Как в городе N без газет хорошо стало

Утром в городе N осталась только одна газета. И то, не газета, а...

Про город N, как известно, даже в «Губернских ведомостях» писали с оглядкой, потому что, если писать без оглядки, можно такого написать, что потом и не отчитаешься.

А надо вам сказать, что город N в отношении просвещения далеко ушёл. Ещё мой дед говаривал: «В наше время, бывало, одну газету на весь уезд выписывали, и ту читали по складам, а нынче — страсть!». И точно: страсть. К каждому подъезду по три газетчика по утрам прибегало, разносчики кричали так, что глухие просыпались, а зрячие начинали косить, чтобы не видеть этого изобилия.

И каких только газет не было! Были газеты толстые, как купеческие тётки, — в них писали про политику с таким умным видом, что читатель чувствовал себя круглым дураком и оттого выписывал непременно. Были газеты тоненькие, вертлявые — в них печатали романы с продолжением, и обывательницы, не дочитав до развязки, седели раньше времени. Были газеты совсем особенные: «Вестник биржевых сплетен», «Листок для тех, кому за сорок и кто этого не скрывает», «Ежедневный указатель, куда пойти и где не стоять». И даже была одна газета, которая выходила исключительно для того, чтобы ругать все остальные газеты, — называлась она «Критика и критиканы» и имела успех необыкновенный.

И что же вы думаете? В одно прекрасное утро всего этого великолепия как не бывало!

Проснулся город N, протёр глаза, потянулся  к дверной ручке — ан нет. Ни шороха, ни шелеста, ни привычного «У-у-утренние вести! Скандал в благородном семействе!». Тишина стоит такая, что слышно, как у градоначальника в животе урчит от беспокойства.

Вышли обыватели на улицу. Стоят, переглядываются.

— А где же «Новости дня»? — спрашивает один.
— А «Дневник происшествий»?
— А «Торгово-промышленный вестник с прибавлением светских сплетен»?
— А «Литературное обозрение всего, что попало под руку»?

Молчат газетчики. То есть газетчики-то на месте, но стоят с пустыми сумками и лица у них такие, будто они сами только что из номера про скандал в благородном семействе.

— Нету, — говорит почтмейстер, — господа. Закрылось всё.
— Как закрылось? Почему?
— А кто ж его знает. Одни говорят — бумага кончилась. Другие — что чернила замерзли. Третьи —  цензура расстаралась. А по мне так: просто надоело всем. Редакторы переругались, подписчики переругались, и все друг на друга подписываться перестали.

Тут вышел на крыльцо городской голова, человек с большими бакенбардами и малой  сообразительностью, и говорит:

— Господа! Неча горевать! У нас осталась одна газета! Самая главная! Я сейчас её вынесу.

И выносит.

Смотрят граждане — действительно газета. Один листочек, мятый, на серой бумаге, пахнет не типографской краской, а скорее вчерашними щами. Называется: «Официальный листок города N. Единственный уцелевший».

Развернули. Читают.

Первая страница: «Указ нашему городу. Быть посему. Градоначальник подписал. Казенная печать приложена. Больше писать нечего».

Вторая страница: «Объявления.  Потеряна память. Нашедшего просят не беспокоиться, потому что с памятью только лишние заботы».

Третья страница: «Происшествия. За неимением происшествий, сообщаем, что вчера было воскресенье, а завтра будет понедельник. Желающие могут проверить».

Четвертая страница: «Литературный отдел "Проза. Отрывок из романа 'Куда уходят новости'. Глава первая, она же последняя: 'Проснувшись утром, Иван Петрович не нашел ни одной газеты. "Стало быть, — подумал он, — ничего и не случилось". И, успокоенный этой мыслью, повернулся на другой бок и заснул вечным сном'. Продолжение не предвидится"».

И подпись: «Печатать разрешается. Типография закрыта, но этот номер отпечатан на машинке писаря Максимки, за что ему отдельное спасибо».

Стоят горожане, читают, и чем дальше читают, тем больше понимают, что это не газета вовсе.

— Позвольте, — говорит купец Раздолбаев, который без коммерческих объявлений чувствовал себя голым, — где же биржевой курс? Где цены на сало? Где известия из-за границы?

— А нету, — отвечает голова.

— Как нету? Я вчера еще в «Биржевке» читал, что в Париже инфлюэнца, а в Лондоне туман.

— Так то вчера было. А сегодня неизвестно. Может, в Париже уже холера, а в Лондоне — засуха. А может, наоборот. Мы теперь этого не узнаем, потому что связи с Парижем и Лондоном не имеем, а имеем только то, что имеем.

Тут заплакала старая девица Клементина Карповна:

— А где же роман «Сердце не камень, или Любовь в уездном городе»? Я на самом интересном месте остановилась: герой признался героине, а она ему — хлоп! — по щеке. И что дальше? Уехал он или женился? До самой смерти теперь мучиться?

— А вы, сударыня, — говорит голова, — сами придумайте. Можете считать, что уехал. Можете — что женился. Можете даже, что она сама за ним уехала. Теперь всякому своя фантазия — закон.

— Это что же выходит? — вступил либерал Пронырин, человек, который без оппозиционной газеты терял ориентиры в пространстве. — Где же теперь передовые статьи? Где критика существующего порядка? Где обличение взяточников?

— А вы, батенька, сами обличайте, — советует голова. — Выйдите на площадь да и обличайте. Авось кто услышит.

— Так не услышат же! — вопит Пронырин. — Мне надо, чтобы в типографии напечатали, чтобы по почте разослали, чтобы в номерах читали, в клубах обсуждали! А на площади я один как перст — покричу и уйду, и никто не запишет!

— Вот-вот, — кивает голова. — Для того газеты и закрылись, чтобы вы не кричали. А чтобы читали — это уж кому что нравится.

Тут вышел вперед отставной капитан Хлестаков (однофамилец, но тоже врать любил) и говорит:

— Господа! А я, может, без газеты жить не могу, потому что мне теперь не на чем основываться! Я вчера, например, рассказывал, что в «Московских ведомостях» прочитал, будто в Петербурге говорящую свинью показывают. Мне поверили. А сегодня я что скажу? Что в «Официальном листке» написано, что корова продается? Так это и без газеты видно — корова и так на базаре стоит!

— И то верно, — согласились в толпе.

И стали расходиться. А газету эту единственную так и оставили на заборе висеть. Потому что каждый ее прочитал, а унести с собой никто не захотел. Вроде и газета, а вроде и не нужна. Так, документ эпохи.

А наутро снял её городовой для надобности известной — и не стало даже документа.

Прошла неделя, другая. Город N притих. Купец Раздолбаев маялся без объявлений, либерал Пронырин перестал выходить на площадь обличать — его слушали две бабы да собака, Клементина Карповна сама себе роман сочиняла, да на третьей главе бросила — скучно без читателя.

А главное — тишина. Не та, когда всё хорошо, а та, когда и сказать нечего. Прежде бывало: прочитал в одной газете одно, в другой — другое, уже есть о чем поспорить. А теперь спорь не спорь — всё едино.

И забыли бы, да слух дошел до самого Петербурга.

Царь, узнавши, сначала возмутился:

— Как так? В моем государстве все газеты закрылись? Дайте министров!

Прибежали министры.

— Что за безобразие? — спросил  царь и зевнул. — Народ без новостей? А ну как бунт?

— Никак нет, ваше величество, — ответил  старший министр, лицом на битую подушку похожий. — Бунта не будет. Бунт от мыслей, а мысли от газет. Нет газет — нет и мыслей. Тишина и благодать.

— А как же просвещение? — засомневался  царь.

— Просвещение, ваше величество, тоже разное бывает, — вступил министр с бородкой клинышком. — Одно просвещение полезное: знать, что дважды два четыре. А другое  вредное: доказывать, что на самом деле пять, а четыре — это от начальства неправильное указание. Газеты как раз второе и распространяли.

Царь подумал и уточнил с хитринкой:

— А скажите-ка, министры, как там теперь в городе N? Без газет-то жизнь лучше стала или хуже?

Министры переглянулись. Тот, что с подушкой, ответил честно:

— Хуже, ваше величество. Потому что без газеты человек как без зеркала: лица своего не видит, а только догадывается, что оно есть. И от догадок тоска.

— Ага! — обрадовался царь. — Стало быть, хуже!

— Хуже, — подтвердил министр. — Но жители города N об этом не знают.

Царь даже привстал:

— Как это — не знают?

— А так, ваше величество. Чтобы знать, что тебе хуже, надо помнить, как было. А они уже забыли. Неделя прошла — забыли про газеты. Месяц пройдет — забудут, что они вообще существовали. Будут жить и думать, что так и надо.

— А если кто помнит? — не унимается царь.

— А если помнит, тому же хуже. Потому что помнить про газеты, когда их нет, — всё равно что помнить про сахар, когда его запретили. Только слюна течет, а пользы никакой.

Царь почесал в затылке:

— Диковинное дело... Живут хуже, а не знают. И довольны?

— Совершенно довольны, — кивают министры. — Ибо довольство не от качества жизни, а от отсутствия сравнения. Сравнивать не с чем — вот и довольны.

— Ладно, — махнул рукой царь. — Пусть живут как живут. А если депутацию пришлют?

— Не пришлют, ваше величество, — успокоил главный министр. — Чтобы депутацию послать, надо сперва в газете прочитать, что так можно. А без газет они и не знают, что депутации бывают. Сидят по домам, в окна глядят. А в окнах, сами знаете, только погода.

И порешили на том: городу N жить без газет. В виде опыта.

И стало в городе N совсем тихо. Обыватели по утрам друг другу кричат:

— А что нынче в мире деется?

— А Бог его знает. Может, деется, а может, и нет.

— А про нас не пишут?

— Не пишут.

— Ну и ладно. Не пишут, значит, и деется ничего.

И жили так долго. И даже привыкли. И даже находили в этом приятность: нет газет — нет огорчений. Никто тебе не напишет, что у тебя корову украли,  стало быть, и не знаешь, и не горюешь. А корова, может, и украдена, да кто ж про то ведает?

Потому что когда не знаешь, что тебе хуже, тебе и не хуже вовсе. А так, существуешь. И существуешь довольно сносно. Особенно если не с чем сравнивать.