Баллада о лысых и седых

«Баллада о лысых и седых»

Над портовой таверной «Утопленник» ветер срывал скобу,
Где сходились на спор, кто отчаянней, в полночь, ко дну ко дну.
Там, где пеной морскою пропахла любая доска и судьба,
Начиналась история, странная, словно морская борьба.
И делились они, словно небо с землей, словно день с темнотой,
На две вечных породы, две касты, что созданы Богом и той,
Неспокойной стихией, что в кровь, точно соль, въелась тем, кто ушел
За горизонт, где шторм начинает свой страшный, веселый гон.

Одни были лысы, будто камни, что море веками лизало.
Ни единой волосинки! Но сила в них дикая ржала,
Словно цепь в клюзе, когда якорь срывается в бездну с кормой.
Это те, кто на всем, что плывет, выходил. Кто привык к шторму злой.
Им фарватер — что нитка, и в игольное ушко они проходили,
Не сбавляя при этом оборотов, и черти в воде их любили,
И боялись, наверное, тоже, когда этот лысый, как мяч,
На баке стоял и хохотал, посылая судьбу свою вскачь.

Они швартовались с пол-узла, втискиваясь в самый тесный порт,
Где другой бы разбился вдребезги, превратившись в немой рекорт.
Их стихия — пираты, цунами и рифы, что спят в тишине,
Потому что на лысом, известно, горит все наоборот — на волне.
Это те, кто в глаза урагану плевал, закурив от свечи,

И в аду заказывал воду, чтоб шторм у него на плече
Не стихал ни на миг, потому что для них тишина — это смерть,
Им бы только реветь, грохотать и на всех парусах успеть
Разменять свои нервы на ветер, на соль, на соленую прыть,
Чтобы только шатало, крутило и чтобы во всю эту жуть
Не вмещалась ничья голова, кроме той, что лысой была,
Что все беды и штормы земли, как родные, к себе приняла.

А «вторые» сидели у стенки, седые, как пена у скал.
Каждый нерв их от света и мрака в седом ореоле дрожал.
Это те, кто в море с лысыми ходит. Кто видел их бешеный пыл.
Кто «На Бога надейся» не раз, но и «якорь не брось» повторил,
Когда лысый рубил от погоды, идя на таран злой волны.
Седые — хранители разума, жертвы лихой седины.
В каждом волосе — шрам от ужасной бессонной ночи,

Когда лысый орал: «Руль на борт!», и молнии были лучи,
Освещавшие путь прямо в пасть ледяного дракона,
И вода под кормой закипала от жуткого звона.
Седые считали минуты, когда под ногами — доска,

А вокруг только небо и ад, и надежда на чудо узка.
Это те, кто держал штурвал в скользких, дрожащих руках,
Пока лысый смеялся на мачте, круша все людские страхи.
И от каждого раза, от каждого «чуть не ушли»,
В их висках прибавлялось того, что зовут «сединами земли».

И сидели они в тесном прокуренном зале «Утопленник» тесном,
Лысый — черт, и седой — его ангел, в рассказе совместном.
И налили они по сто грамм, и сказал лысый, чокаясь звонко:
— За тебя, мой седой! Ты — мой берег, надежный и тонкий.
Ты все штормы со мной выносил, ты считал мои беды,

Потому и стал белым, как снег, в середине июля и лета.
А седой покачал головой, улыбнувшись устало:
— Ты, лысый, не понял. Я сед не от страха, не от натиска шквала.
Просто с вами, безумцами, время бежит в десять крат.
И за каждую милю, что ты проскочил, как снаряд,

Я седею не с горя, а чтобы на фоне твоей вечной тьмы,
Было видно: мы были, мы есть, и нужны, и важны.
Ты — отчаянный ход, наша сила, наш вызов и шрам,
Я — твой опыт, что следом идет по волнам и ветрам.

И замолкли они. И таверна вздохнула, как море в ночи.
Настоящий моряк — это лысый. Но седой за него заточит
Каждый миг, каждый гвоздь в палубе, каждую снасть и судьбу,
Потому что вдвоем они держат небесную эту избу.
Где на двух разделен капитанский бессонный штурвал,

Где один бы давно уже в бездне пропал и сгорал,
Но другой, поседевший, как лунная пена вдали,
Возвращает их к жизни с краев обгоревшей земли.
Так и ходят по водам они, этой вечной связкой:
Лысый — с дьявольской, черной, смешной, ледяною подсказкой,

А седой — с теплым светом в груди, что сквозь штормы пронес,
Потому что лысый — матрос, а седой — его вечный вопрос,
На который ответили небом, волной и судьбой:
«Жизнь — это лысый и седой за одной кормой.»