Домой, в Россию

Году в 98-м я решила пробиваться из Казахстана в Россию. Сын уже стал гражданином РФ и после учебки в Коврове попал в Таманскую дивизию, а потом и во Вторую чеченскую кампанию…

У нас в казахстанском Павлодаре многие тоже засобирались в Россию, а потому в городе расплодились фирмы, обещавшие быстрое получение российского гражданства. Мне подсказали: надо пойти вон в тот бизнес-центр и на втором этаже найти неприметную дверку в почти что чулан, там будет искомая дама. Она, эта дама средних лет, быстро просмотрела мои бумаги и спросила, куда я поеду. К маме в Уральск, что тот же Казахстан, не имело смысла, и я сказала, что тогда к сестре в Мурманск. Дама кивнула, взяла предоплату (совсем немного) и обещала перезвонить мне через день.

Перезвонив, она изложила проблему: ей надо установить связь между нами – мамой, мной и сестрой. Связь пока никак не проглядывается, так как мама вышла замуж и стала Ивановой (условно), сестра тоже взяла фамилию мужа, став Петровой (условно), и поэтому нужны свидетельства о рождении всех троих и два свидетельства о браке. И я пошла давать маме и сестре срочные телеграммы.

В это самое время мама, сидя на табуретке посреди своей уральской усадьбы в обнимку с любимой курицей, размышляла: сегодня – нет, завтра сосед Иван обещал привезти машину хорошо перепревшего навоза; хоть бы, не дай бог, не подмёрзла помидорная рассада, и надо бы прикупить ливерки для бройлеров – они её страсть как любят.

И тут маму от калитки окликнула почтальонка: вам, дескать, телеграмма-молния. Мама охнула и дрожащими руками развернула бланк. Там значилось: мама, к с е р о к о п и р у й такие и такие-то документы и вышли п о  ф а к с у (номер прилагался). Для старушки, все мысли которой были заняты навозом, рассадой и ливеркой, телеграмма была как бы почти что известием с Проксимы Центавра.

Мама побежала по соседям, но все смотрели то на неё, то на телеграмму, не издавая ни звука. Лишь один сосед нашёлся – посоветовал поехать на почтамт, там уж, наверное, знают, что всё это значит. Мама-молодчага прихватила документы, а на почтамте ей даже помогли сделать ксерокопии и послать их по факсу.

Павлодарская дама сказала, что всё в порядке, но нужно ещё выписать старый советский паспорт (к счастью, он у меня был), поскольку в казахстанском – на западный манер – вообще не было регистрации по месту жительства. Для этого с советской паспортиной следовало поехать н а  у л и ц у  Т о р а й г ы р о в а  и там, в  м а г а з и н е  а в т о з а п ч а с т е й, напротив прилавка с запчастями и маслами (чуть наискосок) за столиком будет сидеть женщина, которая и сделает выписку.

Находясь словно бы в кафкианской реальности, я опасливо ступила в царство автозапчастей и сразу увидела женщину за столиком, а вокруг ждущих чего-то мужчин и женщин. Поскольку все хранили молчание и не двигались, я приблизилась к сидящей и тихо на ухо прошептала ей… но женщина на весь магазин гаркнула:
- Что вы шепчете – здесь все такие и за тем же пришли!
Впрочем, после этого просительно, даже почти жалобно взмолилась: нет ли у меня случайно круглой печати? Я сказала, что у меня их даже две – моего рекламно-информационного агентства и одной общественной организации.

- Какое счастье! – всплеснула руками женщина. – Я вас тогда без очереди приму и сделаю скидку. Давайте паспорт.
Она стремительно куда-то убежала и тут же, запыхавшись, вернулась. Мне же следовало поставить круглые печати на многочисленные листки убытия, но только не очень отчётливо, чтобы миграционная служба не разглядела написанного по кругу.

В советском же паспорте был поставлен грязноватый прямоугольный штамп, кажется, какого-то сельсовета. Требовалось вписать туда подходящую дату выбытия и расписаться за якобы паспортистку. Чтобы не повторять свой почерк и подпись, я обратилась к случившемуся у нас дома рокеру Серому (Сергею).
Спустя минуту оказалось, что это последний человек, к которому надо было обращаться с данной просьбой: Серый накорябал что-то страшное с наклоном влево, причём переврал и затем грубо исправил дату, а ручка его нещадно протекла… Но как-то всё это в итоге проканало.

Самое же главное, на форзаце паспорта появилась маленькая картинка с логотипом МИДа России и словами «гражданин РФ», ура!

…Как же долго и с немалой душевной болью я подходила к написанию этого поста! Дело в том, что из Павлодара (примерно 300 тысяч человек населения) к концу 20-го века уехало 100 тысяч, то есть треть всех горожан. Это были русские, украинцы, белорусы, немцы, татары и прочие русскоязычные.

К этому моменту братья-казахи обвалили весь рынок недвижимости, и мы, например, продали прекрасную двухкомнатную квартиру в новом доме всего за 1350 долларов. И это нам ещё повезло: наши знакомые получили за трёхкомнатную лишь 800 долларов, а мама за большую усадьбу с садом, огородом, баней, гаражом, просторным газифицированным домом в Уральске… жалкую тысячу «зелёных».

При этом казахи прямо в глаза нам говорили: «Нечего с н а ш и м и долларами уезжать!» И мы уехали практически голые и босые. Всего же из Казахстана к тому времени уехал миллион одних только русских, да и то которых лукаво вычисляли по окончаниям фамилий на «ов» и «ин». А сколько всего русскоязычных покинули родные места в республиках бывшего Союза? Если кто знает – подскажите.

В этой связи я частенько вспоминаю Анатолия Собчака. В середине декабря 1991-го года мне довелось участвовать в учредительном съезде Движения демократических реформ в Москве. И вот 14 декабря, когда уже свершился распад СССР, на сцену съезда поднялся Анатолий Собчак и встревоженно сказал, что русских в бывших союзных республиках ждёт теперь самая незавидная участь, ждут многие беды и горести. Что тут поднялось! Собчака чуть не растерзали люди по виду азиатской внешности – мол, не бывать этому, никогда не бывать!

Ан как раз бывать, и где был автор знаменитого речения «Своих не бросаем»?
А прочие власть предержащие и тогда говорили, и теперь говорят, как в достопамятной Вороньей Слободке – «как пожелаем, так и сделаем». А нас, глазу невидимых, никто и не думал спрашивать.