Душа и тело Часть 4-2

Наши подруги.   Надежда   

Надя появилась в нашей лаборатории в конце марта, а за мартом, как известно, следует апрель со своим первым днём.
Весна этого года оказалась очень урожайной для нашей лаборатории – у нас сразу появились две девчонки из двух разных институтов: Надя из Краснодарского края, а её подружка из страны Есенинского берёзового ситца.

Надя сразу получила в кассе подъёмные – деньги для благоустройства, положенные всем, кто прибыл из вуза по распределению. Она тут же стала беспокоиться, что бухгалтер Чудаков выдал ей лишнее. Фамилия Чудаков не вымышленная, это его настоящая фамилия. 

Вероятно, он был инвалидом с детства – сильно прихрамывал и ходил с палочкой, но бухгалтером был от бога: чтобы он передал хотя бы одну копейку или в чём-нибудь ошибся, такого просто быть не могло. А тут случилось первое апреля, ну как такое не использовать. Надя куда-то вышла из лаборатории, а как только вернулась, я ей объявил, что Чудаков просил её срочно зайти к нему.

«Ну так я и знала», – воскликнула Надя и умчалась, а мчаться не близко: опуститься своим ходом с четвёртого этажа на первый, там пройти половину длины здания до его середины, где размещалась проходная, а напротив её вход в перемычку к цеховым помещениям, и там в конце перемычки подъём на её второй этаж, где размещена бухгалтерия.

– Вы меня вызывали? – спрашивает Надя у Чудакова, а он спокойно, поскольку она за предыдущий час не первый у него посетитель, спрашивает у неё: «Какое сегодня число?».
            –   Первое апреля – отвечает Надя.
– Вот и идите на своё рабочее место и спокойно работайте, – успокоил её Чудаков.

Прямо с порога дверей нашей лаборатории Надя двумя кулаками своих двух рук стала обрабатывать некоторую выпуклость моей спины, пытаясь деформировать её в вогнутость. С этого дня лишь однажды по моей вине между нами пробежала черная кошка.

Первого мая, а может быть и девятого, не помню какого года, на Оке состоялся слёт подмосковных туристов со спортивными соревнованиями и всяческими песенными конкурсами. Наше НИИ нашему туристскому коллективу предоставило для поездки автобус.

Мои спортивно-песенные таланты намного ниже любого последнего места, но в автобусе несколько свободных мест, а я в некотором роде лицо, приближённое к Юре Грому, нашему туристскому вожаку и песенному кумиру. Вот поэтому я, друг мой Виталий и Надя со своей рязанской подружкой оказались на этом слёте.

И вот первая ночёвка на Оке после песенных концертов. Завтра спортивные соревнования и дорога домой. Девчонки улеглись вместе под одним одеялом, другое под ними, и я с Виталием под одним одеялом, но я оказался рядом с Надеждой – мы с ней в середине палатки.

Виталий почти сразу уснул, Надина подружка по всем признакам последовала его примеру, а Надя не спит и мне не спится. Я лежу на левом боку, лицом в сторону Нади. В палатке хоть и темно, но не настолько, чтобы не видеть – Надя лежит на спине. И тут моя рука начинает проявлять желаемую мне самостоятельность – пробирается под Надино одеяло и начинает заползать на её живот – видимо, познакомиться хочет.

Скорее всего Надина душа не сразу поняла, что происходит, но, когда осознала, её тело, как током ударило, и не какие-то привычные двести двадцать, а сразу все зверские триста восемьдесят. Всё её тело пришло в торопливое судорожное движение, а её рука схватила мою руку и с такой силой вышвырнула её из-под одеяла, что она, не будь прочно пришита к моему плечу, зажила бы самостоятельной жизнью. Долетела до брезентовой стенки палатки, оттолкнулась от неё и шлёпнулась на лицо Виталия.

Пока я соображал, что происходит, Надя торопливо повернулась ко мне спиной и стала лихорадочно подпихивать под себя солидные края одеяла, да так, что я теперь даже тонкой чертёжной линейкой не смог бы к ней подобраться.
Чудеса в решете, да и только. Всё произошедшее не настолько серьёзно, чтобы лишить меня сна.

Прошедшей зимой той же палаточной командой с дополнением пятерки-шестерки лиц мы на лыжах катались с очень крутых горок. В одиночку съехать – практически всегда падение. Съезжали шеренгой. Лыжные палки горизонтально, держишься за свои и за чужие. Устойчивость резко возрастает, но падения всё равно были. И тогда куча мала. Все друг на друге и все друг под другом, и выбираться очень трудно. Хохот, смех и веселье. Никаких обид никогда. Ни одного перелома, ни одной сломанной лыжи. А после чаи с вареньем, чаще у девчонок, и разговоры и смех без конца.
А у меня кроме давней встречи под одеялом моей руки с рукою Иры в моём втором колхозе, к этому времени почти настоящая ознакомительная экскурсия по женскому телу.

Работала у нас в лаборатории очень молодая женщина, но к этому времени уже замужем и мать двухлетней дочери. У этой женщины, Зинаиды, была школьная подруга Аля. Она тоже работала в нашем НИИ, но семьёй еще не была обременена. У нас намечался поход на водохранилище, Зина попросила взять в поход её с мужем и с Алей. Я понимал, познакомить нас хочет, но доводов возразить у меня нет. Поход состоялся.

И вот вчетвером ночуем в палатке. Всё, как у нас с Надеждой, но с некоторой разницей. Зина под одним одеялом с мужем, а я под одним одеялом с Алей. По всем признакам супруги второй сон рассматривают, а мы не спим. Я в мучительном раздумье – проявить ли мне столь желаемое любопытство к женскому телу или это будет расценено как верх неприличия: только-только с близкого расстояния увидели друг друга, и уже лезет нахал.

Все мои неразрешимые проблемы за меня решила моя рука. Ей-то что, всего пустяки, чуть-чуть выпрямилась и оказалась на животике Али, прикрытом материей спортивного костюма. По логике давнего еще в колхозе события Алина рука должна изобразить противоборство, но она этого не делает и, как будто, не собирается этого делать. Тогда моя рука начинает совершать поглаживающие материю процедуры.

Но нет, неожиданно её рука крепенько берёт мою руку чуть выше кисти, но не возвращает её мне, а некоторое время держит приподнятой, и лишь потом осторожно перемещая вниз, в последний момент отпускает её, и моя рука оказывается на её обнаженном животике под рубашкой её спортивного костюма. Боже мой, насколько поглаживание обнажённого женского тела приятнее, чем поглаживание через материю.

И я с огромным удовольствием занимаюсь этим, а её руки нисколько мне не мешают, они, вообще, как бы здесь не присутствуют. А моя рука через какое-то время начинает осторожно перемещаться вверх по её телу – туда, где располагается пара волшебных холмиков. Но тут в процесс, кто её просил, вмешивается моя душа. А можно ли это? А допустимо ли это? А как это будет ею воспринято? Такие вопросы – вечные тормоза. Пошёл в поход – дойди до конца, там всё решится, а начались вопросы, и ты уже, как тот осел между двух охапок сена.

Я откровенно струхнул, а рука мгновенно без лишних слов всё поняла и стала отползать на исходные позиции.
Много позже я понял, что Але ничего не стоило, взять мою руку и чуть-чуть продвинуть вперёд – вдохновить на следующий подвиг, но это было бы её навязанное мне решение, а она этого не хотела, она ждала этого от меня.

Через два года Аля вышла замуж, родила сына и дочь. Иногда мы с нею случайно встречались на нейтральной территории. Завязывался разговор. Она хорошо знала мою Валю, общалась с нею – дети её прошли через Валин детский сад. Мой с нею разговор – разговор хороших знакомых. Никаких обид на меня у неё не было, был обычный человеческий интерес к тому, как живут другие.

Когда я проснулся, не очень расстроенный гневом Надежды, поскольку самого преступления не было, было лишь желание его совершить, в палатке никого, кроме меня не было. По освещению палатки сквозь брезент было понятно, что солнце уже приступило к своей обычной работе, и все умчались поднимать брызги в Оке.

Ан, нет. Вылезаю из палатки – меня поджидает палач. Надина подружка с гневом и криком набрасывается на меня. «Как тебе не стыдно! Как ты посмел! Надя всю ночь проплакала». И так далее. Хотел спросить, где она столько слёз в себе нашла, но удержался. Это затянет воспитательную экзекуцию, а о завтраке для всех пора позаботиться, а я любитель костёр поддерживать. К тому же подобная история со мной однажды произошла, но тогда всему виной было моё пристрастие к живописным выставкам.

Первый раз я попал в музей живописи будучи пятиклассником. Конец 1950-го года и грядущее начало следующего. Сестра учится в Ленинграде, и я с мамой еду в Питер, чтобы там отгулять свои зимние каникулы. Моя тётя и мама повели меня в Эрмитаж, а через пару дней сестра повела меня в Русский музей.

Эрмитаж на меня большого впечатления не произвёл. Там настолько всего много, что затеряться горошиной ничего не стоит. А в Русском такие женщины экскурсоводы, видимо довоенной закваски, каких я больше никогда в жизни не видел. Когда я потом Валю и сына водил по Русскому музею, я им пересказывал то, что слышал и запомнил пятиклассником.

Живопись русских художников меня околдовала.
Как-то так получилось, что первая картина, от которой я глаз не мог оторвать, и экскурсовод возле неё надолго остановилась и объяснила, что к чему – «Фрина на празднике Посейдона» художника Семирадского. Художником он был так себе, хотя очень плодовитым, и эта его картина осталась бы незамеченной, если бы не его Фрина.

На очень большом полотне много народа, но в центре картины абсолютно голая, лицом и фасадом тела со всеми деталями обращенная к зрителю, женщина необыкновенной красоты. Рядом «Гибель Помпеи». Здесь глубокая идея – трагизм человеческой жизни и поведение разных характеров в этот момент и никакой обнажёнки. Где рука или колено, где лоскуток материи прикрывает то, что должно быть прикрыто, и это нисколько не мешает почувствовать картину.

А у Семирадского кроме красоты женского тела смотреть нечего, но от этого тела взгляд оторвать невозможно, даже мне пятикласснику.
А дальше в музее волшебники – Айвазовский, Куинджи, Левитан. Чему тогда удивляться, что я в Москве посещаю выставки.
На одной из выставок я встретил до этого шапочно знакомую девчонку, и мы с тех пор стали с ней обмениваться информацией и впечатлениями.
 
Однажды встречаю её на институтской территории и с восторгом рассказываю ей о посещении недавней выставки, на которой она ещё не была. А день жаркий. Она в кофточке, на которой совершенно нет рукавов – рука от плеча до пальцев обнажена.  Что именно у нас произошло, я потом вспомнить не мог. Мне казалось, что я коснулся пальцем её голой руки.

Я допускаю, что всё могло быть гораздо серьёзнее. Увлечённый рассказом, я мог провести свою ладонь по её руке от локтя до кисти или от плеча до локтя – ужас какой. Она отпрыгнула от меня, как будто её змея укусила и ужалила одновременно, и с лицом, налитым ужасом и злобой, закричала на меня: «Как ты посмел?! Я не такая девушка! За кого ты меня принимаешь?!».

Моё сознание мгновенно вырубилось, я просто оцепенел, а она ещё долго что-то говорила, но я уже ничего не слышал. Наконец она замолчала – губы её уже не шевелились, но глаза прежней злобой сверкали.
Я развернулся и пошёл от неё прочь.

Прошло много лет. После инсульта я уже не мог пользоваться велосипедом и на дачу ездил на автобусе. Несколько раз от автобусной остановки до поворота на свою дачную улицу приходилось идти рядом с нею. Как же ей хотелось, чтобы я с нею поговорил. Она знала, что у меня красивая невестка, что внуки почти погодки и гоняют по дачным дорогам. Она засыпала меня вопросами, а я отвечал да-нет.

Я понимал, что она дичает от своего одиночества, что она хочет слышать человеческую речь, что она несчастная жертва своей матери, которая с пелёнок внушила ей, что мужчины все сволочи и хотят только одного, но я не мог себя пересилить. Какое-то чувство опасности быть рядом с нею мешало мне.

А с Надей всё не так. Она хорошо знала, на что я способен, а на что нет, к тому же работа общения требует. Надя две рабочих шестидневки выдерживала характер, а потом сама первая заговорила со мной о работе.

Поездка на Оку была в мае, а в августе я решил, наконец, осуществить давнюю мечту – пройти с рюкзаком с одной ночёвкой от Яхромы до Абрамцева, а в напарники пригласил Леопольда Сухарева, мужа нашей знаменитой Риммы – профсоюзного полководца в выколачивании из Министерства денег на строительство детского сада и потом гроза всех снабженцев и строителей при строительстве самого сада.

Мало этого, она потом отыскала на глухой окраине Москвы Валентину и убедила её, что именно она должна будет возглавить этот сад, попутно решив при этом всю мою будущую семейную жизнь.

Леопольд, муж Риммы, мой учитель по лесной охоте за грибами, тоже уникальный человек. У него со студенческих лет обнаружился прочный конфликт с какими-то своими внутренними органами, что сделало его безошибочным оракулом в предсказании непогоды за два раньше, чем об этом оповещала метеослужба. За несколько дней до похода у Леопольда разболелась голова, но непогоду он не предсказывал, и Римма дала добро – наоборот, может поход поможет. Как потом оказалось, она не ошиблась.
Надя узнала о нашей затее и попросила взять её с собой.

Лев Толстой написал в своей жизни одно единственное стихотворение. Переворота в литературе оно не совершило, но одна фраза в нём стала знаменитой. «Гладко было на бумаге, но забыли про овраги, а по ним ходить.» Именно так и случилось с нами.

Неумолимо надвигается позднее вечернее время, а у нас вместо обеда был легкий перекус. Все устали, нам ещё ставить палатку и готовить на ночь глядя настоящий обед – компенсация потерянной энергии, а намеченного ориентира для ночёвки, слияния двух речек в одну реку, нет как нет.

От этого места на следующий день, опять же по карте, можно без напряжения дойти до Абрамцевского музея и показать Наде и Леопольду комнату, в которой Серов рисовал свою знаменитую девочку с персиками. Но всё-таки усталость берёт своё, и я предлагаю привал, тем более рядом ручеёк, с водой на обед нет проблем.

Несколько минут сидим молча, и тут я, совершенно не пьющий человек, изумил своих компаньонов. Я достаю из кармана рюкзака бутылку молдавского «Гратиешти». Вопли восторга оглушили лес. Откуда только энергия взялась.
Выпили по полкружки вина и бодро взялись за работу.
Долго еще, до самой полночи, не смолкали наши воспоминания, рассказы и случаи.

Утром, не прошло и пяти минут пешего хода, как мы пришли к тому месту, где два безымянных ручейка, один из них наш в том числе, слились в один ручей, который на карте уже назывался рекою.

Прошли еще пять минут и встретили двух мальчишек – двух потерявшихся туристов. Они забыли дома компас, и весь вчерашний день шли по солнцу, забыв о том, что Солнце относительно Земли не стоит на месте. Утром после завтрака нашли в рюкзаке компас, но они уже не знали, где они находятся. Пришлось показать и привязать их местности.

Сейчас пешим ходом да еще с ночёвкой в палатке никто не ходит. Другие времена, другие возможности. Но в лес за грибами ходят. Несколько раз мне приходилось выводить старушек из леса. «Да я с детских лет его, как свои пять пальцев, знаю.» Охотно верю, но начиная с некоторого возраста нарушается ориентация.

В лес надо ходить с компасом. Сказки про ориентацию по муравейнику или по веткам ёлки – наглая ложь. Конечно, если ель одиноко стоит на голой просторной поляне, лапник с южной стороны чуть жирнее других. Если же ель с юга заслоняют подруги, а с юго-запада или с юга-востока просвет, её ветки покажут, что именно там юг.

А с солнцем другая история – в полдень оно на юге, а через два часа попробуй высчитать относительно его своё направление. Однажды я в ясный солнечный день девчонку девятиклассницу встретил в пяти километрах от оздоровительного лагеря.  По солнцу шла, а меня любопытство и чёрт занесли в это место.

Девочку с персиками я друзьям не показал. Опоздали на пять минут. Касса закрылась. Друзья не обиделись. Осмотрели избушку на курьих ножках и пошли на электричку. Голова у Леопольда давно перестала болеть. Подтвердилась поговорка – клин клином вышибают, но, к сожалению, не всегда.
Сам факт, что Надя пошла с нами в поход и не боялась ночевать, – значит простила или всё поняла.

На свою свадьбу, которую отмечали в квартире Риммы и Леопольда, я выставил всю свою коллекцию знаменитых грузинских вин. «Ой, у тебя даже «Улыбка» есть», – закричала Надя. «Улыбка» в ту пору очень модное крымское вино.
Конечно, все сразу налегли на вина. Я не выдержал и возмутился. «Черти! Хоть бы раз крикнули горько!». Только тут все вспомнили о своих обязанностях.

Надина свадьба с Толей состоялась через год после моей с Валей.
Мы все в Истре собрались из разных концов страны, и каждая свадьба – свои традиции. На свадьбе Нади все гости должны были рассыпать по комнате однокопеечные монеты, а Надя должна была в переднике и с веником в руках все их собрать в совок. Меня эта традиция, от которой повеяло дремучим домостроем, огорчила. Такой знаменательный день, а Наде такой ерундой заниматься.

К этому времени волею начальства из нашей общей лаборатории, в которой мы все начинали работать, (Игорь и Гета, Лёва Виноградов, Римма и Леопольд, Надя), нас, Славу Самборского, меня и еще четырёх мужиков и четырёх женщин, переселили в другой отдел и в другой дальний корпус. Теперь встречи были случайными и редкими. Но, когда через пару лет у нас с Валей случилось переселение из восьмиметровки корпуса для семейных в свою кооперативную квартиру, помогать нам пришёл Леопольд, а Надя прислала Толю.

 Лет через десять построили десятиэтажный корпус. Нас поселили на четвёртом этаже, а на пятом как раз над нами наша бывшая родная лаборатория. Я частенько туда забегал.

У Нади дочка и сын, и чем старше они становились, тем тревожнее Надя говорила, что дочке надо бы было родиться мальчишкой, а сыну девчонкой. А времена еще были советскими, хотя Советский Союз уже на ладан дышал. К такой переполюсовке, (в электротехнике это означает смену плюса на минус или наоборот), общество, подогреваемое штатными идеологами, относилось резко отрицательно – жиру бесятся, сами развратные и других развратить хотят. Явление, известное с древних веков, но никакой же литературы не было, нигде никакого разъяснения не найдёшь.

Потихоньку, помаленьку, но интенсивно набирая скорость, рассыпался Советский Союз, а у Толи бесконечные ссоры и попытки наставить любимую дочь на «праведный» путь завершились полным провалом. Дочь ушла из семьи и исчезла в Москве.

Развал Советского Союза ощутимо лягнул наше НИИ. Ряд отделов, Толин в том числе, закрылись под ноль.
Толя сколотил небольшую бригаду и занялся дачным строительством. Напряжённая физическая работа с ранней весны до глубокой осени от рассвета до темноты, а тут уже сын подрос с теми же до боли знакомыми отцу проблемами. Сердце у Толи таких перегрузок не выдержало.

Дочери на похоронах не было, в Москве её отыскать не смогли.
Последний раз я видел Надю в годовщину смерти Славы Самборского.  В квартире всё без изменений. Одна комната закрыта – Слава не успел закончить ремонт. Все блюда и очень успешно приготовила Алла, правда ей помогала невестка и Надя.

К этому времени в стране появилась литература о проблемах Надиных детей. Всё, что она смогла достать, она тщательно изучила. Она убеждала меня, что это дефект природы, а я не спорил, я это уже понимал, но значительно позже без связи с Надиным искренним случаем я обнаружил значительное влияние моды на статистику. Раз мода, надо попробовать, а потом это затягивает, может быть не всех, но многих.

Дефекты природы бывают в разнообразных случаях, но дефект природы – это три-пять процентов, десять – уже катастрофа, а мода легко может довести до девяноста пяти. В последние тридцать лет все мужики сначала стали бритоголовыми. Уголовный мир предложил эту моду. Распад Союза им на руку. Они спаяны, у них под рукой команды.

Оглянуться не успели – бритоголовые стали банкирами, предпринимателями, фактическими хозяевами заводов и фабрик. Как им не завидовать, как не подражать, как не стать на всякий случай бритоголовым? Власть, захватывая в свои руки власть, их потеснила. Теперь надо показать, что пуп земли человек другого облика. Теперь в моде бородатые и их уже пруд пруди.

В городе моего школьного детства только про одну женщину шептали, что она не совсем женщина и не совсем мужчина.  Она была нашей соседкой. Голова обыкновенной женщины, а фигура мужская, высокая, плоская. Носит длинную юбку, но курит, зимой и летом в сапогах, работает конюхом. Но никаких парадов и демонстраций она не устраивала. Честно зарабатывала себе на жизнь и никогда ни на что не жаловалась, и ей никто не подражал – моды не было.
А теперь всюду кворум, обязательно на всех постах нужно иметь столько-то таких, потому что они такие.

Ребята! На каждой работе должны находиться такие люди, у которых есть способности, соответствующие данным занятиям, и минимум умения сотрудничать с коллективом. Ни обворожительная улыбка, ни самые длинные уши критерием быть не могут. Поэтому не всякой моде потакать нужно.

Наученная горьким опытом и уже вооружённая знаниями, Надя своему сыну жить не мешала, но сама ушла в религию. Тут тот случай, когда грех осуждать. Как ей иначе хоть на время отвлечься от мыслей, бушующих в голове.

А у Игоря своя трагедия. Несколько месяцев назад он похоронил Гету и ещё не пришёл в себя. Он показывает мне и Вале её фотографии – «Это моя Гета». Ещё через некоторое количество месяцев мы встретили его на городском кладбище. Мы с Валей пришли навестить сына и заметили Игоря. Гета поставила плиту своей мачехе, бабушке своих детей, другой бабушки у них фактически не было. Рядом с бабушкой Игорь поставил плиту Гете, а потом уже дети поставили плиту Игорю.
 
Игорь очень хотел отвезти нас на дачу. Нам отсюда до дачи совсем недалеко, но мы возражать не стали. Это была наша с ним последняя встреча.
Незадолго до моего увольнения лопнула моя почти готовая работа – фирме заказчика срезали финансирование. Меня попросили помочь лаборатории Игоря, а у него в лаборатории – он, Лёва Виноградов и две женщины. Так получилось, что свой первый прибор я делал вместе с Игорем, а последнюю свою работу сделал для Игоря.

Мы уже с Валей жили в Москве, и к нам неожиданно заехал Слава Самборский – привёз премию за мою работу для Игоря. Игорь мог бы этого не делать, я бы никогда не узнал об этом, но Игорь так поступить не мог.
Игорь умер через год после Геты.
Внезапно почувствовал себя скверно. Лёва уже месяц назад похоронен, начальник отдела попросил закончить работу, а потом сразу в отпуск. Через месяц Игорь оформил отпуск, но врачи ему уже ничем помочь не могли, даже в больницу положить не было смысла. У дочери Ани трое детей, муж и своя работа. Надя и Алла то по очереди, то вместе не отходили от Игоря. Игорю хватило отпуска, чтобы рассчитаться с жизнью.

Мне с Валей на его похоронах побывать не пришлось. В его отделе никто не знал, что Игорь со мною связан, а в моём отделе никто не знал, что я связан с Игорем, а Наде и Алле было не до меня. Наверняка думали, что меня оповестят, но этого не произошло.