Однажды я воевал с бабушкой... черновик

В Гаграх хорошо. Море, кораблики, но есть бабушка…

Гагры это мечта для доброй половины людей, но если у них нет бабушки.

Там есть море, добрые люди, только не бабушка.

У нас зима, холод, ветер, а у них бабушка…

Моя бабушка была доброй. Очень, так говорили. Не сейчас. Говорю же была… до того, как я ее узнал. На фотографиях я вижу, как она улыбается, лютики в одной, в другой шляпа. Потом она говорит «Спасибо», а фотограф кокетливо приходите в четверг, будут готовы. Она мило улыбается и уходит, звякнув колокольчиком на двери.

И когда она на велосипеде, как маленькая. Смеется. И этот смех, который слышится, он звонкий, такой чистый, я бы многое отдал, чтобы он не исчез, не промчался мимо как семичасовой поезд.

А в окружении детей – самой три-четыре, и так робко потупив глазки, смотрит вниз на деревянного коня.

А в саду, на веранде, на кухне, в повозке, на мосту с молодым человеком, с голубем, котенком… милая, кроткая, добрая, хорошая, так и хочется к ней прижаться.

Но фотографии врут. И подписи тоже. Это факт. Есть у меня фотка времен детсада, где наша группа «Подзатыльники» (на самом деле «Подберезовики»), стоит у цирка.

Зима, за двадцать градусов, и я там довольный, как будто меня слон катал. Но я же помню тот день - как я хмурился, и ничего не видел от этого холодного солнца, и у меня коленка болела, потому что бежал, когда хотел до буфета на скорость с Тимохой. 

Но в  ателье там что хочешь нарисуют. И усы, и лыбу до затылка, и костюм. Они мой моряковский костюм в зеленый цвет выкрасили. А мою кофточку с Микки Маусом? Не может Микки быть фиолетовым. Но им видите ли показалось, что так лучше. ФИОЛЕТОВЫЙ МИККИ ЭТО ЛУЧШЕ? Тогда к чертям собачьим как лучше, главное чтобы было как есть. Не так ли?

Но большинство довольны тем, что у них костюм не серого, а красного и вместо строгого выражения, улыбка в сколько нужно зубов. Конечно, я понимаю - так фотографы  ничего не заработают, если будут давать готовые снимки с кислыми минами и высунутым языком.

Наверняка бабушка и тогда ходила с кислющей миной… ОБЯЗАТЕЛЬНО ПОРУГАВШИСЬ С ФОТОГРАФОМ СКАЗАВ ЕМУ ПАРУ ТРЕХЭТАЖНЫХ ЛАСКОВЫХ НАРЕЧИЙ, и выходя из ателье  не улыбалась, а может быть скрипела зубами, плевалась и показывала язык?

У бабушки был суровый холодный властный голос. Когда она причитала "Вы моей смерти хотите?", хотелось спрятаться за деревьями в километрах трех.

Она говорила, что могла стать артисткой. Только времена были такие. Не до театру. Работа, дети. Но пела она всегда.

Только репертуар у нее был не самый подходящий. "Ой мороз", "Ямщик", "То не вечер". Когда она пела про березу, я зажимал уши:

ВО ПОЛЕ БЕРЕЗА СТОЯЛА... 

Она была русской, дед ее привез сюда во время войны, когда эвакуировали всех, и не смотря на грубую ростовскую кровь, она быстро обрела здесь родину и никогда не вспоминала про место рождения, как будто его и не было никогда.

Я приду домой –ой…
Напою коня…. а
Белогривого.-о. 

Иногда она пела в мегафон. Говорила, что иногда ее путали с радио. "Зыкина ты наша" - повторяли соседи. Но она больше любила Русланову.

Степь да степь кругом...

Когда она пела про замерзающего ямщика, то плакала. Но только когда пела. Без песен она была грубой, мрачной, несгибаемой.

И она чувствовала как все от нее зависят.

Конечно, и я от нее зависел. Меня бросили на ее шею почти на все лето. Папе некогда, маме тоже, Жанка отрывалась в лагере, куда ее тоже сослали не от хорошей жизни. И мы встречались только за несколько дней до начала учебы и это были самые лучшие дни, когда никто не спорил и, казалось, что мы такие родные.

Но пока я здесь среди гор, моря и массы достопримечательностей. Я так мечтал подняться на вершину Мамдзышхи, но бабушка меня не пускала.

- Затопчут. Мне что с тобой делать.

- Кто затопчет?

- Овцы.

И я боялся, что там действительно ходят большие отары, хотя давно знал, что кроме потоков туристов там нет никого, но почему-то мне казалось, что как только я буду взбираться на эту гору, то овцы появятся – они только и ждут пока я решусь, а пока прячутся за камнями.

Она следила за мной. Как я выходил из дома, шел к умывальнику, обходил ее гиацинты, тщательно прополотые грядки, выходил к столу, где ее не было, и только записка "УШЛА К ТЕТЕ ШАШЕ. ДЕЛАТЬ УКОЛ. СКОРО БУДУ!".

Но мне все равно казалось, что она здесь, ЗА СПИНОЙ В ТЕНИ ЗА СЕРВАНТОМ и я даже слышал покашливание, и как только съедал ровно половину завтрака, появлялась она и вторая половина молока и остывших плюшек не шла.

Ну, а когда я шел купаться, она точно смотрела в бинокль. У нее был мегафон, в который она могла рассказать округе, какой я хороший. ДЛЯ НЕЕ Я БЫЛ САМЫЙ САМЫЙ... голос как у раздавленного на дороге щенка, тощий, как Кощей на диете, НИКУДЫШНЫЙ НЕГОДНЫЙ...

- Утонешь, лучше не приходи!

Когда я приходил после прогулки или заходил к местным (они с радостью принимали), то бабушка меня обыскивала, как будто я что-то мог у них украсть.

- Всех вас город портит.

Мне это не нравилось, но я знал, что с бабушкой спорить бесполезно. Вот в кого была Жанка.

- Вы приезжаете, а потом у нас ложки пропадают.

- А здесь ничего? – не удержался я. – Здесь все такие хорошие что ли?

- Здесь тоже есть, но в городе больше.

Я не умел спорить – не прижилось во мне это качество. Но когда я был вынужден это делать – выглядело это смешно и нелепо. Бабушка в такие моменты успокаивалась, как будто с усилием вскрыла банку с килькой и смотрела на нее.

Я нашел три рубля. Они лежали у сарайки перед самым входом. Я оглянулся, посмотрел на них. Вот бы их сейчас потратить. Мне казалось, что я вполне заслужил это. За время проведенное с бабушкой мне казалось нужно платить деньги. Иначе не выдержать. Но я, конечно,  отдал ей, за что получил:

- Ведь не сразу сказал, - как будто нашла подтверждение своим словам.

Однажды мы были на свадьбе. Процессия прошла к вершине горы. Но никаких овец не было.  Я впервые видел как невесту ведут к к горе,

- А зачем ее туда ведут?

- Сейчас ее сбросят вниз. Вот думаю, и тебя тоже отправить.

Я вздрогнул. Это не звучала как шутка. В тот момент я не думал, а что у нее звучит как шутка. Шутила ли она когда-либо.

- Какой вид!

Но невесту не бросили и меня помимловали, на вершине была фотосессия. Только я ничего не увидел – ни вида, только солнце, на этот раз горячее, и коленка тоже болела от долго подъема.

- Не падать! – кричал фотограф в соломенной шляпе.

Потом мы ехали в автобусе, и жевали пироги с грибами. Мне казалось, что я давно не ел ничего вкуснее. Бабушка строго на меня посмотрела и все же сказала:

- Не переедай. Еще за стол не сели. 

И правда за столом было столько всего. Но нас поменьше посадили отдельно и только поэтому я не переел, Но был один мальчик, который съел половину гуся и смотрел на меня так, словно собирался прокричать по-гусиному.

Возвращаться к себе было поздно, и мы заночевали в большом гостевом доме  Утром бабушка прожгла платье. Я спал на печке, а она чистила зубы.

- Не мог сказать?

А я хотел, только у нее серы  в ушах – она как будто специально ее копит, чтобы меня потом обвинять.

- Я хотел….

- Ты всегда только хочешь…

А когда обратно ехали, она стала рассказывать самые откровенные истории из детства. При мне. Я сидел напротив. И хотел из автобуса выпрыгнуть. И она смеялась.

Нельзя сказать, что она меня не любила. Мама говорила, что бабушка во мне души не чает, что всегда ждет в гости. Иногда она меня прижимала, готовая задушить,  и говорила, что-то на нерусском, но я не слышал, а прост о терпел, зная, что когда-нибудь же это кончится.

Я думал, что может быть у всех такие бабушки. Но когда поговорил с Мараном. У него бабушка и с виду была – маленькая, ходила тихо, словно боялась оставить лишний след на земле или поцарапать воздух.

- Она меня не бьет.

- А как она тебя воспитывает?

- Мы просто говорим.

Мне было странным, что есть такие бабушки, которые могут так себя вести. Я же думал, что таков удел старости- все люди к этим годам превращаются в чудовище, кто-то более кто менее безобразнее.

- Не ходи к ним, - сказала моя. -  Она все молчит, как будто что-то скрывает. 
Она не хотела признавать, что та просто добрая, что она любит детей, что ей не хочется кричать, потому что….

Последней каплей было то, что я оставил галоши на улице и не убрал белье, хотя бабушка меня просила об этом,  а прошел дождь.

- Ну ничего тебе нельзя доверить.

И тогда я подумал, что я сбегу. Но перед этим решил проучить ее.

Тогда я от нее спрятался. Я выждал момент. И залез на чердак, где было много мешков, за которыми можно было вполне провести несколько дней. Были сушеные фрукты, грибы, рыба, хранились сухари  и даже вино. Последнее конечно я бы никогда не открыл, но все равно могло бы спасти если бы меня укусила мышь – обработать ранку.

Сперва была весело – потом стало скучно. Я думал, что в доме такое начнется, да что там в доме – весь город встанет на уши. Море будут прочесывать подводные лодки, все водолазы кинутся на поиски пропавшего тела.

Но ничего… она ходила по двору – сперва пропалывала напевая своего «Ямщика», потом варила что-то вкусное – тогда я решил перекусить, съел немного фруктов, но они были бы куда вкуснее в компоте, рыбку – да и та тоже с сухарями не очень укладывалась.

Она поднялась на чердак. Я замер. Прошла, понюхала, спустилась. Она меня искала! Да, она еще не понимала, что я задумал. Я победил. А потом она пропала.
Я спустился. Ее нигде не было. Я поднялся на гору. Сверху открывался действительно особенный вид – это был космос только на земле. И никуда лететь не надо. Я чуть не упал от волнения.

Я вернулся. Бабушка сидела на скамейке возле дома, и вытирала глаза. Я никогда не видел, как она плачет. Не может камень плакать.

- Баб, прости.

- Я так и знала.

Она схватила меня за ухо.  Так сильно. Теперь плакал я. Но я не хотел вырываться, потому что знал, что виноват.

И понял, что по-другому она просто не могла.

И странно. Не смотря на то, что она была такая, я к ней ездил. Не жаловался. А ездил. Потому что море, горы, свобода, да бабушка грызется, но это еще можно выдержать всего пару месяцев в году. Но она меня любит. Не так как бабушка Марана, как моя мама, как папа. Но она мне каждый день готовила и завтрак и обед и ужин, и всегда поправляла постель, когда я ночью раскрывался. Я это знаю.