Штуша кутуша

Штуша кутуша — это даже не слово, а так, звук, выпавший из погремушки, закатившийся под диван и забытый там до следующего ремонта. Оно не значит ничего и всё сразу. В нём слышится детский лепет, шорох шторы на сквозняке, шуршание фантика от ириски, которую съели в третьем классе и забыли, а фантик остался.

Откуда оно взялось? Может, бабушка так припевала, когда месила тесто, и мука оседала на её пальцах, смешанная с этим самым «штуша кутуша». Может, так скрипела коляска, в которой везли младенца по асфальту, и ритм колёс выстукивал: шту-ша, ку-ту-ша. А может, просто ветер задувал в щель между рамами и выдувал эту бессмыслицу, тёплую, как валенок, и мягкую, как подушка, в которую хочется уткнуться носом.

Пахнет штуша кутуша по-разному. Утром — оладушками и топлёным молоком. Днём — нагретой на солнце пылью и листьями смородины. Вечером — нафталином из бабушкиного сундука и чуть-чуть валерьянкой, потому что сердце пошаливает. На ощупь — это что-то плюшевое, с вытертым ворсом, с пуговицей вместо глаза, с набивкой из старых чулок. Его хочется тискать, когда грустно, и подкидывать к потолку, когда радостно.

Звучит оно как: «Ш-ш-ш» — это штора, «ту» — это каблучок по паркету, «ша» — это выдох, когда уже всё хорошо, «ку» — это кукушка в часах, которая давно не кукует, но всё равно висит, «ту» — снова каблучок, «ша» — снова выдох.

И в этом вся суть. Штуша кутуша не требует перевода, не ждёт осмысления, не просит уважения. Она просто есть. Как есть запах детства, который не разложишь на молекулы. Как есть память тела о том, как тебя качали на руках. Как есть звук дождя по жестяному подоконнику.

Когда мир становится слишком сложным, когда слова перестают помогать, когда хочется укрыться от всего — скажи:

— Штуша кутуша.

И станет теплее. Потому что это слово — как плед, как чай с малиной, как рука, которая гладит по голове. Бессмысленное, но такое нужное. Детское, но мудрое. Глупое, но спасительное.