щель откроется... В тебе... - Она ткнула пальцем в грудь Настасьи. -  Там зерно... оно к ним тянется... Если вытащить – оно вырвется... соединится... снаружи...

Настасья поняла. Осколки были не просто металлом. Они были частью ее теперь. Вросшие в плоть, соединенные с ее кровью, с тем зерном Тьмы, что пустило корни в ее душе. Удалить их – значит разорвать хрупкое равновесие, выпустить наружу то, что она с таким трудом загнала внутрь. Оставить – значит носить в себе постоянный источник боли и Тьмы.

- Что же делать? – прошептала она, чувствуя, как слезы отчаяния застилают глаза. Не от боли – от безысходности.

Матрена закончила промывать, щедро наложила на рану вонючую дегтярную мазь, прикрыла чистой холстиной, туго замотала полосками другой ткани, оторванной от старой рубахи. Домовой услужливо пододвинул поближе сухую тряпицу для повязки.

- Жить, – ответила Матрена просто. - Жить и искать. Лесной сказал – другие осколки. Водяной, Избушка, еще где-то. Соберешь – может, Ключ сложится. Может, силу найдешь. Может, рану закроешь. Или... - Она замолчала.

- Или?

- Или Тень через тебя все выпьет и дверь откроет, – закончила Матрена безжалостно. - Выбор, Поплавчиха. Ты сама его сделала, когда в Камень ключ вогнала. Теперь неси.

Настасья закрыла глаза. Тишина. Только треск дров в печи и тяжелое дыхание Матрены. Домовой больше не шуршал, но его присутствие ощущалось – настороженное, наблюдающее, готовое вмешаться. Холод внутри пульсировал в такт боли в руке. Два ритма, два врага, два напоминания.

- А ты? – спросила она, открывая глаза и глядя на израненную старуху. - Ты как?

Матрена усмехнулась – криво, одной стороной рта:
- Старая... крепкая... не в первой... Рука сломана... ребра... трещины... кровью... ушла... Но живуча, как... корень... лопуха...-  Она попыталась пошевелить перебитой рукой и зашипела от боли. - Домовой... поможет... Травы... есть... Отлежусь... пока... ты будешь... бегать...

- Бегать? Куда? Я еле сижу!

- Отдохнешь... день... два... И пойдешь... к Водяному... Время... не ждет... Тень... рана затянется... быстрее... чем ты думаешь... Тогда... поздно будет...

Настасья посмотрела на свою замотанную руку. На грудь, где под тканью пряталось ледяное зерно. На изможденную, но несгибаемую Матрену. В избе было тепло, пахло хлебом и травами. Здесь, у огня, можно было забыть о Тьме, о боли, о долге. Можно было просто сидеть и чувствовать, как возвращается жизнь.

Но где-то в глубине Урочища, в раненом Камне, пульсировала Щель. В ней, запечатанный кровью Настасьи, лежал осколок Ключа – якорь и приманка. В озере, у Водяного, ждал другой. В лесу, на Курьих Ножках, бродила Избушка с третьим. А в груди, под сердцем, зрела Тьма, готовая в любой момент сожрать свою носительницу изнутри.

Покой был иллюзией. Передышкой. Враг ждал. И часы отдыха, подаренные Лешим и Домовым, были лишь отсрочкой перед новым, еще более опасным этапом пути. Настасья Завальская, Поплавчиха и невольная Ведунья, положила замотанную руку на колено и медленно, с трудом, выпрямила спину. Отдых. Но не сдача. Она будет жить. Будет искать. Потому что выбора не было. Тьма внутри не оставляла выбора. А свет снаружи, слабый, теплый, пахнущий хлебом и травами, давал силы держаться. Пока.