Караваджо-деструктор

               

Рука Караваджо угадывается сразу. Один взгляд на картину – и даже не надо вглядываться. Он узнаётся так же быстро, как Рембрандт, как  Рибера, на которых он оказал значительное влияние. Так же как и эти художники, он тёмен. В нём нет ничего светлого. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Ни в его творчестве, ни в его жизни. Картины его глаз не радуют, за исключением «Корзины с фруктами» и «Лютниста». Кстати, до сих пор ведётся спор, кто изображён на картине – мужчина или женщина.

О Караваджо много написано. В интернете можно подробно почитать и о его беспутной личной жизни, и о его манере письма (писал он сразу красками без предварительных эскизов), и о так называемом тенебризме, который изобрёл не Караваджо, но ярким представителем которого он стал. Незачем повторяться. Достаточно привести слова Никола Пуссена, который обвинил Караваджо «в разрушении живописи». Этот приговор абсолютный и обжалованию не подлежит. И слова Винченцо Кардуччи, испанского живописца итальянского происхождения, который назвал Караваджо Анти-Микеланджело ( по иронии судьбы настоящее имя Караваджо Микеланджело Меризи).

В картинах этого мощного новатора в живописи много эспрессии, эмоции и страсти. На этом положительные моменты в его творчестве заканчиваются. Его картины тёмные, грубые, вульгарные. Он сам был плебеем и картины его такие же плебейские. Его тёмные картины отражают мрак его души. Многие представители искусства обладали необузданным и бешеным нравом, но это только отчасти отражалось в их творчестве или же вовсе не отражалось. Лев Толстой, Достоевский, Байрон, Флобер, Ван Гог… Одно дело эспериментировать с тьмой, иногда касаться её, и другое дело сделать её магистральной линией. Караваджо называли чёрным демоном и разрушителем. И это правильно. Его живопись не радует ни глаз, ни души. Его «Голова Горгоны» уже предваряет орущих пап Фрэнсиса Бэкона, тоже художника мрачного и тошнотворного. Но Бэкон это художник двадцатого века и с него взятки гладки – все художники, начиная с постимпрессионистов занимаются не живописью, а эпатажем (за исключением тех, кто остался преданным академизму).  Творить в условиях машинерии Прекрасное чрезвычайно тяжело. Последние прекрасные творения были созданы в XIX веке. На нашу долю выпало, в лучшем случае, бороться с деструкцией. Но в конце XVI -  начале XVII вв. ещё не было засилия машин и можно было творить, как Рафаэль, Леонардо и Микеланджело. И у них были продолжатели, тот же Пуссен. Но в Караваджо, в его душе, в его творчестве уже формировался антикаллический эмбрион двадцатого века.

Его считают великим реалистом (некоторые, великим натуралистом), исключительным явлением в век поголовного барокко и маньеризма. Ох уж этот реализм! Одно это слово опьяняет, словно колдовское зелье. Главное быть реалистом! И тогда ты гений, корифей! Остальные – пигмеи. На это хочется ответить словами Гюстава Флобера: «Прочь от меня все те, кто называет себя реалистами, натуралистами, импрессионистами. Скопище шутов! Поменьше бы болтовни да побольше творений искусства!» (Письмо Камилю Лемонье, Круассе, 3 июня 1878).