Элегия розовой промокашке

«Элегия розовой промокашке-Промокашка, ушедшая в тираж»

Тетрадный лист был прост, как вздох,
Как дверь в продмаге «Продукты»,
Где дядька Зинкин слог был плох,
Но чётки были маршруты.
Я тёте Зине говорил:
«Мне клетку!» — И она кивала.
Мир за витриною застыл,

Где прорубь времени зияла.
В линейку — строчки для бойцов,
В «клетушке» — плен для иксов, игреков.
Ни наваждений, ни ловцов,
Ни глянца супермаркет-векторов.
Пучок бумаги, сшитый скрепкой,
Двойной листок — священный Грааль,

Когда учитель, грозкий цепко,
Вещал: «Достали! Всё, бывай!
Пишем контрольную, ребята!»
И первый вариант у окна,
Второй — у стенки, тормоза,
Вторым списать — увы, не надо,
У них другая ерунда.
А на обложке — Пушкин, Толстой,

Кто вверх ногами — те же деды,
Меняли очертанья, став извечной
Игрой для детской непоседы.
Гимн Союза сзади, таблица умножения,
Или вообще — белый лист, наваждение.
И промокашка! О, промокашка!
Розовая, серая, как промокашка-промокашка,
Её судьба — впитать чернила,

Но чаще — творчества горнило:
На ней мы рисовали «аэровафлю» —
Самолётик, что вафлю напомнил, цацку,

Жевачку, плевок через трубочку в класс,
Пока учитель не увидит нас.
Простые тетради, простые мечты,
Где клетка и точка — основа фаты.

А ныне — о, ужас! О, дивный новый мир!
Где канцелярский рай — как страшный вампир.
Зашёл на днях я в этот магазин,
Где «Канцтовары» — старый исполин.
Сказал я тётеньке (уже не тёте Зине),
Сказал уверенно, как в той блаженной тине:

«Мне десять в клетку, десять в линию, прошу».
И в этот миг я душу потерял свою.
Она взглянула: «Символ, цвет, картинка?
Вам с гербом, флагом? Может, Хелло Китти?
Собачки, котики, гитарная пылинка,
Супермен в лёте, виды конфетти?
А может, с видами родных городов?

Для креатива — много выборов, оков!
Вам двенадцать листов? Иль восемнадцать?
А может, двадцать четыре? Жизни мчаться!
А тридцать шесть? А сорок восемь? Больше?
Есть специальные: для алгебры, где плюсы,
Для химии, где колбы и рефлюксы,

Для физики — с Ньютоном и с добром,
Для географии — с глобусом-шаром,
Для русского — где буквы-витражи,
Для истории — где княжи и пажи!
А по физкультуре?» — ляпнул я, слабея.

«Закажем! — молвила, сомнений не имея. —
Вам ручки? Ручки! Вот, взгляните, стенд!»
И я увидел: пять планет-легенд,
Миллиарды ручек: толстых, гелевых,
Шариковых, ультратонких, смелых,
Для правшей, левшей, для марсиан,
Для тех, кто пишет, словно в туман.

«А обложки? Есть! Стандарт, два-семь,
Три-ноль, поменьше! Вся наша рать
Готова книги в плен забирать!»
И я отпрянул. Боже Всемогущий!
Как выжить здесь? Мир стал невыносимо гуще.
Не просто «Дайте тетрадь» — мольба,
А квест: «Вы чью? С каким лицом? Раба?»

Задолбаешься выбирать меж зол и благ:
Тетрадь с мопсом, тетрадь «обществовед»,
Пекинес на обложке, истории след,
Всё перемешалось: и конь, и человек,
В этом канцелярском аду, навек.
Но самое страшное, горше всех бед,
Трагичней, чем Толстого портрета скелет:
Ни в одной из тетрадей, ни в двадцать четыре,
Ни в сорок восемь, в этом пестром мире,
НЕТ ПРОМОКАШКИ! Нет розовой той,

Безликой подружки, святой, простой.
Не на чем рисовать аэровафлю мечты,
Не пожевать, не пустить слюни в ты,
В трубочку плюнуть, свернув из неё,
Убито творчество, стерто жильё.
Все пути к креативу теперь отрезаны,
Схемы и яйца навек заморожены.

Сидит ученик, в супер-тетради скорбя,
Где каждый лист — как лицо у себя.
С пекинесом, с химией, с видом Кремля,
А в душе — пустота, немая земля.
Компьютерный мальчик, гаджетный раб,

Он промокашки не видел, как баб.
И я шепчу, выходя из дверей:
«Просрали страну. Просрали, ей-ей.
Не в танках, не в нефти, не в лжи новостей,
А в промокашке, что нет у детей».