Утехи нарциссизма

Презрите усердностию проросшие сквозь души ваши цветущие кажемости и блаженствуйте на сём лепесточном диване самодовлеющи. Пригласите на танго самих себя и, пирствуясь шевелите на теле своим. И меня пожалейте в честь сегодняшнему осинённому осенью и соловьями листовёрту, забудствуйте года удручённые и прикоснитесь в Россию векоблаженную нашу. Но с бала в квартире лакомой N я мигрирую, мигрирую! Ах, мною лепечут изящные крылышки берёзовых рощ! Ах лакомая наша N! Дрожащие укоризною лодыжки и ножки её, струящиеся в просторы чудесныя квартиры, подобно свежим ландышам удовольствием дышащим! Как чародейственны очерченные глазами зрачки её на серебрящуйся сотне снежинок слезных!

Пройдемте, сейчас вы узнаете то, что вам лишь одним с уст моих донесётся, побудто воробушек с ветки пищит в загадках и зелени дерев теряя, он тайну свою пропищит. Как путником слышимый в поле глухом один-одинёхонек колокол спит… Мне мучает сердце и взоры томит, я ранен, как копьями, взглядом её. Как иглы она их кидает, о видели вы? в застолье участвовал, робок, легонько касался я кисти её своим неприметливым взглядом. И кончик волос в отраженьи зеркал я видел, но раз, дерзновенный, случайно отвлекшись, мой взгляд очень тихий упал ей в глаза, он в них окунулся и там утонул, не в силах противиться дальше… не сочтите меня, прошу вас, достоинством падшим, но тайну ещё одну дух мой открыть вам стремится, не случай, не бес, но великий Создатель, что свёл наше небо с землёю, ту самую N он создал, безусловно и ангелу в ровню. И о ней, о ней одной рассказал вам! Она лишь в сердечке моем, о вам лишь одним то не тайна..

Печалью вечномраченною скованы растерзанные тоскою частицы праха души моей, в сьи секунды, когда я, захваченный подлыми тёмными силами ужаса, воплю рычаньями и криками – страданиями моими воплощёнными в бытийности земною. О том, кого люблю всею слабостью сладкоцелующих груш моея души, о том, ненавижу кого черновороньею завистью и добродетелью волея своею. Но как она смотрела, мой мсье… О горе! Как продавец в книжном смотрит на беллетристику! Ты не любишь! Персоналия..
 
На дышащей синим округе, мне холод темницы овеял всё тело и руки, и шею, и мысли! О как я мечтать о ней смею, о лакомой N? Своими терзаньями мучать парящий у памяти образ! Узнайте, скажите, кричал ли я? Много ли птиц и дерев, облаков златотканных спугнул я воплем кошмарным? О выкрик геенне лишь равный мне горло, нещадный, прожёг! Как Данте, в аду, как Сократ, я утратил все знанья и звения счастья. Как остаться мне царству живых принадлежным, не сойти в пучину отсутствия! Когда я нужен только лужам, чтобы они были глубже, чем кажутся… только разбитым корытам, чтобы рыдать рядом с ними, лишённый и золотой рыбки, и даже надежды на сеть… о не смерть ли легитимное утешение слабым?
А в уме грандиозном моем клубятся совести струны, будто во сне я их ласкаю, пока витаю, блаженный, достойный поруки в пороках и счастья не знающий вовсе, как холод дракона застывшего камнем в подножии башни великой. О, спешите, увидеть, словно на море иной парус белеет, экспорт из общего зала в наш сад некия девица, поглядите сюда, наши хаеры видно из-за кустов синеглазой сирени. Конечненько, виду не подавайте, что сталось здесь давече, будьте смирны.
 
– Недостойных и смерть не достойна, я молвил бы в красках! Ах, если б унынию стать добродетелью – сказал бы я вам, Цицерона искусством охвачен.

Она подходит к нам, пряча томление уст, не мил ли я ей? И пороша в ногах её стелется. Впервы её вижу, извольте, как.. снег? Ведь небо не пасмурно вовсе, вы явно пьяны и нелепы.. О амальгама в фонтане цветущих рябиной садов! Как бросить мне думать о той, чьи очи мне ближе своих, чьи щёки нежнее – как можно иначе? –  чем самый зефир? Ведь рядом другая, чьи стоны по мне – это видно сейчас же – в подушку от мамы в секрете кричались. О люди! Не хватит ли Хронос процеживать нам, когда мы так близки к единственной правде! Так пусть же генезис случится как личное, лишь бы он был так же близко, как незнакомка к сирени…
Ведь правда: изящные тянутся руки ко мне, да она, видно, бредит! Могу ли я дать себе право остаться сейчас в сих объятиях? Девицу зовут Вероника, как ягоду в поле далёком. И самый интеллигент, озираюсь, несчастный: кому здесь любовь этой дамы пришлась бы по вкусу? Но весь горизонт, как на зло, окутал туман, запотевшие окна в домах не соврут, что свидетелей нет, только небо, чтоб пало оно мне на бошку пустую! Руками я думаю, с нею умом я играюсь. Не в силах моё существо предпринять ничего, даже бегства. Я заперт в сознании собственной слабости, как жук, жалкий, ничтожен. А что вы сказали? Ну да, я поэт, так уж вышло, а даже, верней, антагонист для поэзии. Хотите стихов? Не смею такой милой даме я в сём отказать, не отказали же музы мне в просьбах. Какие ресницы, ах! я восхищен!

– Знаете, иной миг я задумаюсь, и в чистом уме моём, помутненном лишь изредка-жутко чумою, лажу я лестницею райских упругих ступенечек мраморных… В края те голубо-дальние, где водицей кристальною озеро век наслаждаясь, пылает огнём водяным, там в спокойствие нежно бок-о-бок сияют секунды с минутами счастья. Не впадают там люди супротив своей воле в состояние тильты к тому же.
А вокруг никого, нас лишь двое стоит, мы совсем будто бы, одни в мире. Только крики и визг к нам несутся из окон квартир. Как много воды утекло, с той поры, как знакомы мы стали и живы. Но того ещё больше воды утекло, как открыл я в городе N литпроцесс, сотворив на свет божий статью и обзор на занятного ныне (секулярного впрочем) поэта. О поэзия мира, поэзия света! Она разрывает мне чрево и хочет тотчас же восславить весь мир, куда так стремиться из недр души моей нежной. Сквозь змеев кишок, непроглядную тьму и кровь, кислоту всю земною, поэзия рвётся наружу в простор и петь, словно птица, алчует. Не в силах я сдерживать рыв её звонкий в стенах своих рёбер несчастных поэта!!! ТАК ВЫПУЩУ Я ИХ НАВОЛЬЕ ЛИХОЕ, ЧТОБ ПЕТЬ ИМ ВО ЗАЛ ВЕСЬ СЕРДЕЧНЫЙ! К нам в городок N пожалует муза ясней Каллиопы, прекраснее солнца. Хотя, по правде говоря, я никогда не понимал стихов обычных, они слишком просты для глаз моих, мне Вавилонской башни бы масштабы мысль, что в строку пусть не уместилась, но зашифрована как яства с винами в конце пути в фаянсовом дворце.

Чрез аравийские пустыни и котлы скандинавских богов, а в основе – по русским дорогам, она приезжает к нам в город с стихами своими, я в шоке! Как же прелестны деньки перед пламенным взором, каким будут лелеять меня в выступление, ведь явью я сим же мгновением вижу, как затмеваю принявших участие и безучастных, и город, и край весь, страну и планету затмлю я своим словом, так мерно и умно спархнувшим с моих чуть накрашенных губ… Разве не графика наша жизнь с вами, о дорогие мои лепестки берёзовых свеч? А иначе складите мне песню, отчего так красива она и чудна, коль не холст её дом? Разлились устья речки наискосок церквей, галереи, как будто дождь с запада на восток вдруг пошедший войною, я сижу на скамейке, пью сок, вкушая фимиам заката на лезвии горизонта, выдумывать мне любо типологию карасей в экстралингвистических факторах камского рыболовства. Как вдруг вижу N, ту самую, что и начала дала мне причину, и влагу цветочкам моим. Я встаю, на моих глазах чуть не слёзы, она удивляется лику моея и глаз, я пленил её, к слову прибавлю, но она не заметила собственных чувствований, как незаметно вдыхает пыльцу муравьед с насекомыми вместе. Я направился к ней, ожерельем из солнца влеком, что надел на неё пламенящий закат, я за нею отправился вслед. Она чуть не бежит, стелит пыль под ногами её, ветер треплет то самое платьеце, коему уж пяти лет. А за кулисами времени не опоздать, подожди меня, бывший цветок, моя N… не для тебя ли я прожил полдесяти лет в неведомой мгле поражения? Не твоих ли я ждал поцелуев в ту зимнюю стужу? Ах ведь и ангелы ужасающи, чтобы запугать демонов, а красота демонам, обманывать чтобы людей! Я восхваляя Михаила, почти и сам я Михаил, застиг врасплох её, на лестничной гряде. Твои мне очи так же ясны, они не ранят, как тогда, не трону я, я не опасный…

Я беру твои руки в свои, подтяну твоё тело небрежно к себе, как осенний листок на ветру, оно нежно дрожит. Вероника сказала я не поэт, я дикарь и образина, ты уже не сможешь сказать мне нет. Твои руки изогнуты, словно стихией поваленная арматура, я скажу тебе ласково: фотоны не умеют летать на тот свет. Выя равная мрамору в цвете своём, синеет моими руками в чернильную краску и гаснут о очи твои, твои губы и ноги. Не самое ли неприятное в мёртвых, как схожесть с живыми людьми? И пройду я, аки по Дублину некий лихой человек, не спросив разрешенья и у себя, и у света. В пейзажное закатьеце это.